7. Не все под силу золотым рукам
28 января 2024 г., 17:41
На той стороне юэлянмэнь оказалась все та же ночь, и так же неумолчно пели цикады, и те же звезды горели в черноте неба. Но воздух был напоен иными ароматами: здесь витали запахи свежего хлеба и пищи, откуда-то пахнуло навозом, сеном и даже вином, а к стрекоту цикад примешались звуки живого поселения: где-то кричал младенец, сонно квохтали куры, слышалось похрюкивание свиней, совсем рядом громко забранилась женщина, ругая какого-то Сышу за пьянство, ей приглушенно и оттого неразборчиво ответил мужской голос с отчетливыми виноватыми нотками.
— Идемте, молодые господа, время уже позднее, моя госпожа хоть и привыкла ложиться за полночь, встает рано. Не хотелось бы отнимать драгоценные сяоши ее сна.
Синчэнь встрепенулся, уразумев, что это он виноват: сам замер на месте, а Цзычэня ведь он вел, так что тот тоже остановился.
— Простите, господин, конечно. Ведите.
Синий фонарик-светлячок снова поплыл вперед, почти не высвечивая фигуры их провожатого, отвлекая от нее и не давая привыкнуть к темноте. Так что Синчэню не оставалось ничего другого, кроме как идти за этим светляком, стараясь не споткнуться: что у него под ногами, он тоже не видел.
Потом что-то тихо скрипнуло — и в глаза ударил живой свет, настоящий — от горящих перед входом на лан каменных фонарей и свисающих с крыши у дверей изящнейших кованых фонариков в виде цветов. Они вошли в нэйюань, его углы тонули в темноте, но где-то слышалось журчание воды, наверное, в ручье или фонтане, и шелестели листья деревьев, а еще оглушительно пахло сушеными целебными травами.
Их проводник поднялся на лан и деликатно стукнул по двери.
— Входи, А-Нин, — тотчас откликнулся из-за двери строгий женский голос.
— Цзунчжу, я привел гостей.
— И они пусть входят.
Проводник толкнул дверь, чуть поклонился:
— Даочжаны, прошу вас.
***
Цзучишоу оказалась миниатюрной женщиной, очень красивой, словно с картинки, изображающей небожительниц, только ее прекрасное личико портила гримаса усталости и некоторого высокомерия. Но говорила она достаточно доброжелательным тоном, хотя и вещи, от которых трескалось и кровоточило сердце Синчэня. — Слишком много времени прошло, изменения необратимы. Все, что я в силах теперь сделать — убрать ороговевшие ткани, причиняющие вашему другу страдания, и залечить повреждения. Цзычэнь рассмеялся хриплым каркающим смехом, не говоря ни слова, и это еще большей болью полоснуло по душе Синчэня. Тем неожиданнее стали для него следующие слова госпожи Цзучишоу: — Но если не могу помочь я, есть шанс, что может помочь мой брат. Если вы ему понравитесь, если его заинтересует эта идея. — Ваш брат? — изумился Синчэнь. Он лихорадочно перебирал в памяти все, что только слышал о последних из клана Вэнь. А слышал он только об одном брате — Вэнь Цюнлине, которого вроде как убили на тропе Цюнци и который волей Ушансе-цзуня стал лютым мертвецом, а после — первым в мире лютым мертвецом с пробужденным сознанием и разумом. И как этот разумный лютый мертвец мог бы помочь его дорогому другу, Синчэнь просто не мог себе представить (и представлять отказывался — Цзычэнь ведь не пойдет на что-то, что запятнано использованием Мо Дао!). — Я говорю не об А-Нине, — фыркнула целительница. Синчэня пробрало запоздалым ознобом: так вот кто вел их от Цзиньши! Впрочем, какая разница? Уже ведь привел, и ничего, даже отдаленно приближающего их проводника к привычному облику лютого мертвеца, Синчэнь не заметил, хотя и не видел его лица, только глаза. Впрочем, и глаза Вэнь Нина не казались мертвыми бельмами... Синчэнь совершенно растерялся и не знал, что ему думать. — О ком же, госпожа? — Узнаете завтра. Сегодня уже слишком поздно. А-Нин проводит вас в гостевой дом, а утром отведет к сяоди. Им пришлось подчиниться, день был действительно утомителен — не столько физически, сколько морально, Цзычэнь, опоенный обезболивающими и успокоительными пилюлями и эликсирами, уже почти засыпал сидя, так что приказ госпожи Цзучишоу оказалось выполнить легко. Устроив Сун Ланя в постели, Синчэнь и сам лег, но сон немедля бежал от него, словно злокозненный дух от священных сутр. Поворочавшись около сяоши, Синчэнь поднялся, набросил на плечи дасюшен и тихонько выбрался из отведенного им сянфана, пошел на голос воды. Сейчас, когда были погашены все фонари, его глаза привыкли к темноте, а взобравшаяся на небо чуть-чуть погрызенная Лунным Зайцем луна давала довольно света, чтобы он различал выложенные плоскими камнями тропинки, петляющие между кустов и деревьев, и обложенное такими же камнями русло ручейка, прихотливо извивающееся в северной части нэйюаня. Здесь, на берегу, лежал крупный, словно выглаженный огнем, камень, похожий на дяньтоу — должно быть, кто-то из обитателей этого поместья любил медитировать на воду. Синчэнь подумал, что и ему не помешало бы погрузиться в медитацию и успокоить сердце, ему сегодня крепко досталось. Он чувствовал себя виноватым, но — был ли? Если рассудить здраво, в дело клана Чан они тогда вмешались с Сун Цзычэнем вместе, вместе же и схватили Сюэ Яна. Но этот тигр-людоед в людском обличье отчего-то счел своим главным обидчиком именно Сяо Синчэня, учуял его слабое место и не погнушался использовать удар по Сун Ланю как месть Синчэню, прекрасно поняв, что в нападении на храм Байсюэ даже сам Синчэнь будет винить себя. Но... за что? За что ему было себя винить? — Вам не спится, даочжан? — тихо прошелестело сбоку, Синчэнь, так и не сумевший войти в медитацию и отрешиться от тяжелых мыслей, слегка вздрогнул и обернулся к выступившему из теней деревьев мертвецу. — Простите, я никому не хотел помешать... — Вы не помешали. Я не нуждаюсь во сне и часто прихожу сюда подумать. Буду рад поделиться с вами своим любимым местом. Синчэнь заметил: наедине с ним, в ночной тишине, Вэнь Цюнлинь перестал использовать формальный тон. А еще — снял свою вуаль. Лунный свет высветлял и без того мертвенно-бледную кожу, а тени у глаз делал гуще, придавая чертам юноши еще большей резкости и жути, а тонкие черные прожилки, расчертившие виски и шею, не позволяли забыть, что он давно мертв. — Простите... Как я могу вас называть? — спросил насущное Синчэнь. — Сейчас наш клан носит син «Ин», как «тень». А меня все называют Нином. — Ин Нин? — попробовал имя Синчэнь, «мирная тень» — это звучало... правильно? — Мое имя Сяо Синчэнь. — Здесь слышали о вас, Минъюэ цинфэн, — в голосе Ин Нина слышалась улыбка, которую, к сожалению, не могло выразить его застывшее лицо. — О, прошу вас! — смутился Синчэнь. — Просто по имени. Я был бы признателен. В обители Наставницы мы не придерживались формальностей, называя друг друга просто братьями и сестрами... — горечь и сожаления кольнули и без того болящее сердце. — Вы вправду были учеником Баошань-саньжэнь? — теперь в голосе Ин Нина проскользнуло любопытство и еще какое-то неопределимое чувство. — Я сбежал от нее, — с горьким смешком признался Синчэнь. — Был глуп и наивен, думал — принесу этому миру добро... — Вам поговорить бы с диди... Надеюсь, завтра вы его заинтересуете, — туманно высказался мертвец. — А теперь идите-ка спать, Сяо Синчэнь. Принести вам снотворного отвару? От снотворного Синчэнь отказался. Травы не решали его проблем — лекарскому искусству, увы, не все было подвластно.
