Мой странный сосед-художник

      В один миг, с фразой «Завтра перезвоню», из динамика телефона перестал доноситься голос Каэдэхары. Но Скарамучча ещё несколько секунд держал телефон возле уха то ли в надежде услышать дыхание художника, то ли желание погрузиться в сон было настолько сильным, что Скар на несколько секунд завис. Разговор с Кадзухой был самым приятным, что случалось с ним за день. На работе и в универе был полный завал. Как опытный бариста Мучча был готов к большому количеству клиентов, которые не всегда были вежливы, но с каждым днём отработать смену становилось всё тяжелее.       Однако невежи всегда были и наведывались в кафе хотя бы раз за смену. И раньше Мучча справлялся с ними. Но несколько дней назад в Скарамучче будто что-то переломилось. Грубые слова и проклятия он больше не пропускал мимо ушей. Теперь они стали несильно, но задевать его, и даже к самым добрым и ласковым посетителям Скар чувствовал раздражение. Ему всё чаще не хотелось общаться с людьми, кроме близких. Это была усталость. Он устал от всего.        Скар запутался в себе. Он уже не знал, для чего он учится, что будет делать потом, как пережить очередной день. Слова Кадзухи засели у него в голове и не выходили из неё. Мучча сам знал, что ему нужен отдых, чтобы развеяться и разобраться в себе. Однако, совсем скоро на календаре должен был высветиться следующий месяц — март, а это значило, что ему наоборот нужно было больше стараться, чтобы хорошо закончить последний учебный год, найти работу, а потом, возможно, через месяц или два, найдутся полностью свободные три дня. Обещали помочь в Сендае. А именно его тётя, которая несколько лет за границей работала психологом, а потом, перебравшись на родину, с лёгкостью смогла устроиться в местном центре психологической помощи. Макото не настаивала, чтобы Скарамучча поступал на ту же профессию, однако, не определившись, кем он хочет быть, он решил пойти по стопам тёти.       Скар положил телефон на тумбочку, предварительно подключив его к зарядке. Рядом с телефоном стоял стакан, где несколько минут назад была вода и две таблетки обезболивающего. Муччу накануне стали мучить сильные мигрени, от которых единственным спасением было закрыться в тёмной и тихой комнате, выпить пару таблеток обезбола и с головой накрыться одеялом. В ином случае боль только усиливалась, особенно сильно, когда Скар слышал звуки или просто смотрел на свет. Благо, приступ боли прошёл до звонка Кадзухи, осталась лишь небольшая боль в шее и плечах.       Сам Каэдэхара за несколько месяцев стал очень близок Скару. Даже слишком. Кадзуха стал не просто соседом или другом, к нему Мучча чувствовал влюблённость, и это приятное, но в его случае ужасное чувство нельзя было ни с чем спутать. Кадзуха ему нравился. Скарамуччу привлекало в нём всё. Внешность, характер, смех, голос. Даже то, что Каэдэхара считал недостатками, нравилось Скару. Ему хотелось слышать, видеть, узнавать о нём больше. Даже во время запары, когда из свободного времени у Муччи были лишь миллисекунды между выдачей готового заказа и принятием нового, он посвящал их мыслям о художнике. Единственный недостаток последнего — его болезни, из-за которых он должен был пить таблетки и запивать их обезболивающим. Каждый раз при виде этого у Скарамуччи сжималось сердце. Ему было больно видеть, что его любимый человек вынужден пить таблетки, без которых он не выживет.       Однако, как бы Скар не идеализировал Кадзуху, он старался гнать мысли о нём. Мучча не хотел признавать себя частью ЛГБТ-сообщества. Он всю жизнь был уверен в том, что он «нормальный». Подтверждением он считал свои прошлые отношения с девушкой, с которой он познакомился в Нагое спустя несколько месяцев после приезда. Она помогла ему избавиться от северо-восточного диалекта и приобрести юго-западный. Причина расставания была проста: «не сошлись характерами». Скарамучча даже не был уверен, что любил ту девушку. Их отношения воспринимались как эксперимент, и Скар согласился на них лишь ради опыта. Но этого он не говорил ей. Они расстались на хорошей ноте, и Мучче не хотелось причинять ей боль своими словами.       Поэтому, когда у него стали появляться чувства к Кадзухе, Скар всеми силами старался не придавать им значения и забыть. Однако с каждым днём чувства становились всё сильнее. Отгонять мысли сложнее, а не пересекаться, живя под одной крышей, было невозможно. О переезде Мучча даже не думал. У него не было возможности переехать в кратчайшие сроки. Да и для переезда нужно было объяснить Каэдэхаре причину. У Скарамуччи не было её. Может, Кадзуха не был идеальным соседом, но уж точно не худшим, от которого хотелось уехать.       Смириться было слишком сложно. Скар вырос в гомофобной семье, где тема нетрадиционной ориентации — табу. Мать твердила ему, что это психически нездоровые люди, которых нужно изолировать от общества. И хоть повзрослев, Мучча удостоверился, что эти поучения матери были ложными, её слова врезались в голову и не давали спокойно спать. В мыслях он часто рассуждал, болен ли он на самом деле или всё таки это нормально? Признаваться Кадзухе в чувствах Скарамучча не собирался. Не знал, как тот отреагирует на это. Вдруг не захочет терпеть соседа-гея и выставит его на улицу.       Друзья и просто знакомые вряд ли были бы рады такому. Скар представлял их сморщенные лица, выражающие смесь отвращения, гнева и небольшого шока. Одно такое признание в нетрадиционной ориентации могло стоить ему всем, чем он дорожил. Уважение, внимание и одобрение общества. Всё это могло рухнуть в один миг, как карточный домик. Во избежание худшего Мучча решил не рассказывать никому. Даже Каэдэхаре. Ему осталось учиться последние два месяца, после чего он уедет, несмотря на прежние сомнения насчёт такого решения. Связано это было, несомненно, с художником. Из-за чувств к нему Скарамучча решил уехать, чтобы убежать от них.       Не желая больше снова вспоминать про чувства к Кадзухе, Скар накрылся с головой одеялом и уткнулся носом в подушку. Немного побаливала спина, то ли из-за последствий мигрени, то ли из-за долгого сидения за столом. А также шея и плечи ныли от боли, несмотря на то, что мигрень закончилась два часа назад. Мучча закрыл глаза, желая поскорее оказаться в мире сновидений, где если даже сон не будет хорошим, парень сможет восполнить силы, которые он утратил за день. Правда, в последнее время по утрам он стал чувствовать себя ещё больше уставшим, однако спустя несколько часов и чашек кофе этот недуг уходил.

***

      Стеклянная дверь балкона отворилась, впустив в квартиру холодный воздух. Несмотря на дату в календаре «1 февраля», парень, вышедший на балкон с пачкой сигарет в руках, был одет в футболку и шорты. Печально известный Хэйдзо опёрся локтями о металлическое ограждение балкона, из которого виднелся большой город, где парень когда-то хотел реализоваться. В ночи место выглядело ещё красивее. Светили фонари, вывески, фары машин. В бетонном муравейнике даже в такое время гудела жизнь. Глядя на всё это издалека, Сиканоин чувствовал себя отдалённым от той красочной жизни.       Осмотрев балкон, Хэйдзо заметил бутылку от дешёвого вина, которую он забыл выкинуть несколько дней назад. Он взялся за горло стеклянной бутылки и немного потряс её, дабы узнать остался ли в ней алкоголь. Остатки жидкости пару раз ударились о стеклянные стенки бутылки. Не задумываясь и не убедившись, что оно ещё свежее, Хэйдзо сделал большой глоток, однако в следующее мгновение выплюнул прокисшее вино и поставил бутылку обратно, надеясь на то, что он не забудет выкинуть её.       Кислый привкус осел на языке, да настолько сильно, что сколько бы Сиканоин не старался сбить его слюной, это не помогало. Он не был пьяницей, по крайней мере в кругу семьи. Там он был успешным графическим дизайнером и сыном, который успешно обосновался в другом городе, стабильно помогал деньгами родителям, не имел плохих привычек. Но за кулисами этой красивой картинки, скрывалась горькая правда.       После выпуска из универа Хэйдзо переехал в другой город. Он не собирался оставаться в Токио или возвращаться в родную Иокогаму. Он понимал, что это два больших города, где конкуренция зашкаливает, а у молодого специалиста, только окончившего университет, без какого-либо опыта, нет даже малейшего шанса обосноваться там. Но это была не единственная причина, по которой Сиканоин не хотел оставаться в Токио или возвращаться в Иокогаму.       Из-за своего длинного языка Хэйдзо не раз попадал в неприятности. На его лице много раз красовались синяки от ударов, потому что Сиканоин снова не смог сдержать язык за зубами. Ему пытались объяснить, что и когда не нужно говорить, но каждый раз спустя день он всё забывал и снова говорил то, что не должен был. Это могло продолжаться бесконечное количество, если бы ему не вправили мозги. Жестоко, пугающе, но эффективно.       Однажды Хэйдзо узнал о том, что его знакомый хранил и, судя по всему, барыжил запрещёнными веществами. Сиканоин узнал об этом случайно. В тот злополучный день, задержавшись у друзей, он не успел вернуться до закрытия общежития. Вахтёр наотрез отказывался впускать Хэйдзо после одиннадцати вечера. Как бы последний ни просился, чего бы ни обещал, мужчина был непреклонен. На улице была осень, холодало. Спать на лавочке не было никакого желания. Так он начал обзванивать всех друзей, кто жил поблизости. Большинство на тот момент спало, а кто-то, зная навязчивость Сиканоина, просто не хотел ему отвечать, догадываясь, что тот будет проситься к ним переночевать. Но один застенчивый парень всё-таки ответил и под навязчивостью и настойчивостью Хэйдзо разрешил ему переночевать. Но настрого запретил заходить в одну из комнат. Сиканоину же выделили место на диване. Однако у него была ещё одна негативная черта характера, кроме длинного языка и излишней навызчивости — любопытство, которое порой выходило за рамки позволенного. Знал бы он, чем это обернётся, то связал бы себе руки. В той запрещённой комнате стояло примерно пять цветочных горшков, над которыми светила ультрафиолетовая лампа, однако в них, увы, не было цветов. Вместо этого там рос каннабис.       Не успел Сиканоин даже слова сказать, как возле его горла оказался нож. Это случилось давно, но он помнил, как вчера, насколько сильно билось сердце от страха и как онемели его голосовые связки. Все мышцы, включая дыхательные, будто атрофировались, и на несколько секунд Хэйдзо забыл, как дышать. Он впервые почувствовал, каково это, когда от страха цепенеет всё тело, даже мышцы пальцев. И слёзы наворачиваются на глазах сами по себе. Он даже не успел осознать, что произошло, как одна слезинка осела на его ресницах, отчего картинка стала размытой.       Сам нападающий выглядел так же напугано. Не вооружённым глазом было видно, что и он волнуется и не хочет убивать своего знакомого. Но и отпустить и довериться Сиканоину, что тот не проболтается, было равносильно прыгать в пропасть, зная, что точно разобьётся. Только это напоминание заставляло парня сжимать нож в руках сильнее. Ибо это была не просто безобидная тайна, а большой секрет, который, всплыв наружу, мог бы кардинально изменить жизнь на ближайшие десять лет.       Хэйдзо клялся всем, что у него было, что он не расскажет, что будет молчать и унесёт этот секрет в могилу. Но от такого трепла, как он, слова были будто шуткой и никак иначе не воспринимались. Парень отпустил Сиканоина, но не так просто. Хэйдзо был под постоянным присмотром. Казалось, каждый его шаг, каждый вздох просматривался и прослушивался. Тот парень всегда был рядом. Учился с Сиканоином в одной группе, провожал до общежития, звонил по десять раз с разных номеров. Хэйдзо, как обещал, молчал и не собирался никому говорить, даже о сталкерстве. Уж слишком сильно ему врезался тот момент с ножом, когда страшно было даже сглотнуть слюну. Под таким давлением Сиканоин стал замкнутым, агрессивным параноиком. Каждый скрип, каждый малейший звук панически пугал его. Он постоянно чувствовал на себе чьи-то взгляды, даже если находился в пустой комнате с наглухо закрытыми окнами.       После выпуска он не решился оставаться в городе или ехать в свой родной. Поскольку тот парень знал, что Сиканоин из Иокогамы, и он боялся, что преследования не только продолжатся, но и распространятся на его семью. Он уехал в небольшой город, подальше от прошлого места жительства. Поменял номер, удалил все аккаунты из соцсетей и мессенджеров и сменил имя. Стал совершенно другим человеком, и не только на документах, но и в жизни. Если бы Хэйдзо два года назад показали, каким он станет в будущем, он бы не поверил, что вот этот апатичный параноик — это он. К тому же он потерял всё, что у него было. Друзей, знакомых, родственников и стабильный заработок. Он изо всех сил старался начать всё с чистого листа. Однако кто знал, что это дело — не из простых?       После длительной паранойи он потерял ту харизму, благодаря которой так легко заводил знакомства. Социум не просто стал пугать Сиканоина, он был его кошмаром. Общение свелось к нулю. Он потерял всё из-за своего длинного языка и неумения держать его за зубами. Но больше он никогда не повторит эту ошибку.       Мысли о самоубийстве были чем-то незаменимым и постоянным. Без чего не прошёл бы ни один его день. Слышать постоянные отказы от работодателей и при этом видеть, как все накопления постепенно уходят, — было подобно пытке. К тому же паранойя никуда не делась, напротив, только усилилась. Отчего Хэйдзо стал агрессивным и нелюдимым человеком, который находит временный выход на дне бутылки.

***

      Холодный февральский ветер пробирался, казалось, не только через курточку и нескольких свитеров под ней, а даже через кожу и до костей. Скрестив руки на груди, Кадзуха стоял на вокзале, пытаясь согреть себя таким способом. Обнимал свои плечи, растирал их и на несколько секунд чувствовал тепло. Температура была уж слишком низкой. За всю свою жизнь Каэдэхара не мог вспомнить ни одного дня, когда температура падала бы так низко. А к холоду добавилась и сырость после ночного дождя.       Трёхдневный отпуск завершился. Кадзухе снова надо было возвращаться в Нагою. Но он не грустил, напротив, был очень рад и взволнован. Он с надеждой смотрел на часы каждые две минуты, надеясь на то, что поезд прибудет как можно скорее и он наконец-то окажется в том небольшом городе. Хотя в Токио ему нравилось, к тому же после встречи с Ёимией небольшой промежуток времени Каэдэхара думал остаться ещё на несколько дней, дабы снова сдружиться с ней и узнать больше о своих прошлых друзьях. Ему было интересно, как складывается их судьба, но в тот же день Кадзуха молился, чтобы время шло быстрее и он оказался в Нагое.       По приезде он хотел признаться Скарамучче в любви. Хоть за эти три дня он так и не добился желанной цифры тридцать на весах. За несколько месяцев жизни в одиночку Кадзуха утратил все свои навыки скрывать голодание от близких. Останавливали также проблемы со здоровьем. Слова врача о том, что органы могут перестать функционировать из-за такого маленького веса, врезались в память и даже спустя несколько месяцев пугали его. Подтверждением были отказывающие почки, которые работали из последних сил.       Кадзухе было уже абсолютно не страшно услышать отказ или если тот решит съехать из-за ориентации соседа. Каэдэхара переживёт. Он пережил немало. Острую фазу РПП, передозировку и несколько путешествий в больницу на скорой помощи. Он неделями лежал под капельницами, месяцами пил горькие лекарства, от которых порой вёл себя как зомби, не имея возможности за день не чувствовать усталость и сонливость. И отказ Скарамуччи звучал смешно на фоне этого. Он помучается, но переживёт. Возможно, услышав это, Скар бы точно гордо улыбнулся, искренне радуясь за художника. Та мягкая и уже родная улыбка грела Кадзуху сильнее, чем самая тёплая одежда и горячий чай в руках.       Но, замерзая от холода, Каэдэхара нисколечки не грустил. Напротив, улыбался, радостно хлопая глазами и прокручивая сегодняшнее утро. Вчера вечером он нашёл старые весы, на которых раньше взвешивался и с которыми было связано много воспоминаний. Увы, далеко не из приятных. Глядя на них, Кадзуха невольно вспоминал все свои слёзы из-за веса. Как неделями не ел, падая в голодные обмороки, только чтобы на этих весах высветилась цифра меньше предыдущей. Хоть он понимал, что весы здесь были ни при чём, но, держа их в руках, Каэдэхара так и хотел разбить их об стену. Единственное, что его останавливало — эти весы купил не он и принадлежали они не ему. Поэтому сперва ему пришлось спросить у матери, нужны ли они ей, та ответила, что Кадзуха может делать с ними, что хочет. Долго не раздумывая, он взял их с собой на вокзал, но по дороге разбил их рядом с мусоркой.       Видеть разлетевшиеся осколки от весов, хранящих так много плохих воспоминаний, было ещё тем удовольствием. Хоть Кадзуха понимал, что это никак не повлияет на его здоровье и всё это было зря, но внутреннее удовлетворение он получил. Да ещё какое! До вокзала он шёл с радостной улыбкой на лице, словно ему сказали, что все его болезни по волшебству исчезли. Хотя даже этому он не так бы радовался, как разбитым весам. Ладони были ледяными, а щёки — красными от холода, но он был рад, как никогда.

***

      Пейзажи за окном поезда быстро проносились перед глазами, сокращая расстояние оставшееся до уже родного города. Возвращения в Нагою Кадзуха ждал сильнее, чем поездку в Токио. У него был там человек, с которым он хотел проводить больше времени и к которому ему было возвращаться. А после всего, что Каэдэхаре пришлось пережить, Токио чувствовался каким-то чужим, хотя именно там он родился и вырос. С Нагоей также связывали плохие воспоминания, которые хотелось бы стереть из памяти, однако всех их разбавляли хорошие, недавно появившиеся воспоминания. Кадзуха чувствовал, что в Нагое у него есть шанс на счастливое будущее, и упускать его он не хотел.       Вскоре поезд прибыл на нужную станцию. Взяв сумку в руки, Каэдэхара проверил, всё ли там на месте. Больше всего он боялся за кошелёк, документы и подозрительную белую коробку, которую он приобрёл в Токио. Он знал, что там находится, более того, он знал, кому эта коробка предназначена. Но это было нетрудно догадаться. Кроме Скарамуччи, у Кадзухи не было друзей в Нагое, как и в целом друзей. Повод для подарка был простой — день рождения. Каэдэхара помнил, что у Муччи день рождения зимой третьего числа, а вот какого месяца не помнил. Начало января было сильно загруженным, поэтому Кадзуха напрочь забыл о дне рождения друга. Скарамучча тогда никак не отпраздновал, просто провёл свой день как обычный. Его телефон не разрывался от звонков и сообщений, поэтому Кадзуха был уверен, что день рождения у него в феврале. Но даже так, о дне рождения друга он вспомнил в самый последний день за два часа до отправления поезда. Благо, в первом попавшемся магазине Каэдэхара нашёл идеальный подарок для Скара.       На вокзале Кадзуху никто не встретил. Это было неудивительно, ведь Мучча в такое время должен был работать в кофейне. Но по приходу домой Каэдэхару удивило то, что вещи Скара были дома. Куртка висела в прихожей, любимые конверсы стояли на полке для обуви, но в квартире была гробовая тишина.       «Не мог же он выйти на улицу без куртки и кедов. Февраль на улице», — подумал Кадзуха, разуваясь и снимая курточку.       Коридор выглядел привычно. Аккуратно и чисто. Скарамучча, видимо, подготовился к возвращению Каэдэхары и убрался. Даже пылинки не было. Всё было вычищено до блеска. Но вопрос оставался открытым: Что со Скаром? Кадзуха бросил сумку на стул, стоящий на кухне, и первым делом направился в его комнату, дабы проверить, дома ли Мучча. Это было вполне очевидно, однако причина такого незапланированного выходного была непонятна. Скарамучча был бедным студентом. Он вряд ли бы пропустил хоть один рабочий день без какой-либо причины. От этой мысли Кадзухе стало тревожно. Он даже не так волновался за квартиру, пока был в Токио, как за Скара, который остался дома в будний день.       Перед тем как зайти в комнату, Каэдэхара несколько раз постучал в дверь, ведущую в комнату Муччи, но в ответ он ничего не услышал, кроме всё той же тишины. Зайдя в комнату, он увидел, что всё там выглядело чисто и аккуратно. Единственное, что выглядело непривычно — спящий Скарамучча, пока на часах было четыре вечера. Кадзуха удивился такому редкому явлению. Неужели не сработал будильник и Скар проспал не только пары, но и работу? Это казалось невозможным, ведь он всегда ставил несколько будильников, и просыпался на первый же. К тому же неприятный звон телефона далеко не похож на спокойную колыбельную, под которую сон мог бы стать крепче.       Кадзуха аккуратно подошёл к кровати и положил руку на плечо Муччи, пытаясь разбудить его. На удивление, долго будить не пришлось. Казалось, будто Скар вовсе даже не спал, а просто лежал с закрытыми глазами. Настолько легко было его разбудить. Хотя на несколько секунд Каэдэхара подумал, что тот спал крепким сном. — С тобой всё нормально? Ты чего не в кофейне? — немного обеспокоенно поинтересовался Кадзуха, глядя на то как сонно Скарамучча хлопает глазами, пытаясь привыкнуть к свету. — Тише, пожалуйста... — попросил Скар, жмуря глаза. Его голос звучал очень тихо и устало. — Голова болит... — Головная боль достигла апогея, отчего Мучче пришлось уйти даже не досидев до конца первой пары. Работать также было невыносимо. Любой звук и малейший свет усиливали боль. В кофейне пришлось отпроситься. На ответ Скарамуччи, Кадзуха сочувственно покачал головой. Неожиданно из уст Муччи вырвалось: — Ты-то как? Что сказали врачи? — То же, что и вчера, — улыбнувшись, ответил Кадзуха. Он был немного в шоке, что, несмотря на боль, Скар всё равно поинтересовался, как Каэдэхара себя чувствует. Но его забавляла забывчивость сонного Муччи. — Нормально. За меня не переживай. Тебе о себе надо больше думать. — Нет-нет... — Кадзуха еле разобрал слова Скара. Тот говорил неразборчиво, тихо мямлил. — Мне уже лучше... — Да ты что, — не веря ни единому слову, чуть громче произнёс Каэдэхара. До этого говорил он вполголоса, дабы случайно не усилить страдания любимого. Но в этот раз с целью убедиться в том, что Скарамучча врёт, Кадзуха сказал чуть громче, чем говорил обычно. Не крича, но и не тихо. Художник не ошибся в своих убеждениях. В миг Скар схватился за голову и из его уст снова вырвалось слово «тише». — Врать нехорошо, — снова вполголоса, почти шёпотом сказал Каэдэхара, глядя на провинившегося Скара. — Тебе дать обезбол? — Нет, спасибо. Я себе купил. — Мучча постарался благодарно улыбнуться, однако, в конечном итоге получилась только криво приулыбнуться. В ответ Кадзуха не стал улыбаться. Не мог, когда его любимый человек корчился от боли. Художник лишь сочувствующе глядел на Скара несколько секунд. После чего похлопал по плечу и направился к двери, бросив: «Отдыхай». Ни о каком признании в любви и речи не могло быть. Вовсе не так Каэдэхара хотел признаться в чувствах, наблюдая за муками любимого.