Пепельное солнце для ласковой луны

      Долина Юйхэ была сама по себе местом чудесным и исполненным благодати, но так уж повелось с того времени, когда Синчэнь стал себя осознавать — почти что с самого своего попадания в обитель Баошань-саньжэнь — что для него никакие природные богатства и красоты не могли сравниться с сокровищами, которые он видел в душах людей.       Новообретенный язвительный голос в душе тут же поправил: «Хотел видеть!», и Синчэнь вынужденно с ним согласился. Да, он хотел видеть в людских душах лишь их свет, закрывая глаза на тьму. Все уроки Наставницы не смогли научить его этому, а вот несколько крайне жестоких и болезненных тычков, полученных в дольнем мире, наконец заставили раскрыть глаза и принять очевидное: чистых нефритовых душ не бывает. Даже у детей.              Ин Юань здесь, в долине, был единственным ребенком своего возраста. Были подростки и почти ровесники самому Синчэню, были младенцы от новорожденных до двухлеток, но ровесников А-Юаня не было ни одного, и потому он, привычный общаться со взрослыми, порой заговаривал так же как они, а мыслил, похоже, и вовсе не как дитя.       Синчэнь довольно скоро уяснил причину такого разрыва в возрасте детей долины, и это не принесло ему добрых переживаний. Он узнал и то, что А-Юань в своей родной семье был не самым старшим и не самым младшим ребенком, и теперь гадал, помнит ли мальчик о погибших братьях и сестрах? Как оказалось — да, помнит.              В поселении был свой маленький храм. В отличие от прочих домов, которые, как уже знал Синчэнь, были выстроены задолго до того, как клан Ин здесь поселился, он был совершенно новым, за прошедшие в долине годы камень стен не успел потемнеть или обрасти мхом, деревянные части все еще ярко алели, выкрашенные киноварью, или нежно золотились под лаком. Большим это строение не было, но и маленьким Синчэнь его бы не назвал. Видно было, что к постройке приложили руки все обитатели долины. Ну, разве что, кроме Ин Шанхэ, да и тот не участвовал лишь по причине физической невозможности: когда строился этот храм, шичжи Синчэня еще не обрел своих железных журавлиных ног.       Синчэнь видел храм снаружи, но внутрь по понятным причинам не совался. И не сунулся бы и сейчас, если бы не А-Юань. С раннего утра, хмурого и выплакивающегося дождем над теряющей последние краски осени долиной, мальчик озабоченно метался между комнатами отца и лекарским покоем, пока глава Ин не отловила его за ухо:              — А-Юань, прекрати нервничать. Ничего страшного не случилось, все как всегда. Я присмотрю за твоим отцом, а ты вспомнишь о своей обязанности и отправишься наводить порядок перед возжиганием огня для него.              Синчэнь, тоже волновавшийся о шичжи, и потому совсем не случайно ставший свидетелем этого туманного поручения, тихонько кашлянул и спросил, когда глава Ин обратила на него внимание:              — Возжигание огня? Ох, прошу простить, я не хотел влезать, просто...              — Все в порядке, даочжан Сяо. Это традиция нашего клана. В ночь перед днем рождения каждого члена клана его семья и друзья приходят в храм и зажигают свечи. Чем их больше, тем лучше — предки будут видеть, что у их потомка много близких, готовых согреть его.              Синчэнь удивленно распахнул глаза: он никогда не слышал о такой традиции! Ни Наставница, ни люди дольнего мира, ни дорогой друг не рассказывали ему ни о чем подобном. Женщина поняла его мысли, наверное, они отражались в его лице иероглифами размером с чжан, потому что усмехнулась и кивнула:              — Это новая традиция. Ее придумал сяоди, и все поддержали.              — И это... возжигание... Оно будет для шичжи?              — Да. В седьмой день шуанцзян все, кто живет в Юйхэ, отправятся в храм и зажгут для него свечи.              Синчэнь не думал слишком долго, выпаливая свою просьбу сделать для шичжи то же самое. И помочь А-Юаню с уборкой храма он тоже вызвался сам. И вот — стоял внутри, рассматривая простое, но изящное убранство храма, сознательно пока не обращая взгляда вперед, к алтарю. Лишь рассмотрев изящную резьбу на колоннах (цветы и травы у оснований, солнечные лучи над ними и ничего сверху, словно небеса пусты для этих людей), легкие гроздья фонариков, расписанных сутрами, кованые подсвечники в виде стволов и веток бамбука, Синчэнь наконец перевел взгляд на алтарь. Тоже деревянный, резной, в тех же мотивах: травы, встающее солнце над ними. А на алтаре — единственная, но огромная табличка из персикового дерева. И много, ох как много имен!              — Папины отец и матушка здесь тоже есть, — тихонько пробормотал А-Юань. — Вэй Чанцзэ и Сяо Цансэ. Даочжан Сяо, вы с ней были родичами?              Синчэнь чуть качнул головой:              — Не по крови. Сяо — фамилия нашей Наставницы. Мы, ее воспитанники, по большей части сироты, не знавшие или не помнившие своих родителей. Те, кого Наставница приводила к себе уже более-менее взрослыми, сохраняли свои фамилии, а вот мы с шицзе их просто не знали. Поэтому и стали Сяо. Шицзе я сам никогда не видел — она ушла из обители Наставницы еще до моего рождения, не то что до попадания туда, все, что я знаю о ней — я знаю лишь со слов Наставницы и других воспитанников и наставников. Хотел бы я знать больше, чтобы поделиться с твоим отцом, но увы.              — Папе никто никогда не рассказывал о его родителях, — с неожиданно взрослой горечью Юань посмотрел на табличку. — Словно эта тема была под запретом там, где он жил, в ордене Юньмэн Цзян.              — Откуда ты знаешь? — удивился Синчэнь. Все же вряд ли о таком говорили ребенку, тем более — шичжи, старающийся оберегать своего приемного сына со всей доступной ему журавлиной заботой.              Юань покосился на него с явственно различимым насмешливым недоумением:              — Даочжан Сяо, вы словно с Луны упали! Подслушал, конечно! Взрослые иногда думают, что дети ничего не понимают и не запоминают. Но я помню все.              — Все-все? — не поверил Синчэнь.              — Я помню маму и сестриц, и младшего братика — он тогда только-только родился... Отец... Не Ин Шанхэ, мой родной отец — он не успел увидеть сяо Бао... Помню, когда он и бофу уходили, отец попросил меня присматривать за сестрицами и беременной мамой. В шутку, конечно, он же не знал, что я запомню это. Мне было чуть больше года от рождения, я только научился ходить и долго цеплялся за папины ноги, не желая его отпускать... Я не исполнил его просьбы, конечно, как бы я мог?              Синчэнь, чувствуя, как перекрывает дыхание горячий ком в горле, шагнул к мальчику и крепко обнял, прижимая к груди. Как бы он мог противостоять взрослым, тот малыш — едва ли переживший свой третий новый год? А Юань продолжал, глухо и почти спокойно:              — Когда вернулись бофу и гуму, но не вернулся мой отец и еще многие, уходившие с ними, мы узнали, что война закончилась и ордена Цишань Вэнь больше нет. А потом в нашу деревню пришли солдаты в одеяниях с золотыми пионами, и нас, словно скот, согнали в кучу. Велели собрать только самое необходимое. Сказали, что эта земля отныне принадлежит не нам — «вэньским псам» — а ордену Ланьлин Цзинь. А нам, от доброты души главы Цзинь, выделен клочок земли где-то рядом с Илином. Гуму тогда сказала, что это ничего, мы сможем прожить и там, начнем все с начала. Было тяжело — сперва идти туда, долго и под конвоем цзиньских солдат. Мама и сяо Бао заболели... Они не добрались до Ганьцюаня. Их могилы где-то в безымянном лесу, и над ними никто не проводил поминальных обрядов.              Синчэнь уже не мог сдерживать слез, но не отпускал мальчика, молча слушая.              — У меня остались только сестрицы Мэй и Цуй. И бабушка. Она не бабушка нам, конечно, а цзэнбоцзуму, но... Это не важно, она просто бабушка. Мы жили вместе, было нелегко, но мы жили. Пока снова не пришли эти... с пионами. Гуму не было в деревне, ее тогда как раз куда-то увезли, она ведь великий целитель, вот и возили то туда, то сюда. Собака на поводке.              Синчэнь задохнулся от того, с каким пониманием и горечью этот ребенок произнес последнюю фразу. Да, он все понимал, этот маленький стойкий журавленок.              — Бофу пытался защитить нас... Бабушка говорила ему: «Не лезь, пусть возьмут пару стариков, которым все равно помирать не сегодня-завтра», но бофу, если уперся, не сдвинешь. И тот Цзинь, что все кричал на него, разозлился в край. Нас снова согнали всех, сковали какими-то заклинаниями и талисманами, и погнали... Кто в чем был, без припасов и теплой одежды. До ущелья Цюнци дошли не все. И там... Я помню, но я не хочу вспоминать. Там остались мои цзецзе, и еще многие. Там умер бофу. А потом пришел папа и с ним гуму и Лань-гэгэ. И мы снова оказались в пути, но теперь о нас хотя бы заботились. Потом был Ланьлин, а потом — Гусу. Папа, проследив, чтобы нас больше не обижали, позволил заклинателям в бело-синем забрать себя... А дальше вы знаете, даочжан Сяо.              Синчэнь знал, а теперь и понимал, откуда об этом известно А-Юаню — наверняка тогда он тоже тихонечко подслушивал рассказ шичжи.              — Знаю. А отец знает, что ты все помнишь?              Юань отстранился, глянув на него сухими, чуть покрасневшими глазами, кивнул:              — Я ничего не скрываю от папы, никогда.              Чудесный ребенок. Впрочем, все люди в этой чудесной долине были ей под стать. Они и были самыми большими чудесами Юйхэ, может, именно они и делали ее такой, особенной?              — Давайте уже убираться, а то гуму отругает за зазря потраченное время, — фыркнул Юань и первым взялся за тряпку.              Синчэню ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.