Стежки и швы

Натурщица, художник и сомненья,

Безликий холст и сигаретный дым.

И вдруг сюда влетело вдохновенье,

Всё сразу стало ясным и простым.

Город 1983 — Натурщица

      Когда мы видим мир в атласах, на снимках из космоса, нам кажется, что он слишком огромен и что в нём умопомрачительно много места. Но людские пути пересекаются слишком часто, чтобы верить в этот бред. Мир, по крайней мере, людей до безумия тесен.       Из-за тонированного стекла ретроавто показался её эксцентричный водитель. Весь в пирсинге, с красным ирокезом, как в старые добрые времена. Новые татуировки вовсю украшали предплечья. Он жевал клубничную жвачку и озорно посматривал на Сала из-под надбровных дуг, словно знал его от голубой макушки до розовых пят.       Это было самое настоящее чудо, потому что Сал с радостью признал в этом человеке своего бывшего сокамерника.       — Роб? Обалдеть, что ты тут делаешь? Разве ты не должен был улететь в Калифорнию в конце срока? — закономерно удивился Сал, поскольку от Нокфелла до Калифорнии как от Англии до Америки вплавь.       — Не поверишь, Саллио, мои предки перебрались в какую-то глушь, решил их навестить, так что пришлось покинуть ненадолго свой новый дом, — хмыкнул панк, заметно принюхиваясь. Он поморщился. — Господи, дружище, ты что, в костре спал? Вид, конечно, у тебя… Как будто всю ночь койоты драли. Что стряслось? А то на тебе лица нет, — загоготал Роберт, глядя на безэмоциональный протез Фишера.       Сал посмотрел на него в упор, не моргая.       — Эта шутка такая же жирная, как твоя мамаша, Роб, попробуй тоньше, — усмехнулся Сал, с удовольствием замечая, как волчий оскал его давнего товарища стал только шире.       — А ты всё такой же говнюк, Сал Фишер, вечно шутишь про мамок. У тебя Эдипов комплекс, что ли? — фыркнул водила.       — Нет, просто тяжело переиграть в шутках про мамку человека, у которого её нет. Я трачу на тебя свои козыри, цени это, Роб, — назидательно изрёк протезник, опираясь обеими руками на горячую от солнца крышу машины.       — Да-да, как мило с твоей стороны, очень по-джентльменски. Так чё случилось, что ты сейчас выглядишь как Нью-Йоркский бомжара, заблудившийся в лесу? И пахнешь так же, — добавил Роберт, оглядывая его с ног до головы.       Сал тяжело вздохнул.       — Работа доконала, решил, как порядочный человек, пожарить немного мяса на мангале.       — Посреди недели? — со скептическим весельем переспросил панк.       — Да хоть в понедельник, Роб. Приехать-то я приехал, да вот машина заглохла, телефон сдох. И всё. Ни боссу не позвонить, ничего. Как Робинзон, ждал попутки, и вот он ты, мой добрый самаритянин, — улыбается мужчина, переступая с ноги на ногу. Его товарищ понимающе кивнул.       — Ага, долбаная фея-крёстная. Ща, тогда на буксир возьму, вообще не проблема, Саллио, — пробурчал мужчина, делая глоток освежающего энергетика из банки.       — Ништяк, только тачку осмотрю, и будем цеплять. — Роб что-то сказал в знак согласия, но Сал был уже на приличном расстоянии, чтобы что-то услышать.       Его малышка выглядела такой же отрешённой и заброшенной, как тот мотоцикл из его сна. Такая же одинокая и уставшая от событий вчерашней ночи. Те накатывали всё сильнее с каждым шагом, приближающим его к авто. Должно быть, в салоне стоит ещё более мерзкое зловоние — как в немытом герметичном контейнере для ланча. Но, подойдя к приоткрытой задней двери, он почувствовал знакомый запах цветущей яблони. Какого чёрта? Фишер резко потянул дверцу и заглянул внутрь. На кожаной обивке не было и следа крови или гнилостного смрада, только маленький рыжий котёнок, пригревшийся в салоне его машины. Свернувшись в маленький пушистый синнабон, малыш довольно дремал и даже не шелохнулся от звука открывающейся двери.       Котёнок был на удивление чистым, и на нём не было ошейника. Да даже если бы и был — откуда котёнок мог взяться в глуши, в которой нет ни одного домика на мили вперёд, а только хвойные леса? Подарок свыше? Знаете, он уже боялся новых подарков, вдруг на самом деле этот маленький безобидный зверёк питается человеческой плотью, и вчера ночью, пока он втыкал в костёр, этот комок рыжего пуха вовсю вылизывал заднее сиденье от остатков мертвечины? Сал вздрогнул. Да ну, бредятина. Откуда тогда взялся этот мистический яблоневый аромат? А, бог с ним, котёнок не был виноват в его параноидальных мыслях. Взял да и потерялся, с кем не бывает.       Фишер мягко почесал котика за ушком, и тот пронзительно мяукнул, поворачивая свои большие жёлтенькие глазки. Ни капли его не испугавшись, малыш довольно потянулся, выгнул спинку и подставился под новые поглаживания, громко замурчав. Как трактор, ей-богу! Котик так и тянулся за руками: хвост трубой, головой о ладонь бьётся. Как вообще можно выкинуть такое маленькое ласковое существо?       Мысленно отчитав безответственных возможных хозяев котёнка, Сал аккуратно взял того на руки. Рыжик словно почувствовал, что ему ничего не угрожает, и поудобнее устроился у него в руках, вибрируя, как маленький мобильник. Что ж, теперь у него появился новый друг. Спокойствие снова возвращалось к нему, пока он смотрел на маленький рыжий моторчик.       Совсем рядом послышался шелест песка под колёсами серебристой старой тачки с неприличными наклейками.       — Ты чёт долго, травку перепрятываешь? Я всё равно найду её, Сал, — усмехается довольно панк.       — Не, кое-что лучше. Поздоровайся с нашим гостем Гизмо, — объявил Фишер, показывая маленькое спящее чудо.       Глаза Роба округлились и стали похожи на пятидесятицентовые монетки.       — Откуда он взялся? Тут даже вороны не срут. Я серьёзно, — сказал его товарищ.       — Я о том же подумал. Я беру его с собой во всяком случае. Если я этого не сделаю, он умрёт, — мрачно констатировал Сал, нежно поглаживая чужое ушко. Все они когда-нибудь умрут, конечно, но хотелось, чтобы этот котёнок пожил подольше и вырос в красивого кота. Панк задумчиво кивнул.       — И то верно, ну, тут дело святое. Но если он нагадит мне где-нибудь, ты будешь мыть мне машину, — предупредил он.       Сал вздохнул.       — И когда ты стал таким мелочным, Роб? — хмыкнул он, наблюдая, как Роб корячится и цепляет прочный трос к его машине.       — Когда ты ещё у бати своего в мошонке болтался, — сдавленно ухнул его кореш, разгибаясь. Он придирчиво отряхнул свои выцветшие джинсы. — Блин, забыл тебя спросить… Куда тебе хоть? — вспомнил «добрый самаритянин».       — В Нокфелл, он всего в нескольких милях отсюда.       — О, мне туда же. Никогда бы и не подумал, что ты настолько старый, Фишер, чтобы селиться там, а ведь ещё младше меня! Куда делся твой драйв, старина? Отжигаешь теперь на местных танцульках со зрелыми мамочками? — посмеивается Роб.       — Если бы, — устало ответил Сал, заползая на переднее сиденье рядом с водилой.       — Да ладно, а я думал, им понравились твои козыри, — съёрничал панк, выруливая машину на всё такую же пустую в такой ранний час дорогу.       Мотор монотонно загудел, приглушая драйвовый панк-рок, рвущийся из динамиков. Сал хотел переложить котёнка на заднее сиденье, но тот упёрто лёз к нему на колени и отказывался сидеть где-то ещё. Мужчина сдался, закурив последнюю в пачке сигарету.       — Мне как-то не довелось притереться с… как ты говоришь, мамочками, — фыркнул мужчина, сбивая пепел в открытое окно.       — А с кем довелось? — уточнил с озорной интонацией Роберт, глядя на дорогу, словно новости с личного фронта были будничным прогнозом погоды.       Сал прикусил сигарету, вспоминая шоколадный густой водопад волос, запах масляных красок и порошка, тихое дыхание рядом с ухом в его объятиях и едва ощутимое прикосновение отросшей щетины.       — Да ни с кем, в общем-то, — рассеянно пробурчал Фишер, делая новую затяжку. Вряд ли о погоде говорят таким тоном.       — Ты и ни с кем? Ты ужасный врун, Казанова, — покатился со смеху водила. — Ты думаешь, я не помню, как ты по углам там обжимался с торчком этим? Я только и успевал, что ловить слухи о том, как ты глиномесил его в душе. У меня пока вроде ещё нет Альцгеймера, Сал.       Сал подавился сигаретным дымом.       — Я ни минуты не сомневался в твоей памяти, Роб. С чего ты вообще заговорил обо всём этом? Хочешь присмотреться к местным парням? — свёл в подкол мужчина.       — У вас, гомиков, всегда одно на уме, — бросил недовольно панк. — Но вам меня не заманить в вашу секту, я слишком люблю женщин. Мне просто стало интересно, нашёл ты даму сердца или до сих пор работаешь шоколатье. Обидно за тебя, Сал, и за девку ту обидно. Хорошенькая ведь была… Испортила тебя тюрьма, — поморщился Роб.       Да, может, это и правда, но если Боба не остановить, он так и будет нудить и философствовать, пока не дойдёт до избитого «раньше было лучше, трава была зеленее и дешевле». Поэтому Сал применил одно из самых действенных средств — свернул на нелюбимую тему.       — Ты не любишь шоколад?       — Терпеть не могу.       — Тогда не ходи в «Шоколадницу».       Сильва как-то грустно покачал головой.       — Лучше бы ты переехал в Калифорнию, там таких шоколадных хоть жопой жуй. Куда ни глянь. Пристать успели ко мне, представляешь? На заправке стою, заправляю тачку, и появляется этот посетитель… «Шоколадниц»: джинсы узкие, как целка, с этой посадкой низкой, ногти отшкурены… Я ещё этот шланг заправочный держу в руках, чтобы не выпал, а этот урод облизывается стоит. Когда он подошёл и попытался флиртануть, я ему чуть зубы не вышиб. Так что заруби на носу…       Сал закатил глаза. Причины такой ярой гомофобии на самом деле не были секретом: Роб подвергался групповым изнасилованиям, а потому долго ходил в «пмсниках» и ненавидел всех геев этой злоебучей планеты. Разорванное поддувало могло кровить пару дней, хуже, если после было недержание кала. Но Боб отделался перманентной неприязнью к голубым и зажившими разрывами. Бедный не знал, что в общей своей массе это были всё те же самые пресловутые гетеросексуалы, для которых проникновение неразрывно связано со словосочетанием «половой акт». Гомосексуалы, конечно, тоже не чураются анального секса, но что шлифовка лысых, что парковка Боинга в ангаре, для них едино — всё это секс.       — Я не собираюсь тебя трахать, Роб. Во-первых, ты мой другаль, во-вторых, ты страшный, как ядерная война, и я бы ни за что не хотел бы увидеть твой кабинет, когда ты кончаешь, — Сала аж передёрнуло. То, с какой страстью Робби доказывал, что он не педик, вызывало сомнения. Ведь граница между ненавистью и любовью очень размытая. Кто этого взбалмошного разберёт?       Если вам интересно, расправился Боб с насильниками или нет, то вот вам краткое изложение. Боба крышевали авторитеты, у которых он был на хорошем счету, потому что мог достать недешёвые сигары. Они подкупили надсмотрщиков, и те избили насильников до полусмерти. Больше тех ребят никто не видел, а с Бобом никто не хотел связываться. Можно сказать, что он, Сал, как сокамерник влиятельного барыги тоже был оставлен в покое вплоть до освобождения.       Строптивый Боб рассмеялся с каким-то облегчением и похлопал его по плечу.       — За это я тебя и люблю, Сал. Ровный ты парень, честный, хоть и голубой.       И никто не в обидах. Со стороны могло показаться, что они не очень-то ладят, но всё было, в общем-то, по-другому. Такой стиль общения был комфортен для них обоих. Подобные шутки, которые они спокойно отпускали в адрес друг друга, между парнями обычно заканчивались драками, а у них были за прелюдию к общению, если не составляли семьдесять процентов их разговоров.       За такое любой другой мужик вышвырнул бы его из тачки, но не Робби. Робби вообще был славным парнем, наверное, поэтому они так хорошо заобщались.       Роберт Сильва, он же Робби, Роб, он же Строптивый Боб. Если вам показалось, что этот парень вполне мог ограбить ваш дом и сжечь ваших родителей заживо в спальне, то это совсем не про него. Как полагается представителю золотой молодёжи, Роб кутил как оголтелый, напивался вдрызг и отрывался с девчонками, красил волосы во все цвета, забивался татухами и пирсингом. Был, в общем, на волне беззаботной юности.       Но, как волна разбивается о камни, так и юность Бобби разбилась о последствия его пьяных злоключений. После одного такого кутежа Роб пьяным сел за руль машины. Спирт сыграл с ним злую шутку, и бедный Боб сбил насмерть старушку, возвращающуюся с прогулки домой. Даже будучи пьяным в стельку, он резво убегал от копов до последнего, как какой-нибудь Форрест Гамп. Жаль, беднягу задержал столб дорожного знака, с которым он поцеловался и отключился. Так его и прозвали Строптивым Бобом сначала копы, а потом и заключённые.       Было бы справедливым заметить, что, в общем-то, в этой ситуации бедным был не Боб, а несчастная пожилая леди, скончавшаяся на месте. Но Робби никогда не был моралистом, а может, просто не хотел показывать угрызений совести, хоть и признал вину, отсидев положенный срок.       Его дядя и опекун по совместительству ни разу не приходил в тюрьму на его памяти, а потом и вовсе скончался, завещав всё своему родному сыну. Так Строптивый Боб стал позором семьи по линии отца и остался, грубо говоря, в одних трусах. Благо родственники по маминой линии оказались лояльнее и взяли Роба под своё крыло, пока он не окреп достаточно, чтобы улететь в Калифорнию.       Отчасти их истории были похожи: оба напились и совершили некоторое аморальное дерьмо. С одной маленькой разницей: Боб не жил сожалениями, а Сал — да. Возможно, ему стоило так же относиться к этому, но годы травли никогда не проходят бесследно. Рано или поздно это чеховское ружьё выстреливает, и остаётся молиться, чтобы к нему в комплекте не шли дополнительные пули. Однажды все мы сможем сказать «нас нет» И призраками являться туда, где жили. Здесь всё открыто настежь, Здесь, На границе жизни и смерти       — Кем ты работаешь, Саллио? Швеёй? — поинтересовался с усмешкой Роб, делая потише музыку.       — Устроился охранником в универмаг. Но, кажется, это был мой первый и последний рабочий день там. Сцепился с одним мудилой, — рассказал Сал, опуская детали про срезанные лица и отсутствие камеры на парковке.       — Мда, хуёво, — участливо ответил Боб. — Надеюсь, ты выбил ему парочку зубов на прощание.       Сал отрицательно мотнул головой.       — Обошлось без этого. Тогда бы его угрозы о том, что он отправит меня обратно за решётку, стали бы правдивы. Просто вырубил его и оставил лежать на парковке.       — Тоже ничего, — улыбнулся Сильва — ну прям расцвёл от жестоких подробностей.       — Пусть подумает над своим поведением.       Сал наблюдал в открытое окно, как лес потихоньку сменяется редкими домиками, зачинателями цивилизации, и задумчиво гладил спящего котёнка.       — У тебя было такое, что ты, ну, скучал по тюрьме? — спросил Роб. И всё бы ничего, но вся, с позволения сказать, комичность заключалась в том, что жертва насильника обычно не скучает по месту, где над ней надругались. Но Роб — это вам не ромашка или нежная роза, его строптивая натура прорастала через сраный асфальт, как какой-нибудь одуванчик. И при этом всём он неплохо себя чувствовал. Когда его мучителей не стало, конечно.       Сал задумался, выпуская дым из-под протеза.       — Ни секунды.       Отчасти это была ложь. Да, тюрьма была дерьмовым местом, но Смертник Джо, как часть этого места, жил в его сознании и был его наставником даже после смерти. Он скучал по нему, а значит, в какой-то мере скучал и по месту, где он повстречался с этим бешеным латиносом, открывшим некоторую правду на его предпочтения. Никто его насильно не трахал в душевой или прачечной, он сам согласился на заманчивые ласки, соблазнился красивой улыбкой. Ему в этом плане повезло, конечно, больше.       Роб поначалу хранил молчание, не ожидав такого резковатого ответа.       — Завидую я тебе, Сал. Я так и не смог избавиться от странной тоски. Когда я вышел на свободу, всё казалось фальшивым. И до сих пор иногда это чувствую: типа что нет нормальных парней, с которыми можно бы было перетереть, и они бы, ну, поняли. Вот как с тобой сейчас связь, Саллио, — хмыкнул панк.       — Я понимаю, о чём ты, — участливо ответил мужчина. У него тоже были некоторые проблемы в повседневном общении. — Это как заново учиться разговаривать после лет, проведённых среди животных. Нужно просто немного больше времени.       После паузы Сал сменил тему:       — А вообще как ты сам в Калифорнии? Я после твоего перелёта так ничего и не слышал о тебе.       Роб махнул рукой.       — Да нормально. Приходилось, конечно, туго поначалу, но такова жизнь. Работаю риэлтором, зарабатываю потихоньку. Бесит, правда, что от сделки к сделке живу, но сестра мне помогает, так что всё лучше некуда.       — Рад это слышать. Я тоже вроде обосновался в Нокфелле. Заезжай как-нибудь…       — На пиво?       — На чай, — отрезал Сал.       Они оба рассмеялись, пока машина потихоньку подкатывала к его дому. Полдень был в самом разгаре.       Ретроавто остановился напротив выцветшего голубого домика, внешняя отделка которого давно нуждалась в хорошей покраске, но панку дом, похоже, понравился. Роб присвистнул.       — Круто ты тут устроился, приятель. Зная тебя, я ожидал по меньшей мере полуразваленный сарай, — усмехнулся тот.       — Думаешь, я стал бы жить в сарае?       — Ну да, ты ж сам говорил, что тебе много не надо, когда мы про наши жизни после тюрьмы базарили. И я представляю «много не надо» как сарай. А тут целые хоромы! — В доказательство Строптивый Боб обвёл рукой крыльцо дома.       Сал хрюкнул от смеха.       — Тоже мне хоромы: кухня, совмещённая с гостиной, да комната наверху и ванная. Если для тебя это царские палаты, то я боюсь представить, что для тебя эконом-жильё, Роб, — рассмеялся мужчина, с досадой поняв, что сигарет у него больше не предвидится. Он похлопал по карманам, но надежда умерла, растворившись в конечности вещей.       Роб задумчиво оглядывал крыльцо.       — А снаружи вроде ничего, — пробубнил водила. Странным образом никто из них не спешил выходить из машины.       Сал ненадолго отвлёкся на котёнка, который ожил и теперь мял его колени маленькими мягкими лапками. Однако Роб внезапно тронул его за плечо.       — Эй, Саллио, там какой-то торчок стучит в твою дверь. — Можно было бы и догадаться, кого его товарищ принял за торчка, но Фишер уже на нездоровом рефлексе крупно вздрогнул и тревожно посмотрел на крыльцо.       И в самом деле, на пороге его дома стоял Ларри. Он, кажется, был настолько в своих мыслях, когда подходил к знакомой двери, что совсем не заметил машину. Как будто тачка на самом деле была машиной времени в режиме невидимки. Выглядел Лар заметно уставшим; немного ссутулившись, он ровно стучал по двери.       Чёрт, похоже, его звонка ждал не только босс. Став друзьями, они с Ларом переписывались почти без перерыва. Как прошёл день, какой его любимый цвет, ел ли он сегодня, кто ему больше нравится — кошки или собаки, какой кофе он любит. Доверив свой мобильный номер Джонсону, Сал и не думал, что тот такой коммуникабельный. Это не было чем-то плохим, наоборот, это было до безумия мило — получать утренние сообщения с фотками рисунков детей с занятия или о том, как он с утра готовил красивые горячие бутерброды, которые ему готовила мама в детстве. Сал чувствовал себя значимым, причастным к чему-то большему, нежели он сам. В то же время он чувствовал вину за то, что прервал их каждодневный ритуал.       Будучи молодым, Сал поверить не мог в то, что кто-то может ждать его в будущем с работы дома, переживать, если он задерживается или не приходит домой. И когда мужчина увидел обеспокоенного Джонсона у его двери, он понял, что увяз по самые уши. Ларри ждал, Ларри беспокоился о нём. Та самая точка невозврата, когда понимаешь, что падаешь всё глубже в эту нежную симпатию.       Горячее чувство, зарождающееся в его груди, уже хотело кинуться ему на лицо, если бы Роб в своей привычной гаденькой манере не стукнул по рулю. От резкого неприятного гудка клаксона Лар подскочил на месте, как испуганное животное. И без того огромные глазищи Джонсона, кажется, вылезли из орбит, таращась по сторонам. Сал с беспокойством подметил мешки под глазами. Бедолага прижимался спиной и руками к двери в защитном жесте, а его грудь ходила ходуном от частого дыхания.       Сам Сал чуть не завизжал от испуга, хватаясь за и так шалящее сердце. Виновник же ржал как конь, катающийся по траве.       — Что за хуйня, Роб! Я тебя, блядь, прикончу, засуну тебе эту пикалку в–       — Сал!       Отмерев, Джонсон кинулся к машине, безумно обрадованный возможностью снова его увидеть.       — Чёрт возьми, мужик, где ты пропадал? Я тут чуть с ума не сошёл и… Кто это с тобой? — с интересом и некоторым подозрением спросил он, кивая на красноволосого водилу. Тот скалился, переводя взгляд то на Сала, то на Лара, но всё-таки больше смотрел на своего друга — так, будто он должен ему двадцатку.       — Ох, эм… Фух, привет, Лар, это мой… бывший товарищ Роб. Роб, это Лар, мой… эм, лучший друг и… сосед.       Кажется, самодовольная ухмылка могла порвать наглецу пасть.       — Рад встрече, Лар. Сал та-а-ак много о тебе рассказывал, — соврал Роб, как какая-нибудь дамочка из фильма категории Б. Они пожали друг другу руки. Подозрение ушло с чужого экспрессивного лица, сменившись приятным удивлением.       — Взаимно, крутой ирокез у тя, чувак.       — Сяб.       — И что Сал уже успел про меня рассказать? — шутливо спросил Ларри, взглянув с улыбкой на Сала, который был готов провалиться под землю от смущения.       — Клянусь, только самое хорошее, — включил актёра Сильва, хитро поглядывая на сокамерника. В этот момент Фишер чувствовал себя не просто педиком — он чувствовал себя Педиком с большой буквы П. После заключения он как-то не стремился ни с кем сближаться, а уж тем более с парнями. Но всё снова возвращалось на круги своя. Если бы Ларри здесь не было, Сильва бы уже покатывался со смеху, как слоняра, и выдавал бы тысячу и одну шутку про шоколадную фабрику Вилли Вонки.       Довольный ответом Строптивого Боба Джонсон как-то очень тепло посмотрел на Фишера. Горячее тепло хлынуло в живот. Сал сжал в руке ручку от двери авто и, кажется, перестал дышать. Какой же Лар был всё-таки красивый, когда улыбался.       Сал занервничал.       — А, да… Да, это всё чистая правда, — подыграл он, поглаживая ручку пальцами. Но, видимо, сказал это так тихо, что внимание Лара тут же отвлёк маленький рыжий комочек у него на коленях. Первое, что сделал Джонсон, — со звуком умиления просунул руку в окошко и погладил его. Гизмо ничуть не испугался и довольно поприветствовал чужую руку, боднув головой. Сал отвернул голову, чтобы не мешать Лару, но вместе с тем старался не думать о другом возможном контексте руки, близкой к его бёдрам. Мужчина сделал вид, что поддерживает голову, прикрывая рот, и совсем точно не смотрит на чужую руку. В машине, кажется, стало на градус жарче.       — Ёбушки-воробушки… Где ты его достал, Сал? Из пожара его спас? Гарью пасёт… —спросил металлист, пытаясь по привычке заглянуть ему в глаза. Один из его зрачков точно расширился.       — Ох, ну, э… Всё гораздо запутаннее, — отвёл взгляд Сал. — Давай я провожу Роба и помоюсь для начала, а потом буду травить байки хоть до посинения, лады? — Фишер хотел как можно быстрее выйти из этой неловкой для него ситуации. Ещё этот гад поглядывает на них и лыбится, чёрт бы его побрал.       — Лады, чел, — просто ответил Лар, словно само присутствие живого и невредимого Фишера заметно успокоило его.       — Отлично, — нервно и громко сказал Сал.       Ларри приподнял бровь и засунул руки в карманы. Недоумение отразилось на его лице.       — Жду в подвале тогда. Покеда, Роб, ещё увидимся, надеюсь.       — Само собой, — откликнулся Роб, не сводя внимательного взгляда с товарища.       Лар ушёл, оставив их наедине. Повисла красноречивая пауза.       — Ни слова, блядь, слышишь? Ни одной блядской шутки про шоколад, иначе я закопаю тебя живьём, — почти прошипел мужчина, точно зная, что взгляд Боба насмешливо устремлён на него.       — И в мыслях не было, всё в шоколаде, Сал.       После этой искромётной шутки ни один Строптивый Боб так и не был закопан. А вот по лицу Боб таки получил вместо прощания и был послан на символ плодородия фаллической формы. Больше Боб не шутил про шоколад, скрывшись за поворотом улицы, совершенно довольный собой.       Оказывается, чтобы избавиться от неудобной эрекции или от её существования навсегда, достаточно принимать антидепрессанты и курить, а если подлюка всё равно умудряется оживать — просто добей её своей недавней галлюцинацией. Уставший и вымотанный Сал поудобней подхватил Гизмо на руки.       — Надеюсь, ты не питаешься человечиной, малыш, иначе я не смогу прокормить тебя.       Но котёнок закономерно не ответил, прищурив глаза от палящего солнца.       — Так я и думал, — сделал вывод Сал, занося нового жильца в дом.       Фишер не нашёл ничего лучше, чем остатки филе курицы, которые порезал на маленькие кусочки в мисочку, куда обычно клал оливки. Рыжик всё тёрся о его ноги и нетерпеливо мявкал, пока наконец не получил желаемое. Ел Гизмо так, будто это был первый и последний раз, когда его кормят, и вкусно чавкал, мурча от удовольствия.       — Похоже, тебе нравится, — нежно отозвался мужчина, глядя на подёргивающиеся ушки.       Убедившись, что все двери закрыты и котёнок никуда не сбежит снова, Сал направился в душ. После вот таких историй он даже жалел, что не купил себе ванну, в которой мог бы лежать и релаксировать в горячей воде, пока все ужасы бессонной ночи выходят через поры вместе с усталостью.       Сал вяло расстёгивал пуговицы на своей рубашке и глядел на себя в зеркало. Чёлка торчала в разные стороны, волосы, как пакля, лежали на плечах, все в этом песке с пляжа. Когда он сказал, что хочет побывать на пляже, это явно не включало в себя всякую чертовщину. Он просто хотел мирно плавать на спине, чувствовать солнце на лице и не думать о работе. Всё произошедшее едва осознавалось его мозгом, а может, он и вовсе вытеснил это воспоминание. Он просто был не в себе, вот и всё. Доказательство тому — отсутствие следов на обивке. Переутомился, вот и гадость всякая чудится.       Разделавшись с дурацкими узковатыми брюками, собиравшимися в гармошку на щиколотках, он наконец шагнул в кабину и закрыл передвижные дверцы. Протез. Он забыл про протез. Аргх, только и сказал он, стянув второе лицо. Это ощущалось как забытая грязная сковородка после горы перемытой посуды. Он бы даже поддался раздражению и швырнул протез на днище душевой, но не был уверен в его прочности, а потому не стал. Такие вещички нынче не из дешёвых.       Мужчина отрегулировал напор душевой лейки и аккуратно закрепил её на штативе, чтобы она не заливала лицо. Приятная прохлада воды сделала волосы тяжёлыми, скатывалась по спине, между ягодиц. От ласкового ощущения воды Сал застонал и провёл рукой по груди и животу, чувствуя приятное послевкусие от касания собственной руки. Некоторое время он просто стоял и поглаживал себя на контрасте с холодной водой, вздрагивая от мурашек, бегущих по его спине.       Крепкие руки ласкали затёкшие мышцы шеи, плеч, и протезник, не скрываясь, довольно поскуливал и переходил на мышцы спины. Между лопатками предсказуемо тянуло, когда он пытался достать до непромятых местечек, но ему хватало и этого.       После водных процедур мужчина не стал сушить волосы или надевать протез и сразу отправился в подвал в чистых майке и шортах, чувствуя себя более комфортно. В компании Ларри ему и в самом деле было нечего бояться или стесняться. В такой час соседи были поголовно на рабочих местах, что, в общем-то, только на руку.       Горячие лучи солнца заставили его сморщиться. Боже, как давно он не чувствовал чего-то подобного. Сал шёл по знакомому выученному пути от его дома, огибая забор Джонсонов, и прямо до угла.       Завернув, Сал оказался перед лестницей, ведущей к подвалу. Спускаясь в шлёпанцах по бетонной лестнице, он ещё отчётливее слышал этот глупый звук, с каким резина хлопает о кожу. Какой ужасный звук…       Ларри привычно сидел за работой, накладывая мазки на подложку. Тогдашние неразборчивые каракули теперь являли собой композицию из людей с чёрными зонтами. Они стояли почти впритык друг к другу, пока из свинцовых туч лил тяжёлый дождь. Эта сцена напомнила ему похороны мамы. Чем дольше он смотрел на картину, тем ощутимее отлаженные механизмы психики давали сбой, возвращая ему отрывки воспоминаний.       Отец держит его за маленькую ручку, но в отличие от руки его мамы ладонь отца грубая и сухая. Лицо мальчика болит от свеженаложенных швов, но он не смеет жаловаться, боясь нарваться на гнев отца. Многочисленные гости со стороны его матери смотрят на него с жалостью и какой-то едва уловимой злобой. Они выражают соболезнования, говорят, что Генри так несправедливо рано овдовел, что они тоже скорбят вместе с ним по почившей Диане. Наверное, сам факт того, что мама не хотела знакомить его с этими людьми, что-то да значил. В противном случае Фишер-младший не мог объяснить странный дискомфорт от нахождения рядом с ними. Странно расчётливые и жестокие глаза выдавали их с головой, несмотря на искренность, которую они хотели показать. Странный эффект зловещей долины заставлял Сала жаться к ноге отца. Эти самые глаза были у всех одинаковые, будто кто-то один смотрел на него через множество глазниц. Одна из тётушек не могла сдержать слёзы, и из густо накрашенных глаз бежали чёрные разводы. Она выла что-то про его маму, стискивала в полных руках его хрупкое маленькое тело, вжимая в мягкость своего существа, и гладила по голове. От неё пахло сушёными цветами и едва уловимым неясным запахом, каким пахнут больницы. Чем дольше затягивалась эта церемония похорон, тем больнее отец сжимал его маленькую ручку. Было понятно, что отцу не становится лучше от их слов, наоборот, они словно разжигают в нём костёр гнева на брёвнах его горя. Ещё этот треклятый дождь…       — Йоу, Сал, ты чего застыл? Лунатишь опять? — спросил весело Лар, стараясь перекрыть заметное беспокойство.       Сал подал голос не сразу.       — Нет, просто картина показалась знакомой, будто я уже где-то видел её. Дежавю, —ответил Сал, заняв своё любимое место в кресле-мешке.       — Дежавю? — удивился Лар.       — Да, будто я был там в этой картине однажды.       — Разумеется, чел, кто не был на похоронах?       Сал не был в настроении спорить, а потому махнул рукой.       — Так, — несмело начал Джонсон, развернувшись к нему лицом. — Что произошло, Сал? Я до тебя вчера так и не смог дозвониться, — Джонсон нахмурился, опуская взгляд. Веселье как ветром сдуло. Тяжесть вины осела на сердце. Сал не мог рассказать Лару всю правду, сам не зная, было ли случившееся вообще в действительности. Тогда это будет уже самое натуральное враньё. Фишер не хотел лгать, а потому решил рассказать выборочно то, что казалось приемлемым во всей этой истории.       — Ничего особенного, сцепился со своим сменщиком на парковке. Пренеприятный тип, он меня с самого начала невзлюбил, а потом и вовсе зацепились словами, и мужик слетел с катушек. Пришлось его вырубить. Я так был зол вчера, что уехал куда глаза глядят. Далеко я, конечно, не уехал — машина заглохла прямо у озера Вендиго. Ну, я там и разбил лагерь, соорудил костёр, а на него вышел рыжий котёнок. Утром меня взял на буксир Роб, и вот я здесь. Вот и вся история. Прости, что заставил волноваться, телефон окончательно сдох, —закончил свой рассказ Сал. Ларри молча слушал его, глядя на него своими глазищами. Он задумчиво почесал отросшую щетину, словно решал, говорит Фишер правду или бессовестно врёт. Как какой-нибудь мудрец на суде в древнем Китае.       — Да-а, мужик, звучит хреново, но я рад, что ты в норме, — хмыкнул Джонсон со слабой улыбкой. — Я, кстати, чего тебе звонил вчера… Уже завтра урок натуры в старших группах. Хотел спросить, будешь ли ты в итоге позировать и всё такое…       После того, что он видел, выйти к ученикам Ларри натурщиком теперь не казалось чем-то настолько страшным. К тому же это был неплохой способ загладить свою вину, сбросить тяжесть стыда путём благих поступков. Больше он его не подведёт.       — Да без проблем, Лар, только это… — Сал замялся. — Можно мне оставить трусы?       Ларри заторможенно хлопнул глазами и разразился смехом.       — Бля, чувак, канеш. Никто не будет насильно стягивать с тебя трусы, я сам за этим лично прослежу, — подмигнул Джонсон. — А вообще вдвойне не парься, там будет драпировка на твоём коко шанель, так что ничего видно не будет.       Сал улыбнулся. В самом деле звучало не так уж плохо.

***

      В обед Сал наконец позвонил боссу, и его нервный голос скакал, как необъезженная лошадь.       — Как это понимать, мистер Фишер?! Мало того, что вы избили одного из сотрудников, так ещё и не явились на работу! Это так вы хотели мне доказать, что я не ошибся в собственном выборе? Поправьте, если я не прав! — не унимался старик на проводе.       Сал был в таком шоке, что чуть не уронил пепел от сигареты в кастрюлю с варящимся бульоном. Фишер был согласен со всем, кроме избиения. Мистер Пакертон, похоже, не совсем понимает значение этого слова, хоть и наверняка служил в армии в молодые годы.       — Позвольте, сэр, немного поправить вас. Я признаю, что не вышел на работу без уважительной причины, и вы непременно можете оштрафовать меня. Но я не избивал Скиннера и не наносил ему никаких увечий. Я вырубил его в целях самообороны, потому что Билл был не в себе и был достаточно агрессивно настроен против меня.       На том конце трубки повисло молчание. Кажется, Пакертон подавился злобной пеной от его наглости.       — Единственный, кого вы обманываете, — это вы сами! Когда я пришёл на рабочее место, лицо Билли было одной сплошной гематомой. Было бы достаточно позвонить в полицию, а не превращать это всё в сплошной фарс! — Чужой голос дребезжал от гнева в трубке, даже издали не напоминая этот подхалимский сладенький тон голоса, сдобренный нервозностью.       Сал зажал трубку телефона между ухом и плечом, чтобы добавить сушёную зелень в ароматный куриный бульон, так как другая рука была занята сигаретой. Если бы не она, он бы давно уже психанул и послал бы старикашку нахуй.       Он усмехнулся в трубку, помешивая варево.       — Это вам сам Скиннер сказал про гематому? Повторюсь, всё, что я сделал, — это вырубил его. Дальнейшая информация является ложью и провокацией, потому как я уже физически был вне территории универмага и не мог видеть дальнейшие действия Билли. Если Скиннер хочет судиться или угрожает вам судом, то я возьму это на себя. У меня железобетонное алиби, хороший адвокат и свидетель моего пребывания на Вендиго. Выбор за вами, — он сделал затяжку. — Видит бог, я не хотел портить взаимоотношения в коллективе, а уж тем более подрывать ваше доверие. Но, думаю, на моём месте вы бы поступили так же.       Пакертон по-старчески выдохнул, будто испустил дух. Голос его сделался каким-то печальным и усталым.       — Я в первый и последний раз закрою на эту ситуацию глаза, потому что вы и вправду пришлись мне по нраву, мистер Фишер, но мой вам совет: будьте осторожнее. Жизнь — сложная штука, и не всё в ней решается насилием. Надеюсь, мы друг друга услышали, и прошу принять к сведению, что это мой выговор вам. Ещё что-нибудь подобное, и мы будем вынуждены разорвать наше сотрудничество. Вы это понимаете?       — Само собой, спасибо за доверие, мистер Пакертон. Вся эта ситуация вышла из-под контроля и доставила вам неприятности. Мне искренне жаль. Если есть что-то, что я мог бы сделать для вас…       Но старик его остановил.       — Довольно, мистер Фишер. Мне будет достаточно того, что вы добросовестно выполняете свою работу. Хороших вам выходных.       — Спасибо, — ответил Сал протяжным гудкам. Он недовольно посмотрел на телефон. Ну и нервный же старикашка. По ассоциативному ряду он живо вспомнил ещё одного старикашку из зала суда, желавшего ему смерти на электрическом стуле. В принципе, довольно справедливо, если вспомнить, что он был фактически убийцей его сына.       Сал выбросил окурок в мусорку и выключил конфорку. Он морально готовился к новому дню и уговаривал себя не думать об этом слишком много. Фишер хотел было налить себе супа, чтобы пообедать, но в сознании всплыл этот гадкий металлический запах, и мужчина мигом потерял аппетит.       Блядские дьяволопоклонники. Нетронутый суп так и остался сиротливо остывать.

***

      Знаете, он готов взять свои слова назад. Духота в силу отсутствия окон в подсобке стояла неимоверная, пока Лар скакал вокруг него, поправляя каждую складочку его облачения. Нежная белая тога, завязанная на одном плече, смотрелась на его теле как красивая балетная пачка на бегемоте. Этот диссонанс заставлял его переступать с ноги на ногу, нервничать и рассматривать себя в зеркало.       Сколько бы он ни моргал, волосатый мужик в наряде нимфы никуда не хотел исчезать из отражения. Было понятно, что Ларри пытался сделать из него древнегреческого статного воина, апполона с мечом наперевес, а получил завсегдатая римских кабаков.       — Слушай, Лар, тебе не кажется, что это всё было ошибкой? — словесно пошёл на попятную Фишер. Сал даже хотел поправить тогу, но Ларри перехватил его руки.       — Ошибкой? Мужик, да ты бредишь! Взгляни на себя — вылитый греческий бог. Другие преподы, увидев тебя у меня, оторвали бы с руками и ногами. Не накручивай, чел. — Джонсон подошёл вплотную, кажется, уже по второму кругу поправляя эту тряпку (как сказал бы Лар, драпировку). Сал мог чувствовать горячее дыхание на коже своей наполовину обнажённой груди. Оно таило в себе знакомые нотки кофе, пробивающиеся через свежий запах пасты.       В этой комнатушке, заваленной мольбертами и всяким художественным гипсовым хламом, стоял интимный полумрак, вызывая в нём неуместные настроения. Прижать Ларри вплотную, вдыхая этот вездесущий запах его электронной фруктовой байды, порошка для белья, едва уловимый аромат пены для бритья. Да и без этого всего Лар пах очень съедобно. Ухватиться руками за талию, вцепиться в неё пальцами, вдыхать, кусать эту длинную чёртову шею, выдающийся кадык… Сал тяжело вздохнул, смиренно положив руки на чужие предплечья.       — И где ты видел таких греческих богов? — хрипло спросил Фишер, стараясь смочить высохшее горло слюной.       Ларри негромко хохотнул, и мужчина мог поклясться, что ощущает кожей эти низкие вибрации.       — Каждый день перед сном, мужик. — Голос Лара стал тише, словно он тоже чувствовал эту атмосферу, это осязаемое притяжение, которые они оба не смогли бы отрицать. Это ощущение укрепилось, когда карие, кажущиеся чёрными в полутьме глаза встретились с голубыми.       Сал усилил хватку на чужих руках. Блядь. Ну не так он представлял себе их первое осязаемое взаимодействие. Думал, что заставит Лара потерять дыхание от его ухаживаний, а в итоге теряет дыхание тут только он, осязая даже через протез жар чужого лба на своём. Казалось бы, куда ещё ближе, но парень будто хотел вклиниться в атомы воздуха рядом с его телом.       Когда они соприкоснулись грудными клетками, Фишер был до безумия рад тому, что его шлагбаум не поднимался уже довольно давно и не собирался начинать. Потому что в противном случае он радостно оттягивал бы приятную ткань тоги, устремляясь лингамом в небо. К тому же осознание того, что где-то в соседней аудитории занимаются дети, возвращало ему ощущение здравомыслия. А если одна такая невинная душа забредёт в аудиторию за каким-нибудь Давидом, а вместо него увидит двух мужчин, скрестивших шпаги? Это же травма на всю жизнь.       Лар, похоже, вообще об этом не думал, прижимаясь к нему горячим телом, а его ладная красивая шея маячила перед глазами. Джонсон не может жить без касаний, просто не умеет: ему всегда нужно дотянуть до чего-нибудь руки, обнять, похлопать по плечу — всё что угодно, лишь бы быть в полном контакте, что было не всегда доступно в общении с ним, Салом. А потому сейчас, осознав, что Сал, в общем-то, не против поприжиматься, Ларри, как наркоман-рецидивист, нырнул с головой в своё привычное и родное, утопив их обоих в касаниях. Волосы, бока, талия — везде, куда только умудрялись забраться. Тактильный трип.       Помнится, он говорил про ту девчонку с последнего звонка, которой лез под юбку пощупать нежные ляжки и горячую влажность. Реакцию Сал помнил плохо, а вот то, что застыла она, как живой мрамор, всё-таки отложилось в его замутнённом алкоголем разуме. По иронии судьбы он внезапно сам оказался на её месте, с чужими настойчивыми руками на своём теле. Это будоражило, но в то же время вызывало ступор. Не страх, нет. Предвкушение, интерес. Побывав во всевозможном дерьме, Сал едва мог отделить зёрна от плевел, плохое от хорошего. Здравый смысл лупил его палкой по заднице, взывал подумать о детях, о неуместности, карикатурности происходящего, а животное с мрачным удовольствием ждало развязки: что же этот смуглый красавчик предпримет следующим? Укусит? Схватит за зад?       Но когда чужие губы легко коснулись его уха, и вкрадчивый голос Ларри потёк мёдом ему в уши, Сал откровенно поплыл, прибалдел, позволив себе уткнуться в сгиб плеча. О боги. Ну, они же не скрещивали шпаги, верно?       — Я уже знал, как охуенно это будет смотреться на тебе, чувак. Ты как будто родился для этой грёбаной тоги. — Мягкий поцелуй-прикосновение обрушился на его ухо, и Сал дрожащими руками потянулся к застёжкам протеза, пытаясь ослабить их и приподнять последний барьер к разрешению этого густого напряжения. К чёрту детей, мёртвых, живых, к чёрту его эректильную дисфункцию. Рот и руки у него ещё прекрасно работали.       Возможно, он бы так и распял свой здравый смысл, дав этому расплывчатому Фрейдовскому «оно» удовлетворить глубоко засевший голод, как приоткрытая дверь бесцеремонно распахнулась, заставив Сала улететь от Ларри на несколько метров. Тот даже не успел понять, что произошло, всё так же держа руки в воздухе.       К счастью для них, это была Эш. Её изумрудные глаза метались от Ларри к Салу, пытающегося, как хамелеон, слиться с такими же белыми гипсовыми статуями, слепками носов и глаз Давида. Пазл сложился в чужой голове за считанные секунды, и Сал понимал, что его теперь тоже считают озабоченным. Во что он превращался! Неужто он стареет и превращается в этих похотливых старых клюшек? Стыд снимал здравомыслие с креста его странной похоти.       Но Эш лишь тактично улыбнулась.       — О, привет, Сал, ты всё-таки пришёл! Я даже тебя сначала не увидела, тебе очень идёт. — Однако её взгляд стал строже, упав на Ларри. — Не хотелось бы прерывать вас, сеньор Караваджо, но я не могу найти натюрморт своей группы, а ты был последним, кто занимался в аудитории. Ты знаешь, куда его могли укатить?       У Сала горячо гудело в голове, так что он едва понял, что ответил Ларри. Похоже, экстаза достиг не только Святой Франциск. Мужчина не глядя попытался опереться на что-то холодное и гладкое позади него, как это что-то полетело на пол, разбившись вдребезги. Громкий пронзительный звук битого гипса моментально обратил взгляды на него.       — О боже… — устало пробормотала Эш, понимая, что ей придётся расплачиваться своими кровными финансами.       Лар же покатывался со смеху при виде растерянного на фоне гипса Сала. Тот испуганно застыл, из-за чего представлял собой просто уморительное зрелище.       — Я, блядь, не жалею ни секунды, что тебя пригласил… Ух-х! — Джонсон выдохнул, стараясь прекратить эту всепоглощающую хохму, опираясь руками на дверной косяк.       Мужчина тридцати двух лет от роду, замочивший человека, сидевший за это, сейчас стоял как ребёнок, глядя потерянным взглядом на оставшиеся черепки. Сал нервно мялся.       — Прости, Эш, я отдам деньги с зарплаты…       Эш просто улыбалась ему, как улыбается мать, нашедшая своего ребёнка в рассыпанной на полу муке.       — Не нужно, Сал, ты, в конце концов, гость. Пусть это делает Ларри, как ответственный. — Она ухватила того за длинный нос, и парень сморщился.       Фишер заметно расслабился, поняв, что ему больше ничего не угрожает.       — Ох, ну если ты так говоришь, — улыбнулся Сал под протезом, игнорируя пронзительный взгляд Джонсона, кричащий о том, что его страшно подставили.       В сущности, никого он и не подставлял. Хотя хороши были оба. Один молодой болван с этими своими вездесущими культяпками и другой болван постарше, позволивший этому произойти. Кто был виноват, уже неважно. Спихнём на свет, с него не убудет. И смешно, и странно. Взрослые люди, один вон детишек учит кружки да квадратики малевать, уже вроде не такой зелёный и успел понюхать табаку, да и неблагодарный это труд, а уж как подворачивается случай, так залезает в штаны, как какой-нибудь юнец. Да что там в штаны — в поры. Этот факт открыл глаза на одну простую истину в двух пунктах: а) Ларри был геем и очевидно испытывал симпатию к нему (а уж она реяла алым, как китайский флаг над коммунистическим Китаем, нельзя не заметить); б) он был отчасти таким же голодным до ласк, как и Сал. Прикосновения, желание быть как можно ближе, долгие взгляды, улыбки, которыми они обменивались.       Да бог с ними, с этими улыбками, они флиртовали с самой первой встречи, а пришёл к этому пониманию Сал совсем недавно, чистя зубы перед сном. Как запоздалый хороший ответ, который приходит после спора, когда тот уже не имеет никакого значения. Так и застыл, дурак, с щёткой во рту и с пастой на подбородке. Хорошо он, конечно, с этим его «новым романтическим подходом» козырнул. Вот тебе и «правильно», без суетных попыток просунуть руку за пояс. Ну и позорище.       Лар всё поглядывал на него тайком, пока они шли по узкому корридору, завешанному картинами учеников с горшками, тряпками и прочей тканево-глиняной ересью. Эш шла впереди, заглядывая на ходу в аудитории — видимо, постановка хорошо спряталась.       Простит его сам Казимир, в изобразительном искусстве Сал был дуб дубом. Красиво, интересно, но не цепляло. А вот если бы попросили сыграть Шопена или наиграть какой-нибудь попсовенький шлягер — за душу милую, только не забудьте угостить сигареткой. За «Мальборо» и вовсе сыграет вам ноктюрн на флейте водосточных труб. Но никто его не просил, руки так и заржавели.       Дети, очевидно находящиеся на перерыве в коридоре, так и поразевали рты, не дожевав свой сухпаёк. Фишер обрадовался тому, что ему предстоит позировать перед относительно взрослыми людьми, а не перед этими милыми карапузами. Гаденько ему было на душе, когда он видел их большие любопытные глаза. Ну и грязная ты брюква, Фишер, думал он.       — Здравствуйте, мистер Джонсон! — в разнобой загалдели детишки, увидев знакомого и горячо любимого преподавателя живописи и рисунка. Некоторые хотели его обнять, но Ларри очень аккуратно увернулся.       — Простите, ребята, я очень спешу, не могу обниматься. Скоро начнётся занятие, возвращайтесь скорее в аудиторию. — Те детки, которых так и не обняли, были, конечно, опечалены, и Сал не мог их за это осудить. Ларри действительно было очень приятно обнимать.       Эш давно скрылась за поворотом, одержимая поисками натюрморта, а между делом они подходили к нужной аудитории. В этом коридоре было гораздо оживлённее: катились небольшие кубы на колёсиках с деревянными постаментами для натюрмортов, кто-то и вовсе тащил здоровенный мольберт, похожий на доску для сёрфинга.       В отличие от детей взрослые были слишком увлечены своими делами, чтобы заметить его. Сал нашёл это неожиданно комфортным и успокаивающим.       Они встали перед нужной закрытой дверью.       — Ну что, готов? — спросил его Ларри, положив руку на ручку.       А был ли он готов? Странный, но вполне объяснимый мандраж охватил его, рука знакомо задрожала. Нет, медлить нельзя, перед смертью ведь не надышишься. Втянув живот, чтобы он не так выпирал, и приосанившись, мужчина прохрипел:       — Готов.       Ларри облегчённо расмеялся, тыкнув пальцем ему в живот. Фишер покорно сдулся, лишь бы Джонсон продолжал смеяться.       — Ладно, Сал, просто будь собой. Я буду направлять, если чё, — поддерживающе улыбнулся парень, снова поправляя на нём тогу. За то время, что они шли от подсобки, Фишер за своими мыслями и думать забыл, что он в этой тряпке. Как будто всю жизнь так гонял, как какой-нибудь патриций.       Дверь в аудиторию открылась, и глаза любопытных студентов тут же обратились к нему. Это внезапно напомнило ему, как он по молодости ходил исключённым, проще говоря, был хуже дерьма на сапогах, и более агрессивные заключённые сбивались в кучу, недобро поглядывая на него, как на прокажённого.       Флешбэки ворвались в мысли болезненной волной, и Сал был рад, что носит протез, так что понять что-либо по его лицу не представлялось возможным. По крайней мере, он не был каким-нибудь честером, которого могли увести на каталке избитого и с разорванным в мясо тухесом.       Лар представил его чинно-благородно, как и положено: так и так, сегодня нам позирует Сал Фишер, будьте добры к натурщику и прочее дерьмо.       Студентам за мольбертами нельзя было дать больше восемнадцати. Любопытные, молодые, в глазах искры. Ему казалось, что он смотрит на молодого себя, не подозревающего, что таится за поворотами судьбы. Господи, дай им увидеть за поворотом только самое хорошее. Пусть дышат ровно, любят, творят и не знают, как ощущаются на коже грехи, которые дерёшь мочалкой до красных пятен. Господи, если ты есть.       На удивление студенты приняли его очень тепло. Сал даже не ожидал, поскольку в его памяти застыли в янтаре очень жестокие подростки, как некий стереотип его восприятия. Возможно, в художественной школе учились дети другого порядка. Чуткие, вежливые. Мужчина аж смутился. Как говорил ему доктор Откин, травма делает так, что знакомый нам ад кажется самым безопасным местом на земле, в то время как незнакомый рай пугает.       Первые минут десять прошли для него как в трансе. Он вспомнил снова это ощущение лёгкости и настолько был поглощён им, что едва замечал чужие словесные передачки, шуршание по сумкам. Джонсон тем временем усадил его на стул, задумчиво оценивая его положение в пространстве. Но как бы ни крутил его, ни вертел — всё без толку, только брови всё больше хмурились, густились с досады.       Фишеру тоже не шибко нравилось быть тарелкой в микроволновке, а потому он предложил Ларри свой вариант позы. Не так давно он нашёл в своём почтовом ящике непристойный журнальчик. И бог с ним, нашёл и нашёл, но в голову сразу пришло фото с разворота. Девушка восседала на стуле, как богиня, поджав одну ногу под себя, а другую театрально и неестественно вытянув, упираясь пальчиками в пол. Одной рукой она опиралась на сиденье стула, а вторую жеманно вытянула, ожидая, что не менее сексапильный партнёр, чьё лицо было вне кадра, всунет ей стаканчик виски в ладонь.       Пытаясь по памяти повторить позу фотомодели, Сал ухал и кряхтел на стуле, старался, чтобы было точь-в-точь. По аудитории прошлись смешки. Нет, всё-таки он поспешил с выводами: этим подросткам тоже нравилось наблюдать за его страданиями.       Фишер закончил метаться по стулу, пытаясь сделать так, чтобы согнутая нога не затекала, и выжидающе посмотрел на Ларри. Тот не меняясь в лице обошёл его со всех сторон, оглядел, где-то поправил складки тоги. После этого небольшого ритуала Джонсон показал большой палец.       — Ларриссимо, чел. Ловко ты это придумал, можно потренировать колени в перспективе.— Он ещё раз крутанулся. — Да, это определённо то, что нужно.       По просьбе Ларри студенты передвинули мольберты, окружив его в плотное кольцо. Рука уже начала затекать.       — А сколько вот так сидеть? — поинтересовался Сал, уже немного жалея, что выбрал именно эту дурацкую позу из порножурнала. Не зря люди говорят, что ничего реалистичного в порнографии нет. Одна сплошная липа.       Ларри хмыкнул.       — Это уже надо спросить у ребят. — Он обратился к ним: — Ну что, не будем мучать нашего натурщика слишком сильно?       Молодёжь одобрительно загудела, и все как-то сошлись во мнении, что Сал Фишер будет помилован, без казни от затёкших конечностей. Осталось только сидеть неподвижно.       Едва работа пошла оживлённее, а глаза учащихся запо́лзали с него на мольберт и с мольберта на него, как спина нежданно зачесалась. Почему-то именно эта зудящая чесотка возникает в самые ответственные моменты, когда надо сосредоточиться на поставленной задаче, а получается в лучшем случае поизвиваться в надежде, что это исчезнет. Но как бы Сал ни ёрзал, зуд продолжал его донимать. Прямо между лопаток, подлюка. И не двинуться толком, вдруг потревожит малюнков.       Не выдержав, Сал позвал Джонсона. Тот объяснял девочке, что композиция уехала и её нужно вернуть, пока не поздно. Художник вручил ученице в руки карандаш и поспешил на крик о помощи.       — Мистер Джонсон, не могли бы вы почесать мне спинку? — поинтересовался Сал, ожидая, что Лар пнёт его ботинком по заднице за то, что отвлекает его от работы. Но тот только хихикнул.       — Без проблем, чел. Где у тебя чешется?       Сал немного опешил.       — Там, между лопаток, — уже тише сказал он.       Следующее, что Фишер почувствовал, так это скольжение ткани в сторону и горячие пальцы на его спине. Морось мурашек побежала щекоткой по коже, хоть Лар ещё даже не начал чесать. Словно примерялся.       Пальцы проскользили вбок.       — Вот здесь?       — Не, правее… — Фишер повёл плечами от щекотки.       Чуткие пальцы Ларри сдвинулись в указанном направлении.       — Тут?       — О да… Можешь не стесняться и содрать с меня кожу… да, вот так, — подбадривал Фишер, невольно запрокинув голову. Он сам себе сейчас напоминал большую упитанную собаку, которую чешут, а та знай себе балдеет, пузо кверху.       Сал приоткрыл глаза и заметил, что одна из учениц напротив немного смущённо и несмело поглядывает на их обезьяний дуэт. Увидев, что мужчина смотрит на неё в ответ, она робко обратилась к нему:       — Извините, не могли бы вы вернуть руку немного влево? А то я не успела её набросать…       — А, да, конечно, — опомнился Сал, возращая кисть в прежнее положение, несмотря на болезненные ощущения в руке. Лар между тем закончил оказывать ему помощь от чесотки и активно поправлял мельчайшие складочки, всё касаясь кончиками пальцев как бы невзначай. Через ткань прикосновения казались даже горячее. Мужчина вздрогнул.       Господи, дай ему сил дожить до перерыва.

***

      Студенты более-менее привыкли к нему и уже не так осторожничали, потихоньку спрашивая его о всяких мелочах: смотрел ли он «Пятница, 13-е», видел ли какой-то веб-сериал «Мраморные шершни», почему он носит маску. На первые два вопроса он ответил довольно односложно: да и нет. Тогда молодёжь принялась задвигать ему за какой-то Ютуб, и Сал прервал их, сказав, что слишком стар для понимания таких вещей. Пусть интернет остаётся прерогативой молодых, пока он будет карандашиком мотать плёнку в кассете, в сотый раз наслаждаясь записями «Моднявой жёнушки Рико».       А вот на третьем вопросе Фишер решил, как это модно называется, поприкалываться. Парнишка в очках, задавший вопрос, казалось, даже подался вперёд за своим мольбертом, чтобы разглядеть хотя бы какой-то намёк в прорезях маски, что, в общем-то, было не особо эффективно.       Сал для эффекта загадочно понизил голос. Даже солнце на этом моменте скрылось за облаком, погружая аудиторию в лёгкий полумрак.       — Ты правда хочешь знать? — серьёзно и тихо спросил Сал, слыша, как затихает шарканье грифелей по бумаге — слушают, любопытыши, внимают.       — Д… да, сэр, — сглатывает парнишка, нервно поправляя очки.       — Ты ПРАВДА хочешь знать?       — Т… так точно, сэр.       Не став дразнить несчастных дальше, Сал одобрительно кивнул головой.       — Ну хорошо, слушайте. Жил да был на свете маленький мальчик, и он очень сильно любил свою маму и пикники. И вот на одном из таких пикников папа мальчика оставил жену и ребёнка на поляне дожидаться его возвращения. Всё было хорошо, мальчик игрался со своим новым воздушным змеем, а мама отдыхала на покрывале для пикника. Но вдруг ветер стих — воздушный змей больше не взлетал, и мальчику стало скучно, — почти пробасил окончание фразы мужчина, делая паузу, чтобы его слушатели успели переварить услышанное.       Убедившись, что его готовы слушать дальше, Сал тихо и неспешно продолжил:       — Мальчику стало скучно сидеть на поляне, и он попросился у своей мамы отпустить его к деревьям. Уж очень он любил карабкаться по ним, залезать под самую листву, где прячутся птицы. Обеспокоенная мама не хотела отпускать сына, но из большой любви к нему так и не смогла сказать нет. Радостный и довольный, мальчик резво сиганул к изгибистым стволам. Промеж деревьев росли высокие и густые кусты, в которых что-то зашуршало. Любопытный мальчик подходил всё ближе, и ближе, и ближе… Ему казалось, что в кустах сидит милый маленький зайчик… — Тон его голоса становился всё тише. — Мальчик осторожно раздвинул кусты, а там… ЧЕЛОПЁС!       От внезапного крика ученики Ларри чуть не разлетелись c визгом, как зелёный горошек, а одна девочка, качавшаяся на стуле, и вовсе потеряла равновесие, бухнувшись вниз на спинку стула.       Сал хохотал, как чёрт. Боже, давненько он так не веселился!       — Видели бы вы свои лица! У-у-ух, умора! — Ему вторила смехом девочка, упавшая со стула, пока напуганный мальчишка в очках вместе с остальными едва отделались от испуга.       — И это правда? — недовольно спросил мальчишка. — Вы просто хотели напугать нас! Никакого Челопса быть не может… Вы просто… — Парнишка выглядел почти обиженным.       Фишер вмиг стал серьёзным. Он стал вдруг так никчёмно мал в его детском теле и милом розовом протезе, сжимающийся на переднем сиденье рядом с отцом. — Никакого челопса не существует, Сал! Сколько раз мне повторять! Его нет!       Триггер всплыл в его голове, но теперь он не боялся, а злился. Не на мальчика, нет, а на того отца из болезненного флешбэка.       — Нет, приятель, а вот тут ты не прав. Челопёс и вправду существовал, у него было охотничье ружьё. А у мальчика больше не было лица. Смекаешь? Это та правда, которую ты хотел знать, — пожал плечами мужчина.       Любить детей и уметь с ними разговаривать — две совершенно разные вещи. Мысленно он чесал репу. Может, это потому что дети, в общем-то, кажутся не такими маленькими, чтобы с ними сюсюкаться, но при этом и недостаточно взрослыми, чтобы выкладывать всю правду-матку? Хорошо, что Ларри не было в то время в аудитории, а то ему было бы ужасно стыдно не только перед его учениками, но и перед ним.       Мягко говоря, они были впечатлены историей.       — И что было дальше? — спросил очкастый с возродившимся интересом, поняв, что натурщик не лжёт.       Сал неуютно повёл плечом.       — Не знаю, малой, мальчик больше ничего не помнит.       Больше никто не решался заговорить вплоть до перерыва.       После объявления отдыха Сал хотел побыстрее слинять из аудитории, чтобы покурить, размять ноги и сделать передышку. Не хотелось смотреть в глаза студентам. Он уже выходил из аудитории, как в коридоре его окликнул тот самый мальчишка, заявивший, что челопёс не существовал. Он держал в руке стаканчик из кофейного автомата.       — Простите меня, мистер Фишер, я поступил очень грубо и… — Мальчик мялся, протягивая ему какао. Было видно, что юнцу было тяжело признавать самопровозглашённую вину. Сал аккуратно прервал его, положив руку на плечо.       — Послушай, малой, единственный, кому тут стоит извиниться, — это я. Я не ожидал, что всё так обернётся, но должен был воздержаться от подобных финтов ушами вообще. Я, дурак, думал, что это будет смешно, понимаешь? Это не твоя вина, ты был напуган.       — Как и вы.       — Что?       — Вы ведь тоже испугались за того мальчика?       Сал взял стаканчик из чужих рук, глядя в никуда. Не в цифрах дело, друзья. А в зрелости. Ему уже четвёртый десяток, а зрелости как у трёхлетки, пока мальчуган, у которого только появился пушок над губой, повёл себя гораздо достойнее и по-взрослому. Фишер не ушёл в самобичевание, нет. Он был горд мальцом перед ним, тем, как ловко тот читал между строк.       Мужчина растрепал волосы парнишки.       — Похоже на то, — улыбаясь, признался Сал, чувствуя, как былая боль отступает. Он протянул мизинец мира, и мальчик так же безмолвно сцепил их пальцы, провозглашая конец недопонимания. Тот Сал из детства был до безумия тронут этим маленьким и одновременно значительным жестом. И сейчас он из настоящего примирялся не то чтобы со студентом художественной школы, он примирился с этим напуганным покалеченным мальчиком внутри себя, который так хотел услышать, что его страх реален.       — Вы плачете?       — Нет-нет, здесь просто ужасно жарко. Я скоро вернусь, нужно подышать свежим воздухом.       Мальчик не стал возражать и зашёл обратно в аудиторию, оставив Сала в коридоре совершенно одного.

***

      Фишер еле-еле нашёл чёрный ход, где можно было спокойно покурить. Первая дверь, которую он обнаружил, оказывается, вела в столовую, где его освистали поварихи. Вторая попросту не открылась. А вот третья анекдотично вела в нужное ему место — в закуток за школой.       Недолго длилась его радость. Мужчина уже так привык к тоге, что на автоматизме полез в карман за сигаретой, а её там не было. Чертыхаясь и злясь, Фишер был готов опрокинуть от досады ближайшее помойное ведро.       — Долгий денёк, да? — донёсся со стороны знакомый женский голос. Оттуда заманчиво тянуло табаком.       Бойко развернувшись на девяносто градусов, Сал заприметил Эшли по другую сторону от металлической двери. Та стояла, прислонившись к стене, курила и понимающе улыбалась, протягивая ему тонкую ментоловую сигарету с кнопкой.       Поскольку других альтернатив на ближайшее время не было, Сал благодарно принял никотиновую палочку, которую Эш так же любезно подожгла.       — Ты и понятия не имеешь, насколько,— признался Сал, наконец чувствуя никотиновую подзарядку и как успокаиваются нервы.       — Ах если бы! У меня сегодня занятия с младшими подростковыми группами. Я люблю детей в педагогическом смысле, но после тысячного вопроса хочется простого человеческого оказаться дома, — Эш вздрогнула и сделала длинную затяжку.       — Да, а кто не хочет… — пробормотал Сал.       Эш заправила короткую прядь за ухо и сбила пепел.       — И как тебе позировать? — с улыбкой спросила Эш.       — У меня задница уже стала квадратной и затекла, но в целом интересный опыт. Чувствую себя спокойнее и увереннее.       — Настолько спокойнее, что чуть не вмазал мусорному баку?       Сал хохотнул.       — Я просто нервничаю, если не покурю.       — В этом мы похожи, — улыбнулась Эш и в доказательство своих слов сделала затяжку. — Понимаю, что это дерьмовая привычка, но не могу отказаться. Покурил сигарету, и всё кажется не таким уж плохим и невыносимым… — Сал видел, как Эш старается улыбаться, но у неё просто больше не выходит. Она поджимает губы, поднимает глаза вверх, чтобы слёзы не покатились и не размазали тушь на её выразительных глазах.       Сал молчал, давая чужой плотине сорваться, выйти этому горю и усталости. Почему-то когда рядом с ним был подавленный человек, он просто физически забывал о своих проблемах, становясь молчаливой опорой. А ведь добить может любая мелочь.       — Я… очень устала, Сал, — пробормотала Эш, отворачивая лицо, чтобы он не увидел, как первые трещины в плотине дали течь.       — Дерьмо случается, — пробормотал участливо Сал, выдыхая.       — Как-то слишком часто и стремительно, тебе так не кажется? И всё валится, валится! — Рука с сигаретой дрожала, но Эш упрямо затягивалась, словно табак мог отогнать её бессилие, ком в горле.       — Да, и валится, и валится. И всё же я почему-то уверен, что ты справишься, что бы тебя ни донимало сейчас. Ты создаёшь впечатление очень сильной девушки, Эш. Я это понял, когда мы пожали руки. — Хоть улыбку и нельзя было толком разглядеть за протезом, голос улыбался девушке в знак поддержки. Та повернула голову в его сторону. Её глаза блестели от слёз, и она снова искренне улыбнулась в ответ.       — Ты думаешь, я сильная? — спросила мягко Эш.       — Я уверен в этом, — ответил Сал, стряхивая пепел на асфальт.       — Мне бы твою уверенность, — горько усмехнулась Эшли. — Я вот совсем не считаю себя сильной. Не могу и всё. У сильных людей нет времени жалеть себя, они стоики, упорно принимающие удары судьбы. Они встают и делают, а я… Я не могу даже заставить себя нормально работать, после того как отца не стало. Мой брат Бенни по-настоящему сильный, он уже давно отошёл, но я так и не смогла, Сал. Как я могу называть себя сильной? Одна оплошность за другой, — она всхлипнула, и дамба окончательно разлетелась на тысячи осколков. Этот тяжёлый нарыв бессилия лопнул, исходя гнойными массами боли и скорби. Тушь потекла с глаз, расплываясь на красных щеках. Эш закрыла лицо руками, даже в такой момент пытаясь восстановить эту плотину, за которой можно будет спрятать свою слабость, свою бесконечную усталость.       Первым делом Сал забрал у неё из ослабевших и дрожащих рук сигарету, чтобы она случайно не обожглась.       — Эй, Эш, — мягко позвал Сал. — Посмотри на меня, пожалуйста, я хочу тебе кое-что сказать.       Та только мотала головой, всхлипывая, не желая показывать себя ещё более слабой.       Поняв, что так у него ничего не выйдет, Фишер с тихим вздохом приобнял девушку. Он ровно заговорил ей в склонённую макушку.       — Ты, наверное, мне не поверишь, но я только больше убедился в том, насколько ты сильная. Это чистая правда. Я не представляю, сколько нужно силы и мощи, чтобы признать свою слабость и усталость. Это настоящий подвиг, Эш. Вот так просто сказать, что тебе больно и страшно. Ты, чёрт возьми, потеряла родного человека, конечно, эта рана ещё будет кровоточить и болеть. Не будь так жестока к себе. Плачь, если тебе больно, и танцуй, если тебе по-настоящему хорошо.       Девушка громко плакала, пока он гладил её по спине.       — Правильно, не держи в себе. Я уверен, папа сильно гордится тобой, что у него такая прекрасная дочь. Я бы тоже гордился, будь я на его месте. Вот так, ты хорошо справляешься.       Эш прижалась к нему, ощутив себя гораздо комфортнее. Они погрузились в уютное молчание. Сал мягко обнял её рукой, покачивая их и тихонько затягиваясь. Мужчина отводил лицо и руку с сигаретой в сторону, чтобы пепел не попал на красивые короткие каштановые волосы девушки.       Рыдания становились тише, превращаясь потихоньку во всхлипы. В какой-то момент Эшли просто устало опёрлась на него, как маленькая девочка, засыпающая на руках у папы после дня рождения.       — Мне так жаль, что ты увидел меня… вот такой, — первой нарушила тишину девушка. — Я, наверное, загрузила тебя, да?       — Нисколько, — ответил мужчина, отбрасывая окурок в сторону мусорных баков. — Говорить о своих чувствах очень полезно для здоровья. Не пренебрегай этим, Эш.       Та что-то невнятно промычала.       — Знаешь, когда я увидела вас вдвоём с Ларри, я немного… испугалась. Не пойми меня неправильно, я просто переживаю за него. Мы знаем друг друга так долго, что он мне стал как младший брат. Он такой… влюбчивый, понимаешь? Я не могу о нём не беспокоиться…       — И поэтому ты решила, что я хочу использовать его?       — Откуда я могла знать! Всё выглядело именно так… Без обид, но мужчины среднего возраста не внушают доверия. Особенно когда они появляются на радаре Ларри. В последнее время он только и говорил, что о тебе, и меня это напрягло. Я рада, что мои опасения не подтвердились. Теперь я понимаю, почему ты ему так нравишься.       Сал хотел спросить, чем же он мог понравиться Ларри, как откуда-то зазвучал рингтон с Леди Гагой. Эш наскоро вытерла разводы под глазами бумажным платком из своей небольшой сумочки и ответила на звонок.       — Ищешь своего сбежавшего натурщика? Он со мной тут курит. Сейчас подойдёт, ага. — Она повесила трубку. — Ларри тебя обыскался.       — Неудивительно, в этой тряпке нет кармана для телефона. Как он надеялся мне позвонить…       Девушка хихикнула, улыбаясь как прежде.       — Какие же вы дурачки… — ласково сказала она. — А вообще спасибо за твои слова Сал. Они были действительно очень важны для меня.       Сал выдохнул и мягко улыбнулся.       — Как я и думал, тебе очень идёт улыбка, — только и сказал Сал, покинув краснеющую от смущения Эш.

***

      Вообще Лар был прав. Когда Сал увидел копии себя на листах, то действительно пусть чуть-чуть, но начал воспринимать себя иначе. Да, они не были идеальными во всём: у кого-то нос вышел больше, кто-то нарисовал глазницы маски меньше нужного. Но Сал смотрел на такого разного себя и был безумно рад, что решился на такой непривычный шаг. У него даже спёрло дыхание от умиления. А тот очкастый мальчик и вовсе обнял его на прощание.       — И всё-таки я недогоняю, чё они были такими напуганными, когда я вернулся. Ты им лицо, что ли, показывал? — полюбопытствовал Лар, плюхаясь на соседнее от него сиденье его хонды.       Сал пристегнулся.       — Нет, травили просто страшные истории. Я выиграл, — гордо объявил мужчина, радуясь возможности запустить руку в карман джинсов. Он предложил Ларри жвачку, но тот отказался.       Лар нервно рассмеялся.       — Как бы их родаки не стали мне рассказывать страшные истории про увольнение. Это буквально мой единственный хлеб, мужик.       Сал махнул рукой.       — Они будут в порядке. Кто не рассказывал друг другу страшилки, в конце концов.       Лар хмыкнул, но, кажется, так и не смог расслабиться. Приглушённое радио что-то тихонько напевало.       — То, что произошло в подсобке… Всё окей? — вдруг серьёзно спросил Джонсон. Сал знал, что он смотрит на него, но в силу того, что левый глаз у него отсутствовал, мужчина не мог видеть выражения чужого лица.       — Само собой. Хоть я и был немного в шоке. Я думал, ты из тех парней, которые сначала зовут на свидание, — хихикнул Сал, выруливая с парковки.       Лар затих.       — Я… не был уверен, нужно ли тебе это, Сал. Ну, свидание типа. Со всеми этими финтифлюшками… С цветами, свечами. Не хотел наседать и всё такое. Мне нравится то, что мы имеем сейчас. В смысле… Чёрт, когда дело доходит до чего-то такого, я вообще ни бе ни ме! Чё я хотел сказать… Ты мне нравишься, мужик. Типа как мужчина. Я не хочу торопить тебя, если тебе некомфортно или это не твоя чашка чая. Поэтому я повёл себя ужасно в подсобке, не так, понимаешь?       Сал чуть не подавился слюной от таких заявлений.       — Давай кое-что проясним. Ты пиздец какая моя чашка, Джонсон. Я думал, что умру, если не поцелую тебя в той грёбаной подсобке, а ты сомневаешься? — он нервно усмехнулся. — Это очевидно от начала и до конца, Лар. Мы буквально флиртовали, лезли друг другу в…       — Ты хотел меня поцеловать? — вычленил из его обличительного признания поражённый парень. Будто остального сказанного просто не существовало.       — А ты нет?       Повисла тишина.       А потом Сал ощутил, как застёжки его протеза растёгивается одна за другой, прежде чем протез падает ему на колени. Кровь закипела в предвкушении, ударив в голову, когда осмелевшие ладони обхватили лицо без тени сомнения, а его губ удушающе легко коснулись. О боги, посреди дороги! Сал прикрыл глаза, от избытка чувств вдавив педаль тормоза в пол. Шины завизжали, а машина резко остановилась, разлучив их чувственное касание.       Они дружно въехали лбом в подушку безопасности, сдавленно выругавшись. Да так сильно, что у Ларри даже проявился красный отпечаток логотипа «Хонда» на лбу. Одинаково выругавшись, они так и сели, пытаясь осмыслить, что вообще произошло. От внезапности происходящего и буйства окситоцина они даже не почувствовали боли.       — У меня вся жизнь пролетела перед глазами, чувак… — пробормотал Ларри, медленно переводя взгляд на Сала, которому тоже досталось от подушки. Когда их взгляды встретились, первым прыснул Лар, а следом от смеха покатился и сам Сал. Они надрывали животы, уткнувшись лицами в плечи друг друга.       — Пиздец, — синхронно сказали они и ещё больше впали в эту неудержимую истерику, игнорируя раздражённое бибиканье водителей позади них. Проезжающие мимо что-то кричали им из окошек своих тачек, но им было так по барабану. Подушка потихоньку сдувалась за ненадобностью, пока они приходили в себя. Ларри вернулся на своё кресло.       — Больше не целуемся за дорогой, — изрёк Джонсон, алея, как помидор. Идиотская улыбка растянула его губы.       — И не говори, — пробухтел Сал, чувствуя, как от улыбки уже болят щёки. Они нежно смотрели на друг друга, но вскоре в окно Ларри постучался ещё один особенно настойчивый субъект, прервав момент.       Это был крайне недоброжелательно настроенный лысый мужчина, брызжащий слюной от злости. Лар не спешил опускать окно, повернувшись к Салу.       — Когда я покажу специальный жест, газуй, понял?       Сал заговорщически кивнул.       Лар вернулся к разгневанному водиле.       — 1… 2… 3! — На счёт три он показал разъярённому гостю средний палец. — Газуй! Газуй!       Сал немедленно нажал на газ, вылетая на последние секунды зелёного, как сумасшедший, не оставляя шансов преследователю.       Он еле успел снизить скорость, чтобы не получить штраф за превышение. Но господи, как же они оба были довольны этой глупой шалостью! Скалились, как гиены, ей-богу.       — Врубай самый метальный метал, который у тебя есть, мужик! — воодушевлённо провозгласил Джонсон, вдохновлённый их маленькой победой.       Фишер задумчиво покопался в кассетах.       — Боюсь, из самого метального только Оззи. Сойдёт? Я просто мыл машину вечером, и это всё, что тут осталось.       — Да ништяк. Тебе вроде нравятся Black Sabbath? Так кайфуй, мужик, музыка рождена для кайфа!       Сал пожал плечами, но не мог не согласиться.       С характерным щелчком кассета исчезла в магнитоле. Как это обычно и бывает с записанной музыкой из восьмидесятых, начало песни тихое-тихое, но с каждым аккордом всё отчётливее бренчат гитары. Игривый бас, дерзкие звуки электрогитары. Some people say my love cannot be true Некоторые говорят, что моя любовь не может быть настоящей. Please believe me my love and I'll show you Пожалуйста, поверь мне, любовь моя, и я докажу тебе. I will give you those things you thought unreal Я дам тебе то, что ты считала нереальным: The sun the moon the stars all bear my seal Солнце, луну, звёзды — на всём моё клеймо.       Песня, казалось, полностью вписывалась в их околоромантическое настроение, пока они мчали по дороге в золотой час.       Солнце било ему в глаза, и Сал опустил солнцезащитный козырёк, чтобы хоть что-то видеть. Маленькая вечерняя пробка настигла их, и Фишер позволил себе наконец взглянуть на Джонсона. Тот вовсю кайфовал, покачивая головой под долгий и энергичный проигрыш.       — О-у е-е! — самозабвенно подпел Джонсон. — Обалдеть, а оно качает… Что-то стряслось, Сал? Ты просто так в руль и в дорогу вцепился… Глаз не сводишь.       Мужчина постукивал по рулю пальцами в ритм и думал над ответом. Волнительнее того факта, что Джонсон видел его лицо, уже ничего не могло быть. И глаз как-нибудь стерпит.       — У меня один глаз искусственный, я тебя им не вижу, — просто и спокойно признался Фишер.       Глаза Джонсона снова забавно округлились.       — Да ну! Очуметь… Реально? — подался вперёд Лар.       Вместо слов Сал выверенным движением руки вытащил искусственный глаз из глазницы, спокойно передав Джонсону. Тот блестел от специальной жидкости, которая помогала избежать трения при перемещении ока.       Ларри так впечатлился, что на рефлексе чуть не отбросил протез от себя. Голубой, почти кварцевый глаз влажно блестел перед его любопытным и напуганным взглядом.       — Пиздец… — только и сказал Джонсон, держа его двумя пальцами. — Он тёплый от… От… Ух, чувак, верни его обратно, пж, мне не по себе, — сморщился Ларри, протягивая ему глаз обратно.       Сал хохотнул и так же быстро вставил протез на место. Да он просто генератор идей! А что, если…       — Смотри, чё ещё могу… Хоба! — Сал повернул пальцем искусственный глаз влево, а здоровый направил вправо.       Лар истерично рассмеялся, и было непонятно, действительно ли он смеётся или плачет.       — Блядь, мужик, за что ты так со мной… Верни как было, я серьёзно, — чуть ли не пищала каланча Джонсон. Вроде здоровенный парень, а боится такого. Художники со своим живым воображением плохо живут, а он просто любит пугать их и ржать с этого. Да, хулиганил, но с каким, бля, удовольствием!       Мужчина искренне наслаждался чужим испугом, но покорно выполнил просьбу.       Остаток пути они подпевали Оззи и трясли головами, предвкушая приятный вечер в компании друг друга. А уж он обещал перестать быть томным.

***

      Нежный лиловый сумрак опускался на Нокфелл, делая вездесущие хвойные деревья почти чёрными на фоне умирающего солнца.       Но сумрак жесток, он являет на свет страшные вещи, невидимые днём. Призраки, подумали вы? Увы, сине-красные мигалки были страшнее любого призрака. Они проникали своими тревожными огнями глубоко в душу Сала, сжимающего руль в побелевших от крепкой хватки руках. Невидящим взглядом он просто смотрел перед собой.       Прямо перед его крыльцом стояла полицейская машина, а в его, ЕГО кресле-качалке восседал усатый упитанный полицай, решающий кроссворды, пока его друзья легавые во всю шарились в его доме. Блядь.       — Что этот придуркоп Джереми здесь, чёрт возьми, забыл? — раздражённо и в то же время удивлённо отозвался Джонсон.       — Ты его знаешь? — бесцветным голосом пробормотал Сал.       — Не хотел бы, чувак. Этот склизкий тип катил свои шары к Ма, пока я… эм, был в отъезде, — дополнил Лар.       — Воистину греховные поступки, — нашёл в себе силы усмехнуться мужчина. Паника не охватила его, он был внезапно спокоен и холоден. Дыхание было абсолютно ровным. Неужто выработал иммунитет к пиздецу?       — Нет, мужик, ты не понимаешь! — возразил Лар. — Этот гандон та ещё гомофобная консерва, и на этом список его проёбов не заканчивается. У меня с ним личные счёты.       Сал кивнул.       — Хорошо, тогда я пойду вперёд и говорить буду я. Договорились?       — По рукам, — сказал Джонсон, прожигая в полицейском дыру.       Они вместе выбрались из машины, и Ларри, чуть ссутулившись, шёл позади него. Джонсон спрятал руки в карманы в защитном жесте и хмуро глядел исподлобья.       — Чем обязан таким внезапным визитом в мой дом, мистер Хоуп? — бесстрастным тоном сказал Сал, встав на первую ступень небольшой лестницы.       Расслабленное лицо усатого дядьки тотчас скукожило от испуга, а потом и отвращения. Он нервно сглотнул. Но Салу было плевать. Правильно, пусть боится, пусть чувствует ужас.       Слегка дрожащей рукой придуркоп Джереми Хоуп достал своё удостоверение.       — Джереми Хоуп, следователь по городу Нокфелл. Салливан Диана Фишер, вы подозреваетесь в совершении преступления в отношении несовершеннолетних пропавших детей.       И он, и этот Джереми были белее мела. Коп дрожащей рукой достал ордер на обыск жилища и автомобиля.       — Вы имеете право говорить правду и только правду, оповестить родственников о вашем задержании, воспользоваться услугами адвоката.       Услышав причину обыска, Ларри шокированно посмотрел на него, подняв сразу две брови, будто молча спрашивал: «Ну, и с хера ли ты нагнул меня с этим озером? Но скажи, что это неправда».       Профессионализм тотчас был утерян, когда следователь напоролся взглядом на долговязую знакомую фигуру. Взгляд усача вмиг наполнился болью.       — А ты Ларри… Господи прости. Как у такой порядочной очаровательной женщины мог вырасти такой сын! А так извинялся, когда из тюрьмы вышел! В ноги матери бросался, слезами обливался. Снова за старое? С уголовниками теперь якшаешься, да? И не жаль тебе маму, Ларри?       Ларри молчал, сжимая и разжимая кулаки от бессильного гнева. Но продолжал сохранять молчание по их договору.       Сал выпал осадок от новости, что Лар, оказывается, тоже успел побывать за решёткой. Всё это время он боялся, что правда о его заключении всплывёт на поверхность и оттолкнёт Джонсона, а тот, оказывается, бывалый. Сал откровенно захихикал, глядя на пристыженную физиономию Ларри. Отъезд? Ага, тогда он Мэрилин Монро.       От открывшейся правды Лар хмуро смотрел перед собой, сжимая и разжимая кулаки в бессильном гневе. Да ладно, чё уж теперь стоять, ножкой шаркать и невинность хоронить? Сал огладил кулак парня, и тот удивлённо разжался, словно рыба фугу сдулась в безопасной обстановке. Они встретились глазами и поняли друг друга без слов.       Фишер поддерживающе сплёл их пальцы, показывая, что он здесь, рядом. Лар расплылся в растроганный улыбке, готовый расплакаться. Боже, он готов убить за эту улыбку. На этот раз намеренно.       Джереми был так возмущён демонстрацией однополой любви, что аж покраснел от возмущения, готовый высказать этой парочке всё, что думает о таких, как они. На лице его читалось нескрываемое омерзение, сменившееся выражением чистого ужаса, стоило Фишеру как следует улыбнуться. Главное, что Ларри смотрел на него с этим обожанием, а что там этот пень думает, не имело ни малейшего значения.       Лар устало рассмеялся, крепче сжимая их руки.       Они комично переглянулись с широко открытыми от удивления глазами.       — Так, мужик, что ещё ты мне не рассказывал? Потому что сейчас самое время, я серьёзно. Ты убил Джона Кеннеди? Устроил скулшутинг? Пришиб принцессу Диану?       Сал ласково усмехнулся.       — Ну, раз закон обязует меня говорить только правду, у меня нет выхода. Правда в том, что я безумно люблю оливки и тебя.       Ларри смущённо захихикал, пока Джереми, под чьим взглядом он пытался казаться таким маленьким, был готов взорваться от противоречивых эмоций.       — О, тогда я тоже должен быть честен. Я люблю макать картошку фри в мороженое, а ещё я тебя рисовал, пока ты не смотрел.       Сал окинул его долгим взглядом на него.       — Ты хоть рисовал меня с рабочей стороны?       — Само собой, — усмехнулся Лар.       Они могли бы и дальше курлыкать о своём, если бы не несчастный следователь с бомбой замедленного действия в виде бюрократии и бесконечных бумажек, которые ему нужно было оформить, подписать. Ещё и этих маргиналов опрашивать. Между тем в проходе хихикал криминалист, крайне позабавленный тем, как эта необычная парочка теряет из виду всё. Джереми для них вообще часть заднего плана, который рисуют легко и расплывчато.       Следователь вскочил из кресла-качалки и походил взад-вперёд, чтобы немного успокоить нервы.       — Я их убью, ей-богу убью, — цедил сквозь зубы уставший мужчина. Но долг есть долг. Дела есть дела.       — Уважаемые, — громко и чётко начал Джереми, встав перед ними. Ну картина маслом — венчание в церкви. А коп за священника. Вы можете поцеловать свою невесту и проехать в участок.       Парочка соизволила обратить своё внимание, и Хоуп продолжил:       — Поскольку вы оба в числе подозреваемых, то поедете вместе с нами для дачи показаний. Вопросы есть?       Те отрицательно мотнули головой, предварительно переглянувшись.       Следователь устало выдохнул.       — Тогда садитесь в машину.       Сал просто согласился на все необходимые осмотры, беседы, пусть хоть в задницу ему посмотрят — доказательств нет, кроме наводки здоровенной крысы из универмага. Лар, похоже, тоже не возражал против того, чтобы съездить в участок — только и делал, что стискивал его руку в своей и молчал. Видимо, не хотел лишнего говорить при неприятелях, а может, просто устал. Локации сменяли друг друга, погружённые во мрак, и только две вещи были неизменны — их обоюдное молчание и сцепленные вместе руки.