Ненавистная любовь

Его тело стало чужим. Он перестал контролировать его так же, как перестал контролировать свою жизнь. Сначала это были судороги в ногах — мелкие, но частые, будто внутри него кто-то дёргал за невидимые ниточки. Затем мышцы начали отказываться слушаться. Юстас не мог долго стоять, даже если ему позволяли. Его голова кружилась, и каждый шаг казался подвигом. Иногда он падал, и тогда Вениамин просто смотрел, как он ползает по полу, как животное, потерявшее достоинство. Он давно перестал есть. Не потому, что не хотел. Просто его желудок больше не принимал пищу. Каждый кусок, который Веселов бросал ему в миску, вызывал тошноту. А потом — рвоту. Мучительную, болезненную, почти органическую. Это было как попытка избавиться от самого себя. От того, кем он стал. Иногда он мочился под себя. Это началось внезапно — ночью, когда он уже не мог терпеть боль в мочевом пузыре. Он просил Вениамина развязать его, хотя бы на минуту, но тот лишь усмехался и говорил: — Ты сам себе хозяин. Делай, что хочешь. Юстас сдался. Он позволил моче вытечь из него, как жизни из раны. И ничего не почувствовал. Ни стыда, ни боли. Только пустоту. Потом это повторилось снова. И ещё. И ещё. Теперь он ждал этого с тупым безразличием. Запах стал невыносимым. Мокрое дерево, плесень, пот, моча, страх. Они смешались в один непередаваемый букет. Каждый вдох напоминал о том, что он больше не человек. Вернадский стал чем-то меньшим. Чем-то, что можно использовать. Ломать. Давить. Уничтожать. Время здесь текло странно. Оно не шло — оно стекало, как вода по стенам, медленно и бесконечно. Ночь и день не имели значения. Здесь было только сейчас. И вечность. И страх. Иногда Вениамин спускался к нему. Без света. Только тусклый луч фонарика, освещающий лицо Юстаса, будто тот был музейным экспонатом, достойным внимания. Вениамин стоял над ним, как бог, и говорил. Иногда обвинял. Иногда рассказывал истории из детства. Иногда просто молчал. Но чаще всего — молчал, потому что слова теперь были излишни. Более того — они стали слабостью. А Веселов давно перешёл черту, где эмоции уже не имели значения. Юстас закрывал глаза, когда мучитель подходил слишком близко. Он не хотел видеть его лицо. *** На улице было прохладно. Небо было затянуто плотными тучами, с дождь не торопился пролиться. Город казался приглушённым, как будто весь мир замер в ожидании чего-то важного. Вениамин шагал по мокрому асфальту, покрытому листьями, которые начали желтеть и опадать. Он не торопился. Он вообще никогда не торопился. Время для него потеряло значение. Оно текло, как вода между пальцев — быстро, безвозвратно, бесполезно. Макс шёл навстречу. Он не ожидал встретить его снова. Парень из клуба. Тот самый. С женскими глазами и дерзкими губами. Тот тоже не спешил, шагал, держа руки в карманах, смотрел вперёд. — Ну вот и ты, — сказал Макс, чуть улыбнувшись, когда они поравнялись. — Неожиданно. Скучал? — Я видел тебя сегодня утром возле кафе. Ты меня заметил? — Конечно. — Почему не подошёл? — Мне нужно было решить, хочу ли я тебя снова. Макс рассмеялся. Тихо, почти неслышно. Вениамин отметил, как красиво звучит этот смех в вечерней тишине. Как будто город сам стал фоном для их разговора. — Хочешь? — Да. Это было сказано легко, как прыжок в морскую пену. Они пошли вместе. Без лишних слов. Вениамин не предупредил, куда идут. Макс не спрашивал. Он просто шёл, доверяя. А Веселов чувствовал, как внутри просыпается старый инстинкт — властвовать. Играть. Разрушать. Строить. Квартира была тёплой. Запах старых книг, кофе, кожи. Макс огляделся, не пряча любопытства. — Живёшь один? — спросил он. — Почти. — Почти? — Есть гость. Макс усмехнулся: — Секретный? — Можно и так сказать. Вениамин закрыл дверь. Подошёл ближе. Прикоснулся пальцами к шее парня, провёл до ключицы. Легко. Будто проверяя, живой ли он. Макс вздрогнул, но не отстранился. Наоборот — приблизился. Поцелуй был долгим. Горячим. Грубым. Как будто они оба хотели этим поцелуем забыть что-то. Кого-то. Себя. Потом парни оказались в спальне. Вскоре одежда валялась на полу. Губы обжигали грудь, живот, соски. Макс стонал, как последняя шлюха, что ужасно заводило Веселова. Он подготовил его дырку, хотя хотел плюнуть на эти глупые подготовки, и трахнуть его как следует. — Я скучал, — хрипловато шепнул Макс, впиваясь ногтями в плечи Вениамина. Потянулся к его шее, засосал кожу, оставляя засос. Когда кончил, откатился в сторону, закурил. Долго смотрел в потолок. Мысли снова потекли туда, вниз. К Юстасу. К его сломленному телу. К его боли. К тому, как он будет реагировать завтра, когда Вениамин спустится к нему в подвал. Как будет дрожать. Как будет молить. Как будет ненавидеть. А Макс лежал рядом, гладил его по волосам. Не говорил ничего. Только дышал. Близко. Тепло. Живо. Вениамин чувствовал, как внутри него разрывается что-то. Он хотел этого. И не хотел. Он хотел быть один. И не хотел. Он хотел быть свободным. И не мог. Он хотел быть любимым. И не знал, как. Он закрыл глаза. Сна не было. Только ночь. И две жизни, которые он держал в своих руках — одну — на расстоянии вытянутой руки, другую — под ногами, в подвале, в темноте. И обе — его собственные? За окном завыл ветер. Листья хлестали стекло. Вениамин встал, накинул халат и пошёл в кухню. Макс остался в постели, уткнувшись лицом в подушку. Веселов налил себе коньяка. Он снова подумал о Юстасе. О его теле. О его запахе. Как было здорово иметь его, когда Вернадский ещё не скинул маску крутого парня. Теперь же это была сломленная тень. Он подумал, что завтра спустится к нему. Что будет издеваться. Что заставит его смотреть на свои фотографии. Что скажет ему правду. Или ложь. Или то, что сможет сломить его окончательно. Потому что именно в этом была его месть. Не в физических муках. Не в боли. А в том, чтобы убедить Юстаса в одном: он заслуживает этого. И что он всегда знал — что однажды всё так и случится. Вениамин допил коньяк. Посмотрел на спящего Макса. Не добрым, а холодным, почти мёртвым взглядом.