Пепельное солнце для ласковой луны

      Помогло ли возжигание огня, или неиссякающая любовь к жизни и взятое на себя, но еще не исполненное обязательство, но Ин Шанхэ поправился довольно быстро. Может, поспособствовало тому еще и то, что слякотно-сырой шуанцзян сменился холодно-хрустальным лидуном, а сухой холод Ин Шанхэ переносил гораздо лучше, нежели промозглую сырость. Он, конечно, больше не мог долго находиться в своих пещерных мастерских, и все необходимое ему для работы Ин Нин перенес в дом в долине, а пещеру закрыли от непогоды затянутыми кожей рамами и дверями.       Теперь, когда Сяо Синчэнь уже знал и видел, как выглядит его шичжи, Ин Шанхэ выходил к трапезе вместе со всеми, и это было нелегкое испытание для Синчэня. Он понимал, что жалости мужчина не приемлет, не испытывал брезгливости или иных подобных чувств, видя, с каким трудом дается тому самое обыденное, казалось бы, действие, заставляя есть медленно, после каждой порции пищи прикрывая обезображенный и почти лишенный губ рот ладонью. Но сжигавшее душу Синчэня сострадание становилось невыносимо острой приправой к еде. Глядя на странные, в чем-то действительно напоминающие птичьи, движения, которые Шанхэ приходилось делать, чтобы выпить глоток чаю, Синчэнь гадал: сможет ли госпожа Ин помочь ему, или его шичжи обречен теперь до конца жизни на это?              Набравшись смелости, Синчэнь подошел с этим вопросом к госпоже Ин. Та фыркнула, словно сердитая кошка:              — Если мне удастся убрать эту мерзость из его костей...              Но Синчэнь не услышал достаточно уверенности в ее словах, да и глаза госпожа Ин слегка отвела, так что он продолжил расспросы, чтобы выяснить: вбитое раскаленным тавром в самые кости заклятье за четыре года не смогла растворить даже темная ци. Лань Ванцзи, к сожалению, смог объяснить лишь самые азы построения заклятья, но в печати тавра использовалась какая-то иная схема. А в библиотеке Гусу Лань он отыскать ничего не смог — то ли именно этот раздел сильнее прочих пострадал от пожара во время нападения Вэнь Сюя, то ли знания хранились где-то еще, как бы не в личной библиотеке главы клана, куда у Хангуань-цзюня доступа не было. Сам Ин Шанхэ, к сожалению, не смог бы применить свои методы изучения к себе же и увидеть структуру заклятья духовным зрением.              — О, но я могу! — воскликнул Синчэнь и сконфуженно умолк, когда Цзучишоу снисходительно кивнула:              — Я тоже, даочжан Сяо. Но ближе к разгадке это меня не делает. Структура печати многослойная, и, к сожалению, когда мне пришлось удалить ее часть, чтобы сяоди мог хотя бы разжать челюсти, это не помогло разрушить ее всю, как это обычно случается с подобными построениями. Тот, кто ее создал, был гением. Злобным и жестоким, но гением. Ханьгуан-цзюнь считает, это была Лань И.              — Лань И? Лань И!              Синчэнь пришел в странное состояние одновременно и воодушевления: Наставница довольно много рассказывала о заклинателях своего поколения, а с единственной женщиной-главой клана того времени она была знакома лично; и расстройства, так как Сяо Баошань считала Лань И прекрасной женщиной и как-то даже обмолвилась, что они были в весьма близких отношениях. Было едва ли не неприятно услышать такое от потомка этой без сомнения великой заклинательницы. Но потом он вспомнил, что у людей дольнего мира тысяча лиц, сменяющихся, словно маски на празднике Духов, и нежный возлюбленный юной жены может оказаться жестоким рабовладельцем, равнодушным и жадным чиновником и прекрасным поэтом или художником — и все это одновременно. Ничто не мешало Лань И показывать своей близкой подруге одну маску и сбрасывать ее, надевая совсем иные, покидая ее! Гениальность Лань И и ее способность мыслить гораздо шире привычных рамок Наставница отмечала особо, при том зачастую сравнивая с шицзе Цансэ. Но насколько успел узнать Синчэнь, в дольнем мире шицзе прославилась отнюдь не своими изобретениями, а именно как боевой заклинатель. Ее стезю, сам о том не ведая, продолжил ее сын. И ему Синчэнь очень хотел помочь.              — У Наставницы были некоторые ранние наработки Лань И. Я изучал их, но мне потребуется уйти в глубокую медитацию, чтобы все припомнить точно и нигде не ошибиться. Возможно, это поможет? — предложил он.              Ин-цзунчжу ухватилась за идею обеими руками, так что уже на следующий день освобожденный ото всех своих обязанностей Синчэнь отправился медитировать в отдаленный домик на краю бамбуковой рощи, где бы его никто не потревожил.       

***

      Чего Синчэнь не предусмотрел, решаясь на глубокое погружение в свою память — это тоски и вины, которые с новой силой набросятся на него, стоит только увидеть все, что потерял: соучеников, учителей, Наставницу... Свою личную маленькую хижину, где ему было позволено увешать все стены портретами тех, кого он рисовал каждый свободный фэнь... Свой, лично посаженный куст дуцзюаньхуа, в сезон сяомань покрывавшийся ароматными розовыми цветами... Последние споры с Наставницей и ссору, положившую конец его пребыванию в обители, тоже.       С огромным трудом затолкав все эти ранящие воспоминания в дальние уголки сердца, он усилием воли погрузился глубже, вспоминая уроки Сяо-сяньши, бамбуковые свитки, побелевшие от древности, с выцветшими знаками, рукописи, которые Наставница доверяла ему переписывать, потому что его каллиграфия была лучшей среди воспитанников. Заставил себя вглядываться глазами своей памяти в написанное, в начерченные схемы, в знаки печатей.       Он не мог быть уверен, но очень хотел бы верить в то, что Наставница, узнай она о том, для чего ему нужны эти знания, одобрила бы — в конце концов, она никогда не говорила, что держит в сердце гнев на своевольно сбежавшую с горы ученицу, может быть, и ее сына приняла бы, если бы знала, что случилось с шицзе?       Вопреки распространенному заблуждению, Бессмертная не была всеведущей. У нее не было никаких артефактов или заклинаний, чтобы отслеживать талантливых сирот или тех, кто решил уйти с горы. Просто раз в несколько лет, иногда — в десятки лет, Наставница сходила в мир, путешествовала, не раскрывая своего имени, пополняя знания и библиотеку горы, и возвращалась — с одним или двумя новыми воспитанниками. Им ни в чем не отказывали, учили, кормили и одевали одинаково всех, лишь одно условие оставалось неизменным: уходя с горы, воспитанник Бессмертной не мог вернуться — никогда. За все века существования обители ее покинули только трое, и одним из них был он — неблагодарный, заносчивый и самоуверенный болван!              Синчэнь мог бы корить себя еще долго, если бы не вспомнил, где живет сейчас. Что, если бы он не ушел? Что было бы тогда?       Может быть, пути Сюэ Яна и дорогого друга Цзычэня не пересеклись бы вовсе, и благородный даочжан Сун продолжал бы охотиться на монстров и злых духов, принося славу своему родному монастырю. Может быть, он точно так же ввязался бы в расследование и схватил преступника в одиночку и поплатился бы жизнью, как и все его братья в Байсюэ. И уж точно сам Синчэнь никогда бы не повстречал всех этих прекрасных людей из долины Юйхэ, никогда не узнал бы о своем шичжи, не познакомился бы с А-Юанем, Ин Нином, тетушками и дядюшками, юношами и девами клана Ин. Жил бы себе на Незримой горе, постигал мудрость и медитировал до бессмертия... Чувствуя глубоко в сердце неясную тоску и заталкивая ее еще глубже, пока та не обернулась бы однажды сердечным демоном?              — Нет, Наставница, я не буду сожалеть о сделанном выборе, — хрипло после долгого молчания выговорил Синчэнь, и слова его заклубились в воздухе облачками пара.              В Юйхэ пришла зима.