Ненавистная любовь

Юстас сидел на холодном каменном полу, прикованный цепью к стене, и не знал времени — ни дня, ни ночи. Вениамин входил без предупреждения, словно тень, и каждый его шаг отзывался болью в мышцах парня ещё до того, как начались истязания. Веселов любил шутить над ним. Подносил к губам миску с горячим бульоном, давал вдохнуть аромат мяса, а потом выливал прямо на пол, смеясь, как ребёнок. Голод сделал Юстаса слабым, но Вениамин не позволял ему умереть от голода — просто держал на грани. Иногда он бросал ему куски хлеба, размоченные в воде, чтобы тот лизал их с пола, как собака. А если Юстас отказывался, удары следовали немедленно — жесткие, ритмичные, со знанием дела. Вениамин обожал холод. Он оставлял Вернадского голым по пояс, пока в подвале свистел ледяной ветер. Обливая его водой из ведра, он наблюдал, как кожа покрывается мурашками, как зубы стучат, как тело начинает дрожать в беспомощных конвульсиях. Иногда он подходил ближе, клал ладонь на плечо пленника и говорил почти ласково: — Вот так вот, Юстас. Привыкай. Это только начало. Больше всего Веселову нравилось видеть страх. Он запирал Юстаса в деревянный ящик, размером чуть больше гроба, на часы или даже на целые сутки. Сначала Юстас кричал, бил руками по крышке, просил выпустить. Потом голос садился, и оставалось только тяжёлое дыхание и всхлипы. Каждый раз, когда Вениамин открывал ящик, он видел в глазах Юстаса нечеловеческий ужас — и это доставляло ему удовольствие. Иногда он приносил инструменты. Маленькие, острые, блестящие. Они лежали на металлическом подносе, и Вениамин перебирал их с задумчивым видом, будто художник перед картиной. Он втыкал иглы под ногти, медленно, с чувством, наблюдая, как Вернадский корчится, как его лицо перекашивается от боли. Но не позволял ему потерять сознание — обливал водой, лил уксус в раны, бил по щекам. Но самое страшное — это унижение. Веселов заставлял Юстаса есть с пола, как животное. Заставлял ползать на четвереньках, называя кличкой, ходить в туалет под себя. Запихивал в рот тряпку и фотографировал, улыбаясь в камеру. Он записывал видео, где Юстас, избитый и окровавленный, повторял слова, которые ему диктовали: «Я никто. Я меньше чем насекомое. Я заслужил всё это».Он издевался над ним неделями. Даже когда Вернадский перестал сопротивляться, перестал кричать, перестал плакать — Вениамин продолжал. Потому что для него это стало игрой. Жестокой, изощрённой, бесконечной. И каждая ночь в том подвале была хуже предыдущей. В подвале, где воздух был густ от плесени и забвения, Юстас сидел на холодном каменном полу, прикованный к стене толстой железной цепью. Время здесь теряло форму, как вода в трещинах — бесконечно капало, но никогда не уходило. Дверь скрипнула, и в проёме возник силуэт Вениамина. Он вошёл неторопливо, будто хозяин положения, и остановился перед пленником. На лице его играла едва уловимая улыбка, как тень на воде — колышущаяся, непостоянная, но полная яда. — Ну что, Юстас, — начал он, опускаясь на корточки напротив, — сегодня ты бледнее обычного. Надо же, а я думал, что у тебя уже давно кончилась кровь для слёз. Вернадский поднял измученный взгляд. Глаза его были мутны от усталости, но в них ещё теплилась искра сопротивления. — Ты… тоже не выглядишь веселее, чем обычно, — прохрипел он, голос его был хрипл и ломался, будто стекло под ногой. — Скажи мне, Вениамин… или как тебя называть? Антон? Тебе стало тебе легче? — Легче? — тот рассмеялся коротко, почти фыркнул. — Легче? Нет, старый друг. Мне не легче. Просто теперь очередь за мной. Помнишь, как ты привязывал меня к дереву в школьном дворе? Говорил, что я "слишком слаб", чтобы быть среди людей. Какие же ты любил слова, Юстас. «Уродец», «трус», «ничтожество»... — Я был ребёнком, — ответил Вернадский, и в его голосе прозвучала не только боль, но и что-то похожее на раскаяние. — Мы все делали глупости тогда. Почему ты не можешь простить? — Простить? — Веселов покачал головой. — Прощение — это для тех, кто верит в светлое будущее. А я слишком хорошо помню темноту прошлого. Ты ведь даже не понимал, что делаешь со мной. Не просто бил или дразнил — ты разрушал мою уверенность в себе. Каждый день. Каждое слово. Ты учил меня бояться самого себя. Он замолчал, вглядываясь в лицо пленника. Юстас отвёл взгляд. — А теперь я учу тебя бояться меня, — продолжил Вениамин, чуть мягче, почти шёпотом. — Это справедливо, неправда ли? — Справедливость... — Вернадский попытался усмехнуться, но получилось скорее нечто жалобное. — Это не месть. Это не то, ради чего стоит жить. — А я и не живу, Юстас, — сказал Веселов, и в его голосе впервые проскользнула нотка усталости. — Я существую. Только и делаю, что переживаю те дни заново, только теперь я — сверху. И знаешь, это не радует. Это… пусто. — Тогда отпусти меня, — прошептал Юстас. — Зачем тебе эта пустота? — А ты бы отпустил меня тогда? — Вениамин вскочил на ноги, голос его стал резким. — Если бы я упал перед тобой на колени и попросил пощады, ты бы дал мне шанс? Ты бы сказал: «Хорошо, прощён»? Ты — жестокая блядь! Юстас молчал. — Вот видишь. Ты не можешь ответить. Потому что ты не помнишь всего, что сделал. Ты не знаешь, как я рыдал ночами, как боялся выходить из дома, как хотел умереть. А я помню. Я всё помню. Веселов подошёл ближе, нависнув над пленником. Его голос дрожал от яркости чувств. — И если ты думаешь, что я освобожу тебя сейчас, лишь потому что ты стал жалок… ты ошибаешься. Ты должен почувствовать, что чувствовал я. Должен стать тенью самого себя. Должен потерять всякую надежду. Юстас поднял на него глаза, и в них была не только боль, но и внезапное понимание. — Тогда зачем ты приходишь каждый день? — спросил он тихо. — Чтобы смотреть, как я умираю? Или чтобы убедиться, что ты ещё жив? Вениамин отшатнулся, будто получил удар. — Молчи, — процедил он сквозь зубы.— Ты не такой, как я, — продолжал Вернадский, голос его становился сильнее. — Ты хочешь быть мстителем, но внутри ты всё ещё тот мальчик, который мечтал о справедливости. Не о мести. О чём-то большем. — Хватит! — Веселов в ярости ударил кулаком по стене. — Ты не имеешь права говорить обо мне так! Вернадский закашлялся, прикрыв рот рукой. Когда он убрал её, на ладони блестела тонкая полоска крови. — Убей меня, если сможешь, — прошептал он. — Но до тех пор… ты останешься таким же пленником, как и я. Вениамин долго молчал. Потом медленно, как старик, он отвёл взгляд и вышел, оставив дверь открытой на несколько сантиметров. Скрип петель эхом отдался в стенах подвала, будто последний вздох чего-то давно умершего. И в этом эхе слышалась не месть. Скорее — печаль. Сглотнув, ощущая в горле будто бы песок, Юстас облизал потрескавшиеся губы и закрыл глаза, припадая макушкой к стене. Уплыл в далёкое прошлое. Вернадский не любил Девяткина. Не потому, что тот был слаб — хотя это тоже играло ролью — а потому, что Девяткин вызывал у него раздражение своей молчаливой выдержкой, будто он всё знал наперёд и лишь ждал, когда они все облажаются. Такое спокойствие было неприемлемо в их школьной иерархии, где силу определяла громкость смеха, сила кулаков, едкость слова и способность заставить другого почувствовать себя ничтожеством. Они начали с насмешек — обычное дело: «Ты чего такой тихий? Страху, как дерьма, наглотался?» или «Смотри, ребята, у нас сегодня ботаник в чистых штанах!» Но когда Девяткин даже не дёрнул плечом, Вернадский решил перейти к более изощрённой тактике. Нужно было не просто задеть — нужно было разрушить его уверенность, заставить съёжиться, стать таким же трясущимся комком страха, как остальные. Вернадский знал: главное — сделать так, чтобы унижение стало частью общественного представления, чтобы окружающие смотрели и смеялись, а сам униженный чувствовал бы свою полную беспомощность. Первым делом они с друзьями начали подкладывать ему в портфель странные вещи — старые носки, объедки, клочки бумаги с оскорблениями. Всё это находилось уже дома, и родители Девяткина начинали недоумевать: «Ты что, не можешь следить за своими вещами?» Он молчал, стиснув зубы, но в глазах его появилась новая, плотная тень. Он не хотел показывать им, что попал в капкан, но внутри что-то начало рушиться. Потом пошли записки. Они писали Девяткину одно и то же: «Убейся», «Сдохни», «Мама тебя не хотела». Писали от имени одноклассников, учителей, даже отца, которого давно не было рядом. Но больше всего Юстасу понравилась идея с вечерними звонками. Каждый вечер, ровно в десять, Девяткин брал трубку и слышал голос, что говорил одно и то же: «Я рядом. Я тебя вижу». Иногда добавлялись звуки шагов, скрип половиц, шуршание одежды. Антон стал оглядываться на каждом углу, проверять замки, спать с включённым светом. Он ничего не рассказывал взрослым — знал, что его просто посчитают истеричкой. Он не мог понять, почему именно он. Что он сделал такого?А Вернадский наблюдал за этим с удовольствием. Он видел, как Девяткин начал сутулиться, перестал отвечать на вопросы у доски, начал прятать глаза. Его прежняя невозмутимость рассыпалась, как сухая глина. И чем больше тот терял уверенности, тем увереннее становился Вернадский. Ему казалось, что он управляет реальностью, что мир подчиняется его правилам. Однажды они собрались у кого-то дома и решили устроить «финал». Записали видео, где Девяткин, не зная об этом, был главным героем. На записи он шёл по школьному коридору, а потом один из приятелей Вернадского, заранее спрятавшийся за углом, вылил на него воду из пластиковой бутылки. Все смеялись, но Юстас не дал этому видео распространиться — он подбросил его Девяткину с подписью: «Это твоё лицо. Это ты. Ты всегда такой». В какой-то момент Антон перестал приходить в школу. Его перевели на домашнее обучение. И довольно скоро Вернадский и думать забыл о своей жертве, поскольку были и другие, кому он досаждал в своём подростковом возрасте.