100 поцелуев принцессы

И полетела карусель звонков и смсок, Ночных свиданий у подруги и кафе-эспрессо, И сцена ревности, скандалов, звание подруги И так по замкнутому кругу, Но в итоге всё равно Полюбишь ты его, Такого одного, Такого своего.

Утро выдалось каким-то ебаным. Четверг нагло намекал, что за каким-то хуем мне надо вставать в эту промозглость, проникшую ночью в спальню из-за открытого окна. Немного поразмышляв о целесообразности осени в наших жизнях, я выкатился из-под любимого одеялка прямо с первой сигареткой этого дня в пальцах и пошел в ванную. Вперед, за желанием жить! — Фу, Поттер, ты с ней родился, что ли? — скривился Симус, развеивая рукой дым за мной. — Ответ тебе не понравится. Впереди целый день с его уроками, завтраками-обедами, требующий себя прожить, чтобы вечерочком выдать короночку — встречу с Реддлом. Сегодня мы договорились позаниматься зельями. Реддл настоял на библиотеке, якобы мне нужно начать с теории, но по факту мне поебать с чего начинать, лишь бы это кончилось им. Плескаясь в душе, я прокрутил в башке несколько тактик поведения и привычно остановился на собственной — ебланской, твердо решив быть банально собой. День пролетел быстрее, чем собирался, и вот я уже стою перед зеркалом, натягивая толстовку. Пара штрихов парфюма на самый волнительный случай, и Кен готов. — Как я выгляжу? — повернулся к друзьям. — Как долбоёб, — ответил Рон, мельком взглянув на меня. — Ему понравится. Я замер с открытым ртом, улыбаясь под стать своему настроению. Хотелось что-то сказать, пошутить, но как-то не хватало слов. Как можно что-то говорить, когда голова ясная-ясная, мысли летят так, словно под лучшим кокаином. Как объяснить что чувствуешь, когда каждая клеточка сжимается от предвкушения? Как описать восторг, с которым смотришь на мир, точно зная, что у тебя теперь есть шанс все высказать? И я бегом спускаюсь из своей башни Гриффиндора в библиотеку на втором этаже. Захожу, твердо зная, что попытки одна за другой всегда лучше чем измученный рывок отложенный в мечты. Пусти, свобода, сука, от тебя одни проблемы. Провожаемый настороженным взглядом мадам Пинс смотрю на ровную спину Тома, на блестящую волну кудрей и расправленные плечи, подхожу, не сдержавшись, провожу по ним рукой, наклоняясь к уху. — Меня ждешь? — шепотом. Сажусь напротив. Глядя на полный набор исследователя на столе, вспоминаю, что при мне ни пера, ни тетради. — Само собой. Закатив глаза на мои пустые руки, берётся за книгу и ведёт себя как ни в чём не бывало — листая страницы, ищет что-то среди изображения когтей и всяких растений. Одолжив мне блокнот для пометок, он начинает лекцию с перечисления зелий знания о которых необходимы аврорам для оказания первой помощи. Я слушаю его голос, изображая интерес исследователя, а сам втихаря любуюсь изломом бровей и цветом глаз. Я умею ждать. И выжидаю целых семь минут. — Ты хотя бы слушаешь? — вдруг прервался Том. — Конечно, — я дернулся так, что перевернул чернильницу. Чернила тут же зафакали белоснежную рубашку Тома, в которой он выглядел, как божество. Готовлюсь к пиздюлям. Он почему-то меня за это не хуесосит, а долго всматривается в лицо. После чего вскидывает подбородок. — Тебе же это не надо, — он наклоняется на стуле, чтобы быть ближе. Активно чувствую себя дебилом, который впервые втрескался. — Честно? — тупо спрашиваю я. — Не-е, ври, — серьезно откликается он, колдуя себе Очищающие. — От этого же отношения только крепче становятся. — Я считаю, что в жизни человека есть три главные ценности, — Том захлопнул книгу и отодвинул ее от себя. — Это семья, друзья, и способность держать своё обещание. Хоть мне и не повезло ни с одним ни с другим, людей способных держать свое мужское слово я очень ценю. Ты не производишь впечатление надежного человека, но я всё равно спрошу. Скажи мне, ты способен брать на себя ответственность? — Конечно. — Тогда почему каждый наш разговор ты так всё передергиваешь, что кажется, будто дрочишь. Моё мужское достоинство только что потеряло несколько пунктов. Ахуеваю погуще… …и неожиданно даже для самого себя начинаю злиться. Я столько надежд возложил на эту встречу, а он опять начинает свои графоманские диспуты, мы чё, блять, в нуаре? Я самого себя перевернул, чуть не ебнулся в ожиданиях за эти пару месяцев, но Тому просто насрано на проработку себя, и это я блять здесь самодрочер? Честное слово, я не хотел, но желваки заиграли и меня уже не остановить. Встал я немного резко, отчего стул мой слишком громоподобно для библиотеки упал, а Том немало удивился. Стараясь не психануть, я неспеша обошел стол, придвинул носком кроссовка себе стул и сел рядом с Реддлом. Тот наблюдал с любопытством, мельком оглянувшись на реакцию остальных посетителей библиотеки на произведенный мною шум. Придвигаюсь ближе, закидываю ему руку на плечо и смотрю в глаза, даже не пытаясь спрятать раздражение в своих. — Ахуенно, — говорю негромко, — так я в чс, да? Том так близко, поигрывает бровями, смотрит прямо в глаза, и я чувствую что меня ведёт. — Глаза видели, что руки брали, — тоже шепчет, между нами не то расстояние, чтобы кричать. — Что дальше? Ударишь меня? С кайфом. Я бы и рад ударить, правда. Мне бы стало легче. Зуд этот, под кожей сидящий, возможно, смог бы пройти, а я снова начал бы дышать, как человек, а не как какое-то повернутое животное. Его хотели, его любили, его ненавидели, ему завидовали. Я сам все эти чувства испытывал к Тому в разные периоды времени, а иногда и все сразу, пачкой. — Чемпион мира по выносу мозга, я в ахуе с каким гением дышу одним воздухом, — наклоняюсь к нему ближе, он кладет мне ладонь на грудь, останавливая. От этого жеста, от тяжести его руки на моей груди, от ее тепла исходившего сквозь мою футболку злость на него ушла, словно он впитал ее, но напряжение осталось, плавно приобретая приставку «интимное». Его близость помогала и мешала одновременно. Тяжелый парфюм Реддла с ноткой немножко токсичной мрази туманил голову, карий взгляд манил и дурманил, но я собрал всю свою выдержку в кулак. — Вот учился ты в своем Дурмстранге — как же жить тогда было приятно, — вкрадчиво продолжил я, захватывая его запястье пальцами. Косточка так выпирает, будто сейчас сломается. Пальцы длинные, белые, наверняка со вкусом декаданса. — Сначала ты действительно не рассматривал меня, я верю, но от тебя давно уже не слышно правды. Не знаю, глазам ты своим не веришь или чувствам, только пиздишь ты, Томми. Я тебе нравлюсь, и ты сам на себя за это обижен. Хватит тасовать, сдавай. — Злиться гораздо проще, чем признать что ты мне нравишься, — Том опустил глаза, но не отодвинулся, а я в ахуе и подавно. Щас Вселенная схлопнется. Меня колпачит, или мне только что сейчас ответили взаимностью? — Понял, чтобы достать из тебя искренность, надо пожрать асфальта и запить кипящей кровью девственниц, — выдавил я и облизал пересохшие губы, стараясь улыбнуться. Том на шутку не ведется. Вместо этого он смотрит в глаза и в меня устремляется само смирение и кротость. Теперь еще тяжелее, чем было вечером и сегодняшним утром, потому что Том — такой вот спокойный, тихий, осторожный в словах Том — никак не вяжется с тщательно выстроенным в голове образом. Осторожно касаюсь рукой его щеки. У меня в башке начинает играть какой-то саундтрек из бандитского фильма восьмидесятых, одно неверное движение и мне отстрелят руку к хуям. — Это пройдет? — спрашивает Том, не отрывая от меня взгляд и не пытаясь уйти от прикосновения. Не надо быть гением, чтобы понять о чем именно он говорит. — Надеюсь, что нет, — как под кайфом отвечаю я. — Я сам в этом новичок, — опускаю взгляд на его губы. — Дичь полнейшая, но затягивает… Ебать, какое же оно живое — это мгновение, оно такое, словно все песни про него, оно дышит, в отличие от меня. Затаив дыхание, сокращаю последние несколько сантиметров между нашими губами и целую Тома. Целую так словно вмазываюсь, словно это все что я от этой жизни хотел когда-либо, целую и понимаю — так и есть. Его губы прохладные и мягкие, красивые даже наощупь, с первой секунды любимые, уникальные. Эти губы мне отвечают. Теряю к хуям крышу, хватаю Тома за талию, сажаю на стол, краем уха подмечая, как на пол падают эти зельеварческие книги. Руки Тома на моих плечах, его запах везде, прижимаю его к себе, притягивая за бедра. Поцелуй глубокий, эрекция флэш рояль, выдержке пиздец. Мои руки ныряют под его белоснежную рубашку… — Молодые люди вы вообще в своем уме?! Блять. Том распахивает глаза и разрывает поцелуй. Мы обмениваемся шокированными взглядами, вспоминая, что мы в ебучей библиотеке. Я делаю шаг назад и поворачиваюсь к разъяренной мадам Пинс, Том соскакивает со стола, поправляя рубашку и волосы. — Извините, — ослепительно улыбаюсь я старухе, что кажется, близка к тому, чтобы кинуть в меня Непростительное. — Мы уже уходим. Хватаю Тома за руку и тяну к выходу, но замечаю, как тот оглядывается по сторонам со смущенным видом, и вижу, что на нас в шоке смотрит половина студентов, которым посчастливилось посетить библиотеку именно сегодня. У меня вырывается смешок, который тут же подхватывает Том, скорее истерически, чем весело. — Хейтеры, что с ебалом? — усмехаюсь я и со стуком зубов закрываю рот ближайшего студента, проходя на выход с Томом на буксире. И не слушая, что кричит нам вслед царица библиотеки, мы вывалились в двери и побежали по коридору. — Ты понимаешь, что нам пиздец? — нервно смеясь, спросил Том на бегу. Какой чудный истерический голос, и добиться-то легче лёгкого. Просто песня. — Да с хуя ли загуляли? — я обнял его за плечи, переходя на шаг. — Не бойся, солнце, от всех защищу. — Какой же ты всё-таки придурок, — с улыбкой покачал головой Том и отмахнулся от моей попытки поцеловать его в щеку. — Понравился? Можешь оставить себе. Их боялась социофобия.