Pass me

Йоичи Исаги — сакура — Т/и, послушай, я тебя умоляю! — Нет, ни за что! — слёзы ручьём лились с глаз, не позволяя сфокусироваться на дороге. Ноги не разбирали, куда вели тебя. Всё мельтешило разноцветными пятнами. Голова горела от боли. А сердце выстукивало грозный ритм, так и просясь наружу от всех эмоций. Лёгкие пылают огнём, а дрожащая ладонь тянется к губам, на которых уже розовеет тонкая полоска крови. — Ты не должен был это читать, не должен был знать! — Т/и! Тяжело дыша, просто бежишь вперёд, стараясь убежать от лучшего друга, от себя и от того дневника, что оказался в его руках. Ты не хотела, чтобы Йоичи когда‑либо узнал. Не хотела видеть жалость в этих чистых, ясных синих глазах, которые всегда были для тебя утешением. Но вот одна ошибка и ваша дружба летит в никуда. — Забудь обо мне, прошу! Уйди! — хрипы давят на горло, пока солёные капли всё ещё скатываются по щекам. — Забудь! Забудь! Брюнет не слушает отказов. Его непрерывные бегущие шаги становятся всё ближе, пока в какой‑то момент крепкие руки не заключают тебя в объятия. Исаги прижимает к себе так осторожно, что ты почти тонешь в его тепле, и вместе с тем так сильно, что сбежать невозможно. Какой позор. Губы раскрываются в крике от этой ситуации, но дыхание парня обжигает висок, а в груди у него грохочет собственный вихрь чувств. — Отпусти… Прошу… — твой голос тих, едва слышен, и снова кашель срывает его на клочья. Розовые лепестки липнут к щекам, сливаются со слезами, а ты тщетно пытаешься вырваться из этих рук. Хочется пропасть насовсем. — Я не хочу слышать, не хочу видеть тебя здесь… Отпусти, Йоичи… — Перестань убегать, милая, и выслушай меня. — Исаги мягко, но настойчиво прижимает тебя ближе. В его синем взгляде нет ни капли осуждения, только тревога и решимость. — Я прочёл всё. И я знаю, как тебе больно, но позволь мне хотя бы быть рядом. Дыхание слабеет. Ты замираешь, потому что он продолжает, склоняясь к мочке твоего уху. Шепот лучшего друга обрывает шум улицы, словно весь мир исчезает, оставляя только его и твои сломанные чувства. — Я люблю тебя. И всегда любил. Вечный аромат сакуры исчезает, а тело наполняется той необычайной лёгкостью, которая не была известна тебе прежде. Это не сон, верно? Это правда… — Будь счастлива со мной, пожалуйста. — Навсегда. Рин Итоши — ирисы — Идиотка! Как ты могла вообще так поступить?! Как до такого можно додуматься?! Что у тебя в голове, а?! — подушечки пальцев аккуратно прошлись по нижним векам, убирая оттуда накопившуюся влагу. Сейчас не был подходящий момент, чтобы увидеть этого человека. К тому же, ты всё для себя решила. Чувства больше не возьмут вверх. Цвет ирисов уже надоел. — Покиньте помещение, пожалуйста. Каждое утро чернильные лепестки вырывались из груди, словно в наказание за твою глупую привязанность к человеку, который никогда не был добр. Кашель усложнялся. Выпадали бутоны. С каждым днём всё становилось только хуже, а Итоши — оставался всё таким же холодным и отстранённым, будто твое существование раздражало его одним фактом. — Я тебя в очередной раз спрашиваю: ты дура?! — ресничка дернулась на его лице, парень опустил взгляд и вновь встретился с твоими глазами. — Ты собиралась вырезать это из себя и ничего не сказать?! Итоши нависает над кроватью, а в лазурных глазах — гнев и страх, перемешанные в один вихрь. Почему-то он всегда умел выбирать слова, которые кололи больнее всего, однако сейчас в его голосе проскальзывает нечто другое, чего ты не слышала никогда. Хотя, возможно, это снова твоё глупое воображение. Нельзя ему поддаваться. Жаль, что брюнет хватает твои пальцы, не давая отвернуться. — Вы мне не оставили другого выбора. Страдать я не хочу. — выдыхать становится тяжелее. Очередная волна цветения поднимается по горлу. — Вы же ненавидели меня. Каждый взгляд, каждое слово… — Замолчи. — Рин с остервенелой злостью стискивает свои зубы, заставляя желваки ходить ходуном по лицу. — Я ненавидел только себя. Потому что не мог нормально подойти к тебе. Потому что этот придурок, мой друг, каждый день говорил про тебя, а я… Тишина действует на нервы. — Я люблю тебя. Слышишь? Я, чёрт возьми, тебя люблю! Всё вокруг словно растворяется. Белые стены палаты, запах лекарств, приглушённый свет. Ты сидишь, ошарашенно глядя на брюнета, не в силах вымолвить ни слова, а он продолжает держать твою руку так, будто от этого зависит его жизнь. Мужские пальцы дрожат. Вам обоим было безумно страшно. — Не смей ложиться под нож. Не вздумай вырезать меня из себя, поняла? — его голос становится тихим, но остаётся таким же упрямым. — Я опоздал, но больше никуда тебя не отпущу. Ты только смотришь на Рина и впервые за долгое время дышишь полной грудью. Становится хорошо. Саэ Итоши — орхидеи Мысли напрочь вылетают из головы, кружась невнятными комками где-то вокруг. Что только что вообще произошло? На губах теплилось чужое прикосновение, словно мягкая искра, не оставившая и следа, но перевернувшая весь мир. В груди, где ещё минуту назад копошилась боль, пустота и сжатый комок из багровых орхидей, теперь — только странная лёгкость. Ты стоишь посреди комнаты для отдыха, среди разбросанных по полу лепестков, и не веришь. Происходящее совсем не похоже на правду. — Ты в порядке? — его голос прозвучал ровно, но на этот раз в нём было что-то тёплое. Медленно поворачиваешь голову к нему. Слова застряли в горле. Ноги будто вросли в землю. Неужели великолепный Итоши ответил тебе взаимностью и поцеловал? Тот, кто всегда казался холодным, недоступным, таким далёким, вдруг рушит стены, за которыми ты прятала чувства и боль. Шатен сидит на диване напротив, наклонившись к тебе чуть ближе, чем обычно, а бирюзовые глаза, такие ясные, сейчас смотрят с тревогой. Ты моргаешь и машинально поднимаешь кончики пальцев к губам, словно всё ещё не веришь, что это было наяву. На полу, вокруг тебя, лежат багровые орхидеи — символ того, что ты слишком долго скрывала от него любовь. Их мягкие лепестки, ещё недавно полные яда, начали увядать. Лёгкие свободны. Воздух больше не рвёт горло. От этого становится страшно и хорошо одновременно. — Ты знала, что это так далеко зашло? — парень не повышает тон, не упрекает, но каждое слово цепляется за сердце, словно прячет в себе недовольство и боль. — Т/и, почему ты ничего не сказала? Найти ответ сложно. Ладони дрожат. Голос всё ещё не возвращается. В какой-то момент ты садишься прямо на пол, среди лепестков, и поджимаешь колени к груди, пряча лицо. Это легче, чем смотреть на него. Саэ медленно встаёт, делает несколько шагов и присаживается рядом. Его рука касается твоего плеча слишком осторожно. — Я не хотел, чтобы всё дошло до этого. — парень чуть тише продолжает, и в его спокойствии слышится то, чего раньше совсем не замечала. — Ты правда думала, что для меня это ничего не значит? Что я не вижу тебя? На миг прикусываешь губу, чувствуя, как в груди поднимается волна некого облегчения. Ещё недавно казалось, что безответная любовь будет только пожирать тебя изнутри. Ты прятала её, боялась смотреть на него дольше нескольких секунд, потому что этот человек был для тебя как недостижимое небо. Но теперь, когда он рядом, всё вокруг кажется нереальным. Орхидеи больше не душат. — Я… Я не думала, что ты… что мы… — никак не находишь конца фразы. Она тонет в его взгляде, в тихом дыхании, в том, как шатен берёт тебя за руку. — Т/и, — старший Итоши произносит твоё имя так, будто это не просто звук, а что-то личное, только его. — давай больше не будем доводить себя до глупостей. Я люблю тебя. И если тебе нужно время, я подожду. Но обещай, что больше не будешь бороться с этим одна. Мир будто переворачивается. Всё, о чём ты мечтала, всегда казалось невозможным. А теперь он говорит это так просто, без пафоса, без долгих объяснений. Просто факт. Теперь, вам предстоит что-то новое. Шарль Шевалье — ромашки — Орель мне всё рассказала, — ты на миг останавливаешься, отрываясь от коробочки с пластырями, чтобы посмотреть на своего лучшего друга. Внутри тела оседает тяжесть. Верно, было бесполезно делиться всякими личными проблемами своей подруге, которая являлась ещё одной Шевалье. — поэтому я так и взбесился. — Это не причина, чтобы ударять Луиса. — Это как раз она! — блондин повышает свой голос, но тут же оседает, когда капля крови падает с его скулы на твои пальцы. Он чуть неловко отстраняется, позволяя закончить дело. — Ты… ты что, думаешь, я мог спокойно сидеть и смотреть, как кто-то другой держит тебя за руку?! Слегка хмуришься, отводишь взгляд, будто весь интерес к этому разговору давно пропал. На самом деле скрываешь дрожь и бешеный ритм сердца. Всё же правда оказалась простой: Шарль узнал. Узнал о том, что твоя болезнь — не простая простуда. Что эти белые ромашки, которые ты тайком прятала в платках, выросли из-за него. — Шевалье, тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Знаешь же, чем всё это может закончиться. — Вот именно поэтому и пришёл, — юноша дерзко поднимает подбородок, а глаза на миг теряют всю свою хитрость. В них есть что-то новое: слишком прямое, честное. — Если это из-за меня, сахарок, то, может, хватит убегать? Ты машинально доклеиваешь последний пластырь и убираешь коробочку. Хочешь встать, но подросток перехватывает твоё запястье и не позволяет уйти. Его пальцы горячие, а дыхание сбивается, будто он только что пробежал марафон. — Скажи честно, сколько поцелуев будет достаточно, чтобы ты перестала кашлять этими чёртовыми ромашками? — Шарль… это не так работает… — Проверим? — почему-то на его лице нет привычной легкомысленности. На этот раз блондин слишком серьёзен, и прежде чем успеваешь оттолкнуть его, пухлые губы касаются твоих. Первый поцелуй резкий, как вспышка. Второй мягче, осторожнее. Третий и вовсе заставляет забыть обо всём, даже о дыхании. Время перестаёт существовать. Только мальчишеские ладони, только дыхание, только твои руки, цепляющиеся за его плечи. — Я не собираюсь смотреть, как ты увядаешь из-за меня. — произносит он, когда вы оба отрываетесь друг от друга, тяжело дыша. — Если я идиот и слишком долго ничего не понимал, то теперь уже понял. И если для этого мне придётся целовать тебя до конца света, я это сделаю. — Дурак… М! Губы Шарля снова находят твои, и где-то глубоко внутри, там, где раньше было только жгучее, невыносимое чувство, впервые становится чуть легче. На секунду. На вдох. А под ногами тихо осыпаются ромашки, словно сдаваясь. Рео Микаге — пионы Чем обычная помощница могла приглянуться сыну миллиардера? Фигурой? Лицом? Жестами? Или правильным этикетом? Вряд ли чем-то вообще, ведь Микаге всегда мог получить то, чего захотел, за считанные секунды. А тебе не было места во всех этих желаниях. Так появились они. Пионы. Медленно и болезненно, будто кто-то посадил корни в лёгких и дал им прорасти. Каждый день ты скрывала кашель за вежливой улыбкой, прикрывала ладонью рот, когда лепестки предательски царапали горло. Ночами, оставаясь одна в своей маленькой квартире, выбрасывала полные горсти бело-розовых бутонов в мусор, боясь даже подумать, что кто-то может узнать об этом. Парень, казалось, не знал, что такое холод или равнодушие. Аметистовые глаза, такие яркие и живые, часто останавливались на тебе чуть дольше, чем следовало бы, и этот взгляд — с теплом, с лёгкой улыбкой — ты запомнила навсегда. Он никогда не кричал, не относился свысока, наоборот, мог предложить помощь, даже если речь шла о тяжёлой коробке с бумагами или о том, что сама забыла пообедать. Ты привыкла быть тенью. Быть человеком, которого не видят, но который всегда рядом, чтобы выполнить любую просьбу. Однако Микаге словно специально ломал все границы, которые пыталась выстроить. Каждая его шутка, каждое случайное: «Т/и, ты точно не устала?» вгоняло в сердце тонкий, но острый шип. Дни тянулись. Ты разбирала документы в его просторном кабинете, стоя на коленях у стеллажей. Пальцы соскальзывали по гладким папкам, мысли плутали, стараясь не возвращаться к его голосу за дверью, к его лёгкому смеху, который умел делать офис светлее. В этот момент даже не заметила, как за спиной тихо приоткрылась дверь. — Т/и, а ты что тут делаешь, м? Тело резко повернулось. И будто на этом всё закончилось. В груди будто взорвалось что-то тёплое, но страшное. Ты не успела ответить. Вместо слов из горла вырвался кашель, и один за другим на пол стали падать бледно-розовые бутоны. Сначала несколько, а потом десятки. — Что?.. — Рео, замерев, лишь на мгновение потерялся. И тут же оказался рядом. Парень упал на колени, не думая о том, что может испачкать свой костюм. — Т/и! Что с тобой? Ты попыталась отползти, схватившись руками за пол, закрывая рот ладонями. Слёзы жгли глаза, и от стыда хотелось провалиться под землю. И сама отлично знала, что нельзя, нельзя показывать это ему. Но цветы уже предали тебя. — Не подходите… — голос рвётся, воздух режет лёгкие, а новый бутон застревает в горле, словно острым краем. — Пожалуйста… Но парень не слушает. Он хватает тебя за плечи, пытаясь удержать, и его лицо искажено ужасом и растерянностью. — Ты с ума сошла? Я не собираюсь просто смотреть! — голос резкий и полный боли. Микаге уже достаёт телефон и что-то кричит кому-то, требуя немедленно приехать. — Я вызываю врачей. Ты слышишь, Т/и? Всё будет хорошо! Отрицательно качаешь головой, цепляясь пальцами за его запястье, словно умоляя оставить всё как есть. Но он не видит этого, ведь слишком напуган. — Нет. Я не дам тебе вот так мучиться! — Рео поднимает тебя на руки легко, как будто ты невесома. В этот момент весь твой мир сужается до его крепкого плеча, до его запаха и того, как дрожат мужские пальцы, обнимающие тебя. — Я не позволю этому продолжаться! Как же горько — быть на руках у того, из-за кого распускаются эти безжалостные пионы и не знать, что он чувствует то же самое. Один разговор может всё исправить. Михаэль Кайзер — розы Этот финал был изначально всем известен, когда роль менеджера стала твоей. Но изменить — ты его не смогла. Невозможно было не проникнуться любовью к такому красивому и броскому человеку, как Михаэль. Поэтому, оставалось только терпеть шипы роз в своём организме. Даже тогда, когда по ночам горло сжималось до крика, а под подушкой хрустели высохшие лепестки. Боль становилась привычной — как форма любви, которая не просит, а требует. Ведь для него ты всегда была просто помощницей. Звено, которое делает его путь проще, но остаётся в тени. — После ланча, вам хотят провести краткий брифинг о матчах на следующий месяц. Затем будет фотосъёмка, ужин и можете ехать домой. — глаза на миг сжались от невыносимого ощущения в лёгких. Кажется, спустя несколько минут ты опять будешь выплёвывать лепестки синей розы. Чёрт. — Мне ещё нужно заскочить к директору, так что освободи мне часик. — блондин идёт рядом, не замечая твоего напряжения. Его шаги уверенные, лёгкие, как будто весь мир крутится вокруг него одного. Ты открываешь рот, чтобы что-то ответить, но лёгкие предают. Острый приступ кашля срывает тебя на полуслове, и приходится остановиться, сгибаясь пополам. В горле что-то рвётся наружу — и на ладонях рассыпаются яркие, до боли знакомые лепестки синей розы. — Что за чёрт?.. — парень оборачивается, и его глаза расширяются. Кайзер мгновенно оказывается рядом, кладёт ладонь тебе на спину, пытается поднять. — Эй! Эй, Т/и, ты слышишь меня? Немного пытаешься вдохнуть, но воздух словно застыл вокруг. Лёгкие почти не работают. Хрип выскальзывает из-под языка. Падает ещё один бутон, уже полностью раскрывшийся, и перед глазами темнеет. Голос начальника звучит будто издалека, сквозь туман, а в ушах только шум крови. Михаэль не даёт тебе упасть. Он успевает подхватить и удерживает на руках, как будто вес твой ничего не значит. Сначала блондин просто растерянно смотрит на рассыпанный по полу синий цвет, но потом взгляд цепляется за лепестки — и в голове что-то щёлкает. Цвет роз. Такой же, как и на его татуировке. Символ, который он всегда считал своим, личным, никому не принадлежащим. — Бестолковая… — тихий, почти шёпот, вырывается у молодого мужчины, когда он бережно прижимает тебя к груди. — Почему ты молчала? Парень поднимается, не обращая внимания на людей вокруг, и уверенно несёт тебя к выходу. Теперь расписания и встречи перестали существовать. Есть только ты, твой сбившийся пульс и его собственный, который внезапно стал слишком быстрым. Пусть эта ситуация и слишком сильно его напугала, но Кайзер прекрасно знает, как именно будет её решать. Рюсей Шидо — паучьи лилии Как у тебя вообще могла появиться подобная влюблённость к самому отпетому гаду школы? Как эти острые красные цветы смели раздражать твои органы из-за одного ушлёпка, который то и дело стебал всех вокруг? Как такая послушная девочка, как ты, смогла проникнуться пылкими чувствами к Шидо? Как? Как? Как? Но поздно. Алые лапки паучих лилий уже давно начали расползаться по лёгким и срываться с твоих губ, когда этот парень проносился мимо, отвешивая очередную пошлую шуточку. Как всегда — усмешка до ушей, рубашка наполовину расстёгнута, глаза с вызывающим блеском. Его голос был громким, как будто специально для тебя, чтобы ещё раз ткнуть словом в слабое место. Но ты просто прошла мимо, ускорив темп шагов, сердце снова сжалось, и дыхание стало тяжёлым. Ты дошла до угла школы, спряталась за ближайшим деревом и согнулась вдвое, сдерживая кашель. Было больно. Цветы будто разрывали тебя изнутри. Один за другим, раскалённые бутоны срывались с языка, пачкали руки алой пыльцой. Лишь бы дело не дошло до крови. Даже не замечаешь, как за спиной послышались чужие звуки. — Опа… Что это у нас тут, сладенькая? Цветами блюёшь просто так, или так и задумано? — прежде чем ты успела выпрямиться, чья-то рука ловко перехватила тебя за воротник, не давая упасть. Рюсей стоял близко, слишком близко. Тепло его ладони на затылке пульсировало сильнее, чем боль в горле. Розовые глаза блондина смотрели в упор: вроде и насмешливо, а вроде бы и… обеспокоенно. — Ну, ты, конечно, звезда. Я знал, что ты в меня втрескалась, но чтоб настолько, детка?.. Подобные слова почему-то не кажутся шуткой. Раз сам знает, то так будет легче. Всё волнение сходит на нет. — Да. Я влюблена в тебя. — парень моргнул. Дважды. Усмешка на его лице застыла, будто ты сказала не признание, а запустила в него кирпичом. Пару секунд блондин просто стоял молча, изучая твоё лицо, как будто искал подвох. — Повтори. — одноклассник резко шагнул вперёд, загоняя тебя в ближайшую стену. — Давай, сладкая, повтори. Рот раскрывается в самый подходящий момент. Его ладони жадно хватают тебя за талию, губы столь давящие, жаркие, нахальные — прижимаются к твоим, словно ему плевать на всех и вся вокруг. Поцелуй — смелый, наглый, будто он в очередной раз хочет доказать тебе, кто тут главный. Где-то сбоку слышны чьи-то смущённые крики; кто-то, видимо, стал свидетелем этой сцены. Но Рюсею всё равно. Блондин только злее ухмыляется, не отпуская тебя. — Вот теперь ты точно моя, цветочек. — тонкая ниточка слюны повисла между вами. — И если ещё раз решишь сдохнуть от каких-то там лилий — прибью. Сам. Поняла? И всё, что ты можешь — это слабо кивнуть, глядя в его бесстыдно красивые глаза. Кенъю Юкимия — цикламен — Откроешь? — Юкимия коротко постучал в дверь твоей комнаты, стараясь скрыть лёгкую улыбку, что всё же проскальзывала в голосе. Он стоял за дверью уже несколько минут, не собираясь уходить. Как же ему повезло столкнуться с твоей матерью, которая рассказала всё то, что ты так долго скрывала. — Нет. — ты сжалась под слоем одеяла, уткнувшись лицом в подушку, словно прячась от всего мира. Как будто это могло помочь. Горло саднило, дыхание сбивалось от недавнего приступа кашля, и на тумбочке рядом всё ещё лежали яркие лепестки розового цикламена, как доказательство твоей слабости. Никогда прежде тебе не было так стыдно. И всё из-за чего? — Ты ведь всё это время думала, что я ничего не замечал, да? Я идиот, если честно. Настоящий. Глаза плотно зажмурены, не позволяя лишний раз шелохнуться. Воспоминания о его спокойной улыбке, случайных касаниях и той близости, которая всегда была безопасной, сейчас только сильнее разрывали грудь изнутри. Ведь ты была уверена, что для него всегда останешься просто другом. Однако неожиданная встреча изменила всё. — Т/и, — в голосе Юкимия вдруг появилась та редкая нотка, которую ты слышала, наверное, всего пару раз. — я не знаю, как долго тебе пришлось носить всё это в себе. Но я пришёл сказать, что ты оказалась неправа. Сердце гулко ударилось о рёбра, и ты замерла, прижимая к губам дрожащую ладонь. Боже. Только бы не заплакать. Одеяло зашуршало. Шатен говорил так спокойно, будто открывал тебе секрет, который должен был перевернуть всё. Однако подобное совсем не обнадёживало. — Я ведь тоже всё это время любил тебя. — ладонь парня накрыла дверную ручку. Ему хотелось поскорее открыть эту дверь и заключить твоё тело в объятия. — Просто был слишком осторожен, чтобы разрушить нашу дружбу. Я боялся. И знаешь, это глупо. Потому что теперь мы чувствуем себя одинаково и никак не можем признаться друг другу. Слова Кенъю обволакивали, как плед. В них не было ни осуждения, ни насмешки, ни тени упрёка. Только нежность и надежда на то, что ты его услышишь сквозь стены и мягкую ткань. И у него всё получилось. Ты медленно соскальзываешь с кровати и садишься на пол, прислушиваясь к его шагам за дверью. Хоть и тихо, но он, кажется, дышит чуть быстрее. Волнуется. — Открой мне, прошу. Позволь мне быть рядом, пока ты перестанешь кашлять этими чёртовыми цветами. И в этот момент внутри словно что-то надломилось. Осторожно протянутая кисть коснулась дверной ручки. Ты ещё не знала, что будет дальше, однако впервые за долгое время захотелось поверить, что цикламены могут перестать рвать твоё сердце. — Оставайся. Табито Карасу — гиацинты Ты не сразу понимаешь, что происходит. Голоса будто звучат из-под воды, а веки слишком тяжёлые, как будто тебе приснился кто-то… или что-то… с цветами. Медленно, с натужным усилием открываешь глаза, и первое, что видишь — это потолок, побелка которого слегка трескается в углу. Школьный медпункт. Запах антисептика и белые шторы. Пару раз пытаешься приподняться, но тут же чувствуешь, как грудь сжимается от болезненного толчка. Внутри всё ещё горит. Сухость во рту. И отчётливое послевкусие гиацинта. Только стоит тебе дышать чуть глубже — в горле будто снова застревает лепесток. — Ну наконец-то. А я думал, ты решила поспать до моего схождения с ума. — голос знакомый, мягкий, но с насмешливой интонацией, как всегда. Ты поворачиваешь голову. Рядом, сидя на стуле, развалившись почти лениво был он. Карасу. Его тёмно-синие глаза внимательно разглядывают небольшой сиреневый бутон. Гиацинт. Ты в панике отворачиваешься, чувствуя, как все чувства комком проваливаются в живот. Табито видел. Всё понял. Кисти рук дрожат, хочется спрятаться под одеяло, исчезнуть, раствориться. Боже, почему это всё происходит с тобой?! — Честно? Ты могла бы выбрать цвет поэлегантнее. Гиацинт? Правда? — одноклассник усмехается, но в его голосе нет ни злобы, ни насмешки; только типичная игривость. — Ты… видел? — щёки ужасно горят. — Ага. Сначала думал, что просто переутомилась. А потом — бац и цветок. Сначала испугался, если честно. А потом понял, что ты, оказывается, дурнушка влюблённая. Нет-нет-нет, этого просто не может быть! Откуда? Почему? Как? Всё-таки это конец. Он теперь всегда будет смеяться. Всегда помнить. Всегда… — А я, между прочим, такой же дурак, всё ждал, когда ты мне первая скажешь. — голос становится тише. Более серьёзным, однако всё ещё с той фирменной улыбкой в уголках губ. Твои глаза расширяются. — Думал, ну, она у меня умная, сильная, заметит. А ты, оказывается, кашляла себе цветами за моей спиной. Ты поворачиваешься, не веря своим ушам. — Что?.. — Ага. — Карасу положительно хмыкает, наклоняясь ближе, кладёт веточку на тумбочку рядом и подперев подбородок кулаком, заглядывает тебе в глаза. — Люблю тебя, дурочка. Сильно. Не кашляй больше. Это не смешно. Просто не веришь. Просто лежишь, всё ещё бледная, но теперь уже с улыбкой, которую не можешь сдержать. Кажется, в груди становится чуть легче. Цветы больше не царапают изнутри. Может, теперь и не придётся выбирать между чувствами и дыханием. Джинпачи Эго — тюльпаны — Это бессмысленно! — ты сжимаешь планшет в руках, чувствуя, как внутри поднимается злость на этого несносного мужчину. — Мы не можем тратить инвестиции на инфраструктуру, если у нас даже система отбора ещё не отлажена! — Значит, сделаем одновременно. — Джинпачи не отрывается от экрана. Пальцы размеренно бегают по клавишам, щёлканье клавиатуры звучит как отстранённый ответ. Брюнет, как обычно, слишком спокоен и холоден. — В чём проблема, дорогая Т/и? Не справляешься с многоуровневым мышлением? Ты чувствуешь, как закипает кровь. Его голос — колючий, острый, будто всё, что ты предлагаешь, недостаточно. Недостойно его. Эго всегда был таким — саркастичным, бесконечно рациональным, как будто в нём нет ни капли сомнений. — Я не обязана слышать насмешки. И поверьте, я… Кха! Простите… — голос срывается, и ты резко отступаешь назад, прикрывая рот рукой. Грудь сдавливает. В лёгких — будто острые шипы. Ты чувствуешь, как нечто поднимается вверх, прожигая гортань. И прежде чем вообще успеваешь осознать, что происходит, в ладонь опускается фиолетовый бутон. Тюльпан. Ты замираешь, а вместе с тобой и брюнет. Многочисленные экраны тускнеют. Шум клавиш исчезает. Пространство между вами словно застыло, растянулось, как пауза перед падением. — Что это? — Прошу прощения, я отойду в уборную. — ещё один тюльпан падает в ладонь, раскрывая свои тёмные лепестки. Каждое движение будто вгрызается в лёгкие. Во рту отвратительный вкус. Сердце колотится, пальцы дрожат. Какой позор. Каблуки торопливо цокают по плитке, пока ты не скрываешься за дверью, захлопнув её дрожащей рукой. Зеркало отражает бледность кожи, покрасневшие глаза и пятно цветочной пыльцы на подбородке. Всё это уже не скрыть. Не спрятать. Ханахаки. Болезнь безответной любви. Цветы, прорастающие из чувств, которые не могут найти отклика. И тебе было хорошо известно, с кого всё началось. С него. С этого мужчины с антрацитовыми глазами, который никогда не смотрел на тебя дольше, чем на экран. С этого холодного начальника, от чьих саркастичных фраз сердце колотилось сильнее, чем от комплиментов других. С этого чертовски умного брюнета, который не оставил тебе выбора. Слеза капает на кафель. Вот только рыдать долго не получается, ведь кто-то настойчиво стучит в дверь. Эго не оставит эту ситуацию просто так. Ноэль Ноа — магнолия Он не придал особого значения, когда ты прислала сообщение, что не придёшь на работу. Действительно. В конце концов, погода уже несколько недель была не самой лучшей, поэтому каждый работник мог легко подхватить простуду. Верно? Пару дней попьёшь таблетки, отогреешься и будешь, как новенькая. Всё в порядке. Если бы. Блондин пытался быть рациональным и не заглушать себя глупыми мыслями, чтобы не отвлекаться от работы. Вот только началась уже третья неделя, а от тебя не приходило ни уведомления ни звонка. Возле твоего профиля крутилась дата того дня, когда был взят больничный. Это напрягало. Ты не отвечала ему нигде. И сердце, отчего-то, болезненно впивалось в рёбра, так и норовя проломить костяную клетку. Неприятное ощущение поселилось в теле, раздражая нервную систему. Ему обязательно нужно было позаботиться о тебе и снова скользнуть золотистым взглядом по фигуре рядом. Больше сидеть было нельзя. Иначе сойдёт с ума. Однако, входя внутрь мрачной квартирки, мужчина совсем не ожидал увидеть такое. Яркий запах бил в нос, не оставляя и капли кислорода. Пол настолько был засыпан цветами белой магнолии, что казалось, будто его не убирали несколько месяцев. А на лепестках виднелись бордовые пятна, что напоминали ему кровь. Нет. — Т/и! — Ноа даже не заметил, как позволил пакету с лекарствами выпасть из его крупных ладоней, пока сам забежал в спальню. Всё мышцы содрогались в крупной дрожи от твоего вида. Нет… Ты уже не была похожа на вечно организованного менеджера. Ты уже не была похожа на красивую женщину с редкой нежной улыбкой. Ты почти не была похожа на человека. Бледная тонкая кожа, выпирающие вены, застывшие слёзы, абсолютно пустые глаза, что когда-то смотрели только на него одного и полностью окровавленные цветы. Колени с глухим ударом опустились на пол. Большие руки накрыли твои впалые щёки. — Посмотри на меня, прошу, Т/и. Смотри на меня. — Но…эль? — мужчина с ужасом смотрел на то, как еле шевелились твои сухие губы, а новая прозрачная капелька опустилась возле его большого пальца. Тебе стало ещё хуже. — Ухо…ди…те… пожа…луйста… — Почему ты ничего не сказала? — шёпот был пропитан страхом и заботой. Он продвинулся ещё ближе, будто пытался согреть твоё умирающее тело своим. Но, наверное, уже было поздно. Раздался оглушительный кашель — прорастали новые ветки. Уголки губ побагровели. — Кто он? Я приведу его. Дыши. Не закрывай глаза, не закрывай. Почему ты не согласилась на операцию? — Мне нравя…тся мои чув…ства… — блондин остолбенел, будто не желая принимать эту правду. Кому могла нравится боль? Слёзы заструились по лицу. Кожа ладони стала мокрой. — Если так дол…жно бы…ть, то пусть… Мне нрави…тся мо…я любовь… — Кто он? В глушащей тишине прогремела новая волна сухого кашля, от которого голова закружилась сильнее. В лёгких уже почти не осталось места. Там красивые цветы, большие листья, острые ветки и столь хрупкая влюблённость к нему, которая останется с тобой. Губы раскрылись. На пол упала магнолия, широко раскрывая свои лепестки. — Вы… Кровь стучит в висках. Ноа не ждёт ни секундой больше, прижимаясь своими устами к твоим. Он двигался с мягкостью и осторожностью, впитывая остатки боли. Ты больше не должна страдать. Больше не должна терпеть это всё в одиночку, выплёвывая белые бутоны. Больше не должна бояться. — Я люблю тебя, слышишь? — Ноэль целует снова и снова, не останавливаясь, будто бы леча. Солёные ручейки продолжали течь. Дышать стало легче. Боль исчезает. — Люблю тебя. — Я тоже… люблю… — он с жадностью перетягивает твоё тело в свои пылкие объятия. Сердца бьются громко. Вам хорошо рядом. Тело наконец-то согревается, а усталость и вовсе пропадает. Ты давно уже не чувствовала себя так хорошо. — Спасибо… — Любовь не должна быть болью. — поцелуй опускается на лоб. И пусть жизнь будет счастливой. Крис Принц — нарциссы — Боже, это правда? Какая бедняжка… — Так и я об этом! Т/и нужно просто решиться на операцию, чем вот так вот страдать. — парень покачал головой, глядя в коридор, где ты недавно пробегала. — Согласна, но и сам знаешь, как же тяжело решиться на подобное… — Привет, ребятки, о чём вы тут шепчитесь? Чаем делитесь? — Крис в очередной раз протянул свою шикарную улыбку, кладя руки на плечи работников футбольного клуба. Сейчас был перерыв и не удивительно, что многие сейчас собирались в группки и обсуждали личные проблемы друг друга. Как и обычно. Вот только мужчину кое-кто гложило. — Кстати, вы не видели Т/и, случаем, м? — Ох, мистер Принц? Она сейчас в уборной, болеет же. — мужчина на миг отпрянул, а менеджеры переглянулись. На лице британца появилась неожиданная задумчивость. Они сказали что-то лишнее? — Что-то не так? Вы не знали этого? — Нет, Т/и, — блондин поджал свои губы, чувствуя нарастающую тревогу в грудной клетке. Ты скрыла от него своё состояние. Ты врала ему о перерывах на кофе. Ты не доверяла ему. Или боялась. — не говорила… Что за болезнь? Дверь женской уборной с силой бахнулась о стену, заставляя тебя вздрогнуть от испуга. Глаза забегали. Жёлтые цветы пышно наполняли раковину и твои руки, словно отравляя всё вокруг своим ярким цветом. Всё внимание было только на них. Нарциссы. Однако Крис смотрел на тебя, замечая на лице: бледность, болезненность и жуткую усталость от бесконечного кашля и боли. Он не пошевелился. — Какая стадия? — Уйдите, мистер Принц, вам здесь не место. — ты прикрыла рот ладонью и отвернулась, подавляя усилившуюся волну разрастания цветов. Это не тот человек, которому нужно показывать свои страшные стороны. Так что, секрет останется секретом. — Прошу вас. Мужчина не шелохнулся. Не двинулся ни на шаг. — Это… нарциссы? — его голос дрогнул в удивлении. Неужели. Блондин коротко сглотнул. — Из-за меня? Ты лишь прикрыла рот, сгибаясь в приступе боли. — Не важно. Это не ваша проблема. Уходите, пожалуйста. — вот только он всё ещё стоял. Всё ещё смотрел. Голубые глаза метались по твоему лицу, словно ища подтверждение самому страшному. Ты была влюблена в него. Безнадёжно. Слишком долго. И теперь цветы расцветали внутри, терзая тебя лепестками того, кто не должен был значить ничего. Слишком харизматичный. Слишком блестящий. Слишком нарцисс. Но кто бы знал, что этот гордый красавец, этот самовлюблённый блондин с ослепительной улыбкой — любил тебя. Молчал. Терпел. Прятал за вечными подколками и фразами, по типу: «милая, ты опять уронила отчёт», но любил. — Ты потеряешь себя. А я… я тебя уже почти потерял. — Не надо. — всхлипываешь от слёз и отворачиваешься от причины своей влюблённости. — Не говорите ничего. — Я не позволю, чтобы ты умерла из-за меня. Поцелуй лёг на губы. Марк Снаффи — каллы — Ну, и холодина же на улице, бр. Повезло ещё, что возле дома оказались, правда? — мужчина тепло улыбнулся и подал тебе стопочку с сухой одеждой и полотенцем. Это был идеальный набор, чтобы отделаться от дождливой погоды. — Если сильно промокла, то можешь погреться в душе. Я сделаю нам чай. — Нет-нет, Марк, мне нужно идти, спасибо. — ты коротко кивнула и сжала ручку входной двери. Горло снова начинало сушить. Чёртова любовь. Чем больше блондин находился с тобой рядом, тем сильнее развивалась твоя болезнь, словно чувствовала всю эту боль. Поэтому всё, чего ты хотела сейчас — убраться с его глаз подальше. — Спасибо, что пригласил. — Т/и. — Снаффи легко обхватил твоё запястье, чтобы остановить. Но лёгкие покрылись жаром изнутри. Ещё чуть-чуть и кашель опять начнётся. Нужно убираться отсюда. — Твой зонтик не спасёт тебя. Оставайся. — Прости, я… — Хотя бы отогрейся и подожди, чтобы ливень уменьшился, а потом иди. — янтарные глаза блеснули беспокойством. — Я не хочу, чтобы ты заболела. Губы слегка раскрылись, но очередной отказ просто испарился в никуда. Мысли опустели. Тебе не хотелось перечить любимому человеку, даже, когда и сама страдаешь от этой однобокой любви. Дышать вновь стало тяжело. Пальцы ослабли. Ты отошла от двери и взяла вещи, что он протягивал ранее. — Я воспользуюсь душем. Спаси… — в горле запершило. Нет! Только бы не сейчас и не перед ним. Ладонь инстинктивно накрыла рот, чтобы задержать цвет лилий, но их количество только увеличивалось. Слюны не осталось. Белые лепестки вытягивались вверх. — Т/и? Новый бутон выпал из губ. Мужчина затаил своё дыхание. Это же не то, о чём он сейчас думает? Правда ведь? — Я пойду… — кашель снова и снова вырывался из глубины тела, пока цветы продолжали расти. Нужно скорее уходить и забывать о том, что Марк существует. Нельзя быть такой перед ним. Перед глазами темнело. А щекам приливала кровь. Как же стыдно. Слабость медленно обхватывала тебя в свои объятия, заставляя колени подогнуться, а сердце забиться чаще. — Ты болеешь. Как долго? — твои плечи задрожали, пока диафрагма жадно сжималась от боли. В нос ударил аромат его одеколона. Снаффи стоял прямо за тобой. — Не молчи. Ты вряд ли что-то потеряешь. Выдох. — Я люблю тебя. — он опережает. Крупные руки мужчины обернулись вокруг твоей талии, притягивая к себе. — Люблю. Слышишь? Дождь уже не так страшен.