Мой странный сосед-художник

      Привычная картина комнаты Куникудзуши никак не менялась со дня на день, даже даты на настенном календаре он не менял, отчего можно было подумать, что время замерло на той самой роковой дате — день смерти Нивы. Также это был день, когда доверие Дзуши к людям окончательно сломалось. Его предал единственный друг, человек, которому он мог доверять поистине всё. Он рассказывал Ниве обо всём, что происходило в его жизни: о том, как ему страшно перед экзаменами, о том, что он полностью запутался в себе и не знает, куда двигаться дальше, об одноклассниках, которые недолюбливали его, и о злых учителях, не стесняющихся заваливать учеников заданиями.       Нива выслушивал и говорил слова поддержки, которые нередко действительно помогали Куникудзуши успокоиться. И все эти ночные разговоры, вся та поддержка, которую выражал Хисахидэ, все его слова: «Ты можешь мне довериться», «Чего такой грустный? Расскажи, что случилось за день», были лишь частью плана Нивы, чтобы обокрасть Дзуши. Обида, боль и чувство предательства не прошли даже спустя пару месяцев. Он ненавидел Ниву за то, что тот предал его, оказался лжецом и вором. Иногда даже в голове Дзуши проскакивала мысль, что всё-таки не зря Нива скончался и что это было даже хорошо. Однако эти мысли Куникудзуши гнал прочь. Не потому, что не хотел говорить что-либо плохого об умершем, а потому, что в глубине души у него закрадывались сомнения.       Бесспорно, Нива поступил ужасно, и ему не было прощения. Но всё же иногда Дзуши думал, что, возможно, Хисахидэ и сам этого не хотел, что это была вынужденная мера для выживания. И деньги он всё же вернул, пусть не все, но вернул! Злодей в этой истории — сам Куникудзуши. Он не помог своему единственному другу, который умирал у него на глазах, а Дзуши... Дзуши не попытался даже что-либо сделать. Это он виноват. Он не спас того, кем дорожил больше всего на свете.       Конечно, это всё было бредом, который в отчаянном желании оправдать Ниву лез в голову Дзуши. У него до этого не было друзей, и ему не хотелось верить в то, что его предали, да ещё и не абы кто, а его самый близкий друг! Куникудзуши было легче выставить себя злодеем в этой истории, чем поверить, что им был Нива. Но всё же вина за смерть друга была и вправду настоящей и душила Дзуши каждый день. Каждое утро он просыпался в холодном поту от одного и того же кошмара, который не давал ему спокойно спать. Во сне Нива лежал на полу с тем самым стеклянным взглядом, но он уже не был направлен куда-то в пустоту, Хисахидэ смотрел прямо на напуганного Куникудзуши, прямо в душу подростка, который, как и в тот день, от страха не мог пошевелиться. Во сне никто ничего не говорил, не было слышно звуков, кроме голоса Нивы, который без конца повторял одну фразу: «Ты виноват!».       Сон был настолько реальным, что Дзуши просыпался в холодном поту под биение своего сердца, которое, казалось, можно было услышать даже в соседнем доме. И каждое утро не отличалось от предыдущего: Куникудзуши просыпался с сильнейшей панической атакой, руки тряслись, воздуха не хватало, сердце билось как бешеное, а в голове была лишь одна мысль: «Я умру». Порой Дзуши действительно хотел умереть. Так было бы легче. Он больше бы не видел того кошмара, не боялся бы шприцев, не просыпался бы от панических атак, которые позже мучили его на протяжении дня. Но было кое-что, с чем Куникудзуши смог справиться, — он нашёл способ, как временно избавиться от приступов паники. Он был не совсем правильным, но главное — действенным, а это было в приоритете.       В тумбочке лежала одноразовая бритва. Вытащить из неё лезвия было проще простого, но в силу своей неаккуратности Скарамучча не раз случайно резал пальцы. Они были острыми, хорошо выполняли поставленную задачу, вот только бритвой после такого было практически невозможно пользоваться. Лезвия постоянно выпадали, отчего порезаться ими было ещё проще. На пальцах Дзуши постоянно виднелись пластыри, и хорошо, если их было не больше двух; порой их количество на руках превышало десять, а если считать на всём теле, то как минимум двадцать штук точно было. Почти все, если не все, оставались от порезов, которые не всегда получалось скрыть под одеждой.       Но никого не волновала проблема Куникудзуши, поскольку никто её не видел. В школе он старался носить закрытую одежду, даже когда было жарко. Так ни учителя, ни одноклассники не замечали порезов, а иногда и кровь на рукавах Дзуши. Переодеваться на физкультуру он предпочитал в кабинке туалета, где, может, было не так удобно, как в раздевалке, но зато так он был уверен в том, что никто не заметит порезы. А также причина заключалась в том, что у Дзуши были плохие отношения с одноклассниками. В классе его знали как чудика за его неудачные попытки подружиться, когда он и вправду выглядел как чудик.       Он правда старался завести друзей, читал различные статьи, искренне интересовался одноклассниками. Однако хватало лишь одной паузы в разговоре, чтобы из интересного парня, который просто хотел подружиться, Куникудзуши превращался в неуверенного чудика, задающего тысячу странных, а порой и глупых вопросов. Со временем, точнее после смерти Нивы, Дзуши окончательно отдалился от одноклассников, решив сдаться. Он принял свою судьбу затворника. Возможно, ему даже было так комфортнее. Он ни перед кем не позорился, не строил в уме разговор на будущее, чтобы не запинаться и знать, что говорить. Ему ни с кем не надо было переписываться, гулять, он мог жить себе в удовольствие. Но всё-таки иногда, чувствуя давящее одиночество, которое порой приходило вместе с тактильным голодом, он мечтал, чтобы кто-то оказался рядом. Утешил, поговорил, обнял. Выплакаться в чьё-то плечо — вот что хотел Дзуши в те моменты. Ему были необходимы люди рядом. Но никого не было.       Забавно. Ведь он жил под одной крышей с матерью. Но увы, та не охотно проявляла ласку и нежность к нему, отдавая предпочтение своим ухажёрам, у которых иногда задерживалась. Состоянием сына она не интересовалась. Даже когда приступы паники происходили на её глазах, она лишь громким командным тоном произносила: «Успокойся!», от чего успокоиться было нельзя. И сам Куникудзуши не хотел жаловаться матери. Они не были так близки, Дзуши чувствовал, словно мать предала его. Возможно, когда-то давно, в далёком детстве, когда оставляла его одного во время того, как он в слезах умолял её остаться, посидеть вместе, поговорить о том, что тревожит. Сейчас Дзуши, конечно же, не стал бы так унижаться перед матерью.       И вот очередной звук из коридора — дверь открылась. Мысленно парень взвыл, устав от вечерних скандалов, криков, когда всё, чего он хотел, — это покой. Чтобы ему дали спокойно провести хотя бы один вечер, когда мать не приведёт домой очередного «коллегу» с работы. В реальности Куникудзуши и звуку не издал. Казалось, что он настолько устал от всего этого, что даже голосовые связки не могли издать ни одного звука, а глаза так устали от слёз и последующей боли, что Дзуши не без труда их открыл. Однако никаких звуков далее не последовало. Словно кто-то не зашёл в квартиру, а вышел из неё, громко хлопнув дверью. Но уже в следующую секунду эта теория развеялась, заменившись на другую.       У Куникудзуши была странная особенность узнавать людей по шагам, по тому, куда они направляются и даже как открывается дверь. Это всё не было похоже на его маму, а кроме неё никто бы просто так не вошёл в квартиру, она была заперта на ключ. Да и никто бы из соседей и знакомых не стал вот так без стука врываться в квартиру, нарушая покой. Осознав это, Дзуши стало не по себе. В голове за долю секунды стали кружиться сотни тревожных мыслей. «Вдруг это грабители?» — проскочила мысль в голове парня. Судорожно он начал бегать взглядом по комнате, пытаясь найти что-то, чем можно было бы оборониться. Хотя в случае если у преступника был пистолет, Куникудзуши что с ножом, что без, не смог бы противостоять ему.       Внезапно шаги снова стали доноситься из коридора, но были уже тише, будто кто-то надел тапочки, которые стояли возле входа, для гостей. Это ещё больше вводило Дзуши в заблуждение. Какие грабители будут надевать домашние тапочки в чужом доме, чтобы не запачкать пол? Но при этом шаги были быстрыми, резкими, совсем не спокойными и медленными, какими они были у матери Дзуши. Последний уже окончательно запутался в своих догадках и просто глядел на дверь в комнату, прислушиваясь к каждому звуку. Настолько внимательным он ещё никогда не был. Казалось, что он мог услышать даже как капельки пота падают на одеяло.       Шаги направлялись в разные комнаты, то в спальню матери, то на кухню, то в ванную, что не давало Дзуши полностью отбросить версию с грабителями. Но при этом шаги слишком быстро направлялись к выходу из комнаты, за пару секунд даже комнату детально нельзя было осмотреть. Человек за дверью будто искал кого-то, например, Куникудзуши, который прямо сейчас был дома. Эта мысль вмиг сковала тело парня настолько, что тот не мог даже бегать взглядом по комнате. Он мог лишь со страхом наблюдать за дверью, прислушиваясь к звукам. Да и что он мог бы сделать? Крикнуть? Вряд ли кто-то испугался бы худощавого подростка, у которого для самозащиты не было ничего, кроме сломанной бритвы в тумбочке.       Чем больше шаги приближались к его комнате, тем быстрее и громче стучало его сердце. В какой-то момент даже показалось, что оно стучит вместе со звуком шагов — так же быстро и резко. От страха Дзуши хотел вжаться в кровать, запрятаться, оказаться где-нибудь, только не сейчас дома. Забавно, ведь всего-то две минуты назад он пытался придумать отмазку не идти на улицу в случае, если мать приведёт очередного ухажёра, а сейчас сам готов был выбежать на улицу. Прям так, в пижамных штанах и футболке, которую он уже давно забыл, когда в последний раз стирал.       Когда ручка двери начала опускаться, Куникудзуши невольно затаил дыхание. И вот — дверь отворилась, и в дверном проёме показалась женская фигура. Приглядевшись, Дзуши заметил, что женщина, стоявшая перед ним, была очень похожа на его мать. Прям один в один. Точно того же цвета были волосы, точно того же цвета глаза, точно в том же месте, под глазом, у неё была родинка. Отличие можно было найти, если приглядеться, но самым главным были большие очки на женщине и её спокойный вид. Вовсе не такой, какой был у его матери, холодный, отталкивающий. У женщины наоборот был очень приятный вид, который говорил сам за себя, что она хороший человек. Однако скованный страхом Дзуши так считать не мог.       Незнакомка быстро оглядела комнату и, остановив взгляд на Скаре, улыбнулась и произнесла: — Добрый вечер! — словно они были давно знакомы и ничего необычного не было в том, что Дзуши видел её впервые.       Внезапно к нему пришло осознание. Перед ним стояла не кто иная, как сестра-близнец матери. Последняя часто говорила о ней как о плохом человеке, предавшим свою семью и родину ради работы за границей в сфере лохотрона. Так мать Куникудзуши называла психологию, в которую никогда не верила, и считала, что профессия сестры несерьёзная, вовсе не та, которая стоила того, чтобы предавать семью. Под предательством семьи мать имела то, что её сестра, Макото, уехав за границу, решила полностью оборвать все связи. Подробностей было слишком мало для того, чтобы понять, была ли она права, но это не мешало Дзуши ненавидеть её.       За все свои семнадцать лет он ни разу не видел её в реальности, ни на какой праздник он не получал от неё ничего: ни звонка, ни сообщения. Тётя никак не участвовала в его жизни. Даже для того, чтобы вспомнить её имя, Куникудзуши пришлось не меньше минуты покопаться глубоко в памяти, вспомнить все проклятия, которые посылала мать в её адрес. И сейчас видеть эту женщину у себя в квартире было настолько необычно, что даже не верилось в это. Будто всё это было сном, а ситуация, в которой он находился — восьмым чудом света, но всё же это была реальность. — Что вам надо?! — выкрикнул Дзуши, которого в миг охватила ярость, когда он осознал, кто стоял перед ним. Он старался всем видом показать, что не настроен на разговор с ней, и любой другой человек уже бы огрызнулся и отстал, но Макото продолжала стоять в дверном проёме, всё так же выглядя при этом абсолютно спокойно. Этот вид ещё больше злил парня. — Твоя мама попросила поговорить с тобой. Сказала, что у тебя сейчас непростой период, и мне нужно с тобой поговорить. Можно я присяду рядом? — вопросила тётя, переведя взгляд на кровать Куникудзуши. — Ни за что! — незамедлительно ответил он, не желая, чтобы эта женщина приближалась к нему даже на метр. Женщина никак не восприняла такой холодный и отталкивающий ответ Скарамуччи, лишь ещё раз пробежалась взглядом по комнате и остановила его на стуле, что лежал рядом. Заметив это, парень поспешно добавил: — Там тоже.       И на это женщина никак не отреагировала. Как бы парень ни старался, он не смог спугнуть её своей грубостью. Макото продолжала спокойно улыбаться, словно таким образом старалась показать, что не собирается делать ему ничего плохого. Но после предательства Нивы и за все свои годы жизни Куникудзуши на отлично усвоил урок, что нельзя доверять людям, даже если они кажутся хорошими. Макото ещё раз оглядела комнату, но на этот раз остановила свой взгляд на плакатах американских групп. — Любишь рок семидесятых и восьмидесятых годов? — с таким же спокойствием и уверенностью вопросила тётя. Дзуши бесило её спокойствие. Он всеми силами пытался показать ей, что не настроен на разговор с ней, и не хочет даже знать её имя после её поступка. Словно животное, которое стало жертвой хищника, Дзуши старался всем видом показать, что ей общаться с ним бесполезно. Вот только у него не было шерсти и когтей, чем в такой ситуации могли бы пригрозить животные. Всё, что у него было для защиты, — грубость, но здесь она была бесполезна. — Не ваше дело, — уже не зная, как оттолкнуть от себя Макото, и устав выражать свою грубость, Куникудзуши произнёс уже более спокойно. — Ну чего же ты? Мы так давно не виделись. Давай поговорим? — спокойное выражение лица женщины и так раздражало Дзуши, но её предложение поговорить разозлило ещё больше. — Поговорить?! Вы, блять, шутите, что ли?! Кто ты мне такая?! На протяжении всей моей жизни вы даже не вспоминали обо мне. Ни сообщения, ни весточки, ничего от вас не было! Вы никак не интересовались мной и моей жизнью, а сейчас хотите поговорить со мной?! О чём мне с вами говорить?! — кричал Куникудзуши. Половину своей тирады он и сам не понял. Говорил первое, что попадало в голову. Хотя казалось, что слова сами по себе вырывались из уст. Однако даже на это Макото никак не отреагировала. С таким же спокойным выражением лица, глядя на обессиленного Дзуши, она произнесла: — Например, можем поговорить о том, как у тебя дела в школе. Как отношения с одноклассниками? У тебя есть друзья? — вопросила Макото, мягко улыбаясь. Вот только Дзуши никак не мог поверить этой улыбке. Уж слишком доброй она ему казалась. Словно женщина всего лишь притворялась, что ей интересна жизнь племянника. — Это не ваше дело... — устало бросил Куникудзуши, повернув голову в сторону стены. Всё, что он хотел — остаться наедине с собой, чтобы отдохнуть от этой неприятной встречи. — Я не собираюсь открываться вам, или как вы это называете. Вас не было в моей жизни семнадцать лет, за это время я уже привык к тому, что у меня нет тёти и она мне не нужна. Ни вы, ни ваша поддержка, ни поддержка мамы, ни друзья, никто мне не нужен! Оставьте меня в покое! — прокричал Дзуши. Кричать-то он не хотел, не было сил на это. Но как по-другому он мог донести тёте, насколько он не хотел с ней общаться? Никак. Вообще. Ни крик, ни грубость не могли спугнуть женщину. Куникудзуши был полностью бессилен перед ней. — Да, ты прав. Я не участвовала в твоей жизни до этого дня, но сейчас, когда я вернулась сюда, я хочу наверстать упущенное. И помочь тебе в столь трудный период, — всё так же спокойно и с мягкой улыбкой произнесла Макото. Однако Дзуши ей не верил. Не мог поверить, что человеку, которому было наплевать на него семнадцать лет, резко решил помочь в трудный период. Да и для парня выглядело это уж слишком неправдоподобно. Словно женщина обманывает его, как делал Нива. Он сомневался, что его грубость вовсе не смогла задеть её, и эта мягкая улыбка казалась фальшивой. — И с чего же вы именно сейчас решили проявить такой интерес ко мне. Только не говорите, что из-за того, что вернулись из-за границы. Телефоны придумали ещё в конце девятнадцатого столетия. — Потому что ты сейчас проживаешь трудный период. И если, не дай бог, с тобой что-то случится, это будет трагедия для твоей матери, а соответственно, для моей сестры и для меня самой. Скарамучча, то, что мы с тобой долго не общались, не значит, что мне всё равно на тебя. Я не желаю тебе зла, я хочу тебе помочь, правда. — Как же это фальшиво звучало в голове Дзуши. Фальшиво звучит. Фальшивая. Всё это — фальшивое. Его никто не любит, никто не будет скорбеть, если вдруг, в один день его не станет. До него нет никому дела: ни матери, ни уж точно её сестре. — Хотите мне помочь? — уточнил Куникудзуши, на что в ответ получил незамедлительный кивок со стороны тёти. — Тогда убирайтесь отсюда. — Хорошо, — неожиданно произнесла ответ Макото, сразу после вопроса, даже казалось, что секунду в секунду. Куникудзуши такого не ожидал. Такой ответ был для него огромным потрясением и вводил в заблуждение. Кто такая его тётя, что она так легко согласилась покинуть комнату, но при этом её не оттолкнула грубость парня. Однако Дзуши это было не так интересно. Самое главное, что скоро он останется один, как и хотел, а всё остальное — не важно. — Но я приду завтра, хорошо? — Делайте что хотите, — бросил Куникудзуши, будто вовсе не слушал, о чём говорила женщина. Всё, чего ему хотелось, — как можно скорее погрузиться в мир снов, который в последнее время стал спасением для него.

***

      Макото сдержала обещание и стала навещать Дзуши каждый день. Конечно, ему это не нравилось. Разговоры с тётей были короткими, холодными, резкими, где большую часть времени парень пытался уговорить её уйти. И лишь мельком он упоминал о своих проблемах, без подробностей и максимально сжато. Он не хотел открываться незнакомому человеку, с которым не виделся всю жизнь и который выглядел уж слишком фальшиво. Но Куникудзуши не мог понять, сколько денег или что надо было пообещать Макото, чтобы та терпела его ужасный характер. И на каких успокоительных сидит сама женщина, что всегда ведёт себя так сдержанно и спокойно. Ведь, по словам матери, которая во время ссоры вспоминала все его ошибки, Дзуши был невыносимым монстром, а его ужасный характер даже буддийский монах не смог бы выдержать. Но Макото терпела, хотя парень не раз говорил ей о том, насколько его бесит её спокойствие и насколько она ему неприятна.       И всегда для Куникудзуши оставался один вопрос, на который он не мог найти ответ: почему она его терпит? Ведь Макото была не обязана каждый день ходить к нему и пытаться узнать о нём больше, говорить с таким спокойствием и нежностью, в которые поверить было трудно. Возможно, последнее и было причиной, почему Дзуши так и не смог найти ответ на свой вопрос. Он банально не хотел верить в то, что совершенно незнакомый человек может иметь настолько большое и искреннее желание помочь. Да и не от кого-нибудь, а от человека, который до этого даже его голос не слышал и никак не коммуницировал с ним.       Но всё же такие встречи со временем начали давать свои плоды. Хоть на это ушло много времени и нервов Дзуши, но это точно того стоило. Лишь открывшись на немного, он смог понять, что Макото можно доверять, и вот как. Женщина, узнав о селфхарме, не накричала на него, не осудила, не сказала, какой он ненормальный псих и его нужно запереть в дурдоме. Нет, она лишь положила ладонь на плечо парня и произнесла всё тем же спокойным, нежным голосом: «Расскажешь, почему ты это делаешь? Не от скуки ведь». Видимо, по выражению лица Куникудзуши Макото смогла понять, в каком напряжении он находится, ожидая реакции от женщины. Его не ругали, на него не кричали, его наконец-то пытались понять. Но он не спешил открываться полностью. Всё ещё присутствовало какое-то недоверие к Макото после ситуации с Нивой.       Отличало их то, что у женщины не было абсолютно никакой выгоды от общения. Хоть мать Куникудзуши сама просила помочь сыну, всегда, если она приходила домой, мать провожала сестру недовольным взглядом. Но к Дзуши не приставала с вопросами. Матери не было дела до того, о чём они говорили, её лишь волновал результат и присутствие Макото дома. По одному лишь выражению лица матери было понятно, что она ненавидит и презирает свою сестру в душе, но терпит это. Присутствию Макото не были рады в этом доме, но она продолжала приходить, это говорило о многом. Как минимум об искреннем желании помочь.       Но при всём нежелании Куникудзуши сначала не открываться Макото, один разговор был самым долгим и эмоциональным. Дзуши сам не понял, как так произошло, что он начал рассказывать о Ниве, насколько ему больно было от его предательства и смерти на его глазах. А ведь диалог начинался как обычно — о том, как прошёл день, и лишь одним Архонтам известно, как женщине удалось повернуть его в такую сторону. Возможно, Макото была колдуньей или, что более вероятно, Дзуши сам хотел выговориться.       В какой момент из глаз парня потекли слёзы, он тоже не знал. Ведь больных моментов только в рассказе о Ниве было достаточно много. Но дальше Куникудзуши не остановился, рассказал о матери, о знакомстве с Нивой на кладбище. Дзуши выложил Макото всё о себе, сам того не понимая. В конце разговора, он склонил голову на плечо женщины, пока та гладила его по плечу. И впервые вместо: «Уходите отсюда!» из уст Скара прозвучало жалобное: «Останьтесь, пожалуйста...». Он понимал, что был жалок, но не мог оттолкнуть единственного человека, который выслушал, вытерпел его.

***

      Электронные часы недавно пробили час ночи. Глаза Скарамуччи слипались, голова гудела, уже никакие обезболивающие не помогали, даже самые сильные. К болям Скар уже привык, он чувствовал их каждый день на протяжении почти месяца. И за это время боли стали уже чем-то обыденным, и, если их не было, Мучче становилось не по себе. Каждый день был как один, отчего парень привык к многим неприятным вещам кроме боли. Недосып Скара можно было уже назвать хроническим. Ничего в его жизни не изменилось, он всё так же в лучшем случае ложился спать в час ночи, а в худшем — мог вообще не спать. Пару случаев уже были, и повторять их у него не было никакого желания.       Бросив взгляд ещё раз на время, Мучча наконец убрал ладони от клавиатуры, упёрся ими в стол, оттолкнулся и плюхнулся на спинку стула. Насколько же это чувство было приятным — после трудного, а в случае Скара рутинного дня, выполнив всё, что должен был, вот так сидеть, развалившись на стуле. Физически он действительно чувствовал, словно разваливался на части. Всё тело ломило, особенно суставы, спина настолько сильно болела, что Скарамучча не мог понять, когда и что такого тяжёлого тягал. Глаза от сонливости, казалось, вот-вот и выпали бы из глазниц, но веки, которые слипались, уже третий час препятствовали этому.       Бросив взгляд на стол, кроме всё ещё не выключенного монитора ноутбука Скарамучча заметил тот ночник, который ему подарил Кадзуха. Не заметить его было трудно, ведь он до сих пор светился и был дополнительным источником света помимо экрана ноутбука. Скар вглядывался в маленький стеклянный шарик, на котором и была изображена галактика. Но он делал это не из желания миловаться красотой картинки, а желая найти там отражение Кадзухи. Это звучало бы странно, если бы художник прямо сейчас не лежал бы на его кровати.       Уж у кого в жизни за две недели точно произошли изменения — так это у Кадзухи. Тот ради возлюбленного старался подстроиться под его ритм жизни. Художник начал вставать рано, чтобы позавтракать или просто поговорить утром с Скарамуччей. Стал позже засыпать, несмотря на все слова Муччи о том, что его режим нездоровый и подстраиваться под него точно не нужно. Но Кадзуха не слушал и продолжал делать всё, чтобы как можно больше времени проводить с ним. Отступал лишь тогда, когда Скар говорил, что очень занят и не хочет отвлекаться. Только в таком случае художник прекращал навязываться. Не хотел приносить неприятностей и без того измученному Скарамучче, которому уж точно хватало хлопот. Но и это Скар делал крайне редко, не хотел расстраивать любимого, поэтому часто позволял ему сидеть рядом и обнимать.       Вот только сегодня от количества проведённого вместе времени Кадзуха успел устать и заснуть прямо на кровати Муччи. Художник хотел попробовать поспать вместе, поэтому не уходил и продолжал, как верный пёс, ждать, когда его партнёр освободится. Но через несколько часов ожидания Кадзуха случайно уснул, что было вполне ожидаемо. До этого художник зевал, заражая не менее сонного Скарамуччу. Хотя кто именно начал этот парад зевков, было трудно вычислить, поскольку никто не обращал на это внимание, да и парни были одинаково сонными и порой зевали одновременно.       И Скарамучча закончил работать на ноутбуке не потому, что был слишком сонным и сам этого хотел. Вовсе нет, он бы ещё как минимум час мог просидеть так, однако ему было жалко Кадзуху. Скар повернул голову в сторону художника, дабы взглянуть на него оценивающим взглядом. Тот успел замёрзнуть и залезть под одеяло, пытаясь хоть как-то согреться. В комнате действительно было достаточно холодно, так как на улице был мороз и сильный ветер, которому ничего не мешало продувать старые деревянные оконные рамы в комнате Скара. Последний никогда не жаловался на эту проблему, поэтому Кадзуха даже не знал, почему в его комнате холодно, будто в морозильной камере.       Выключив ноутбук и окончательно завершив работу, Мучча, перед тем как устроиться рядом с художником, взял ещё одно одеяло, но не из-за страха проиграть в битве за него, а чтобы обеспечить тепло Кадзухе. Выключив ночник, Скар аккуратно попытался лечь рядом с художником, но то ли от сонливости, то ли удача просто была не на стороне Муччи, он случайно, видимо, потянул волосы Кадзухи. Последний вскрикнул от боли, заставив Скара инстинктивно отскочить. Кадзуха прижал ладонь к затылку и через несколько секунд обернулся, дабы посмотреть на виновника боли.       Провинившийся Скарамучча стоял возле угла комнаты, и из его уст то и дело вырывались извинения, которые парень произносил слишком быстро, отчего на пару секунд спросонья Кадзуха подумал, что тот читает заклинания. Но вскоре ему удалось разобрать слова, и не пришлось гадать, каких демонов Скар хотел изгнать из художника. В комнате было темно, но даже через ночной мрак Скар видел, как взгляд Кадзухи из злого, готового отругать того, кто прервал его путешествия по царству Морфея, стал спокойным, будто при взгляде на виновника Кадзухе стало наоборот жаль его. — Прости, пожалуйста, — не мог остановиться извиняться Мучча, чувствуя себя виноватым за прерванный сон партнёра. — Хватит... — произнёс Кадзуха, не добавив ничего после этого. Скарамучча испугался, что всё испортил ещё до начала задуманного. — Не извиняйся больше. Не столько боли было, сколько твоих извинений. Ты же ничего не сделал плохого, — наконец что-то добавил Кадзуха, словно прочитав те тревожные мысли Скара, которые носились у него в голове ураганом, или заметив тревогу в его взгляде. Второе было более вероятно, поскольку, читая мысли Муччи, Кадзухе бы точно наскучили они. Художник собрал волосы, дабы такой ситуации больше не было, по крайней мере ближайшие несколько минут, и спрятал их под футболку. А после — немного убрал одеяло, приглашая Скара лечь рядом. — Всё равно чувствую себя виноватым за то, что разбудил тебя. Прости, пожалуйста, — даже после его просьбы Скар всё равно извинился ещё раз, ложась рядом с Кадзухой. Последний никак не ответил на извинения, лишь в его взгляде было видно недовольство за то, что Скар так много извиняется. Но уже в следующий миг, судя по хитрой ухмылке художника, он придумал, как проучить Муччу. — Дай погреть руки, — быстро произнёс Каэдэхара. И до того, как Скарамучча успел что-либо осознать или уточнить, холодные ладони художника легли на шею парня. От неожиданности и холода Скар резко дёрнулся пару раз. Он хотел отдёрнуть руки художника, взялся за кисти рук, но они словно приклеились к его шее и напоминали лёд — были такими же холодными и так же сильно приклеились к коже.       Идти за тёплой водой, чтобы рассоединиться, не пришлось. Убрать руки Кадзуху заставил Скарамучча тем, что в ответ протянул к нему свои руки, которые были ещё холоднее, поскольку, в отличие от художника, Скар не лежал под тёплым одеялом до этого. Как только ледяные ладони прикоснулись к шее Кадзухи, тот рефлекторно убрал свои руки от шеи Муччи и схватился за кисти его рук. — Хватит! — смеясь, произнёс художник. Скарамучча зашёл дальше и не просто держал холодные ладони на его шее, но и начал щекотать Кадзуху, заставляя того смеяться. — Всё-всё! Я сдаюсь! Ты победил, — молвил Каэдэхара. Хотя правильнее было бы сказать «умолял» остановиться. Парень был на пределе своих сил и уже не мог смеяться. Щёки болели, воздуха в лёгких не хватало, и живот сдавило от смеха. Скарамучча не стал продолжать мучить возлюбленного и сразу после «Всё-всё!» остановился. Улыбаясь и гордясь своей маленькой победой, Скар убрал руки и спрятал их под одеяло, чтобы согреться.       Закончив дурачиться, Кадзуха пристально, хитрыми глазами, посмотрел на Скарамуччу. Последний ждал, когда художник снова начнёт пытаться обхватить шею своими холодными руками, отчего невольно вздрагивал. Спустя несколько секунд такого взгляда, Скар не выдержал и резко первым протянул руки к шее Кадзухи. Художник моментально накрыл шею одеялом, не дав Мучче обхватить её. — Всё, всё, не буду, честно, — устало улыбаясь, заверил он. Ему вовсе уже не хотелось дурачиться, он был слишком вымотан для этого. Единственное, о чём мечтал сейчас Скар, — поскорее уснуть, чтобы пополнить силы на завтрашний не менее трудный день. — О чём ты хотел поговорить? Или ты просто поспать захотел со мной? — Второй вариант, хоть и мог показаться глупым, но казался Скарамучче более вероятным. Ведь, если бы художник захотел что-нибудь спросить, не было никакой необходимости ждать, когда Скар освободится. К тому же до этого Кадзуха уже задавал вопросы ему, когда тот был занят. Взгляд Каэдэхары из хитрого сменился на строгий, улыбка сползла с лица, выражение лица стало более серьёзным. — Ты говорил, что уже был в отношениях, с девушкой... — начал Кадзуха, но договорить ему не дали. — Да это давно было! — достаточно громко и встревоженно перебил Скар. — Я сейчас даже не знаю, жива ли она. Мы с ней познакомились и расстались ещё задолго до того, как мы с тобой познакомились. — Учитывая низкую самооценку Кадзухи, Скарамучча подумал, что тот ревнует его к бывшей. Но на слова Скара художник никак не отреагировал. Выражение лица осталось прежним — серьёзное, ни капли спокойствия не добавилось от его слов. Мучча тяжело вздохнул, не зная, как убедить Кадзуху в том, что они с бывшей даже не пересекаются. Она не училась с ним в одном университете, они познакомились случайно у общего друга, которого, как ни странно, звали Аякс. — Я не об этом, — абсолютно спокойно произнёс Кадзуха. В его голосе не было ни обиды, ни злости, что вгоняло Скарамуччу в непонимание. — Вы долго были в отношениях? — Достаточно, не меньше года, — ответил Скар. На этот раз он даже не пытался догадаться, почему художника это интересует. — Значит, у вас по любому был секс, — без малейшего стеснения в голосе произнёс Кадзуха. Это было неожиданно для Муччи. На пару секунд тот даже растерялся, то ли от усталости, то ли всё же от неожиданности сказанного. Конечно, в таких длинных серьёзных отношениях у них был секс, но он не ожидал, что Кадзухе захочется поговорить об этом. Через пару мгновений парень всё-таки собрался с мыслями и посмотрел на художника. Последний выглядел спокойно, расслабленно и с полной уверенностью, которую Мучча ещё никогда не видел в нём. — Ты намекаешь на близость? — прямо вопросил Скарамучча без капли стеснения, словно беря пример с возлюбленного. Но причина уверенности была проста — он знал, что когда-то им придётся обсудить половую жизнь. На вопрос Кадзуха незамедлительно ответил кивком, и пока Скар думал, что сказать, художник добавил: — Нам же не по пятнадцать лет. Все эти поцелуи, объятия — хорошо, но они так надоели... — Каэдэхара произнёс это крайне искренне. В его словах слышалась и усталость, и скука, и желание «чего-то большего». — И хочется чего-то большего, не только целовашки и обнимашки. — Нависла неловкая пауза. Кадзуха уже сказал всё, что хотел, и теперь ждал ответа Скарамуччи, который, утопая в своих мыслях, даже не смотрел на него. Но всё-таки спустя пару мгновений взгляд парня снова остановился на художнике, и тот с серьёзным видом произнёс: — Ты готов? — Конечно, готов! Думаешь, я бы стал тебе предлагать интим, если бы не был готов? — Хоть встречный вопрос Кадзухи мог показаться Скару грубым, но уже в следующее мгновение все эти мысли рассеялись, словно их и не бывало. Кадзуха положил ладони на щёки Скара и заглянув прямо в его голубые глаза произнёс: — Я люблю тебя, правда. Очень сильно люблю и хочу сделать тебе приятно. Как угодно! — Слова его звучали очень искренне, и это чувствовалось в голосе. То, как воодушевлённо и немного громко Кадзуха произнёс это, не давало даже засомневаться в том, что тот может не любить Муччу и не хотеть интима. Слегка успокоившись, и более спокойным голосом художник произнёс: — Но вопрос сейчас не в том, готов ли я, а готов ли ты? Ты так устаёшь в последнее время. У тебя есть силы и желание?       Вопрос действительно был весомым, ведь в отличие от Кадзухи, Скар не был таким бодрым и только пару минут назад мечтал о том, чтобы вырубиться на ближайшие пару часов. И, несомненно, ему хотелось сразу сказать: «Нет», учитывая то, какая ужасная слабость пробирала тело. Однако Скарамучча вспомнил, сколько раз уже отказывал Кадзухе в нежностях, сколько раз ссылался на усталость и недостаток времени, сколько из-за этого поцелуев и объятий оборвал, а то, сколько он упустил возможностей провести время вместе, было невозможно сосчитать. И сейчас, тяжело вздохнув, он всё-таки решился проглотить усталость и сонливость, лишь бы удовлетворить возлюбленного, который без ласок и нежностей уже наверняка чувствовал себя недолюбленным. От последней мысли Скару стало жаль Кадзуху, когда он вспомнил все его старания. — Да, есть, — тяжело вздохнув, ответил Мучча. На всякий случай Каэдэхара переспросил его, уточнив, точно ли тот этого хочет, на что получил положительный ответ.       Художнику пришлось перелезть через Скарамуччу, дабы встать с кровати и направиться к себе в комнату. Скар устроился на самом краю кровати, что уж очень мешало Кадзухе, но тот вскоре последний благополучно покинул комнату, дабы взять лубрикант и презервативы. Всё это художник подготовил ещё за несколько дней до этого, но всё никак не мог подобрать подходящий момент, дабы предложить Мучче заняться интимом. Пока Кадзухи не было в комнате парень щёлкнул по выключателю, включив свет в комнате. На пару секунд яркий свет лампочки ослепил Скара, отчего ему пришлось сощуриться. И лишь полностью открыть глаза заставил Кадзуха, который, войдя в комнату, первым делом выключил свет. — Зачем ты это сделал? — поинтересовался Мучча, на что художник лишь отвёл взгляд, будто пытался выдумать ответ на ходу. — Так будет удобнее... — промямлил Кадзуха. Ему не удалось придумать что-то лучше этого оправдания. Конечно, он бы мог пожаловаться на счета за свет и показать Скару квитанцию, однако это могло бы сбить его настрой на приятный вечер. Несмотря на слова художника о том, что без света будет удобнее, Мучча не хотел оставить попытки уговорить его хотя бы на тот ночник, который он ему подарил. — Солнце, может хотя бы ночник включим? Темно ведь, боюсь, что на ощупь не смогу тебя найти, — предложил Скарамучча, слегка хихикнув от сказанного. Недолго подумав, Кадзуха положительно кивнул, хотя вовсе не хотел включать какой-либо свет. Для него было бы куда спокойнее, если бы акт прошёл в кромешной темноте, где Скар не смог бы разглядеть его тело.       Стеклянный пузырёк с лубрикантом и презервативы Кадзуха положил на прикроватную тумбочку, куда было легко дотянуться во время процесса. А сам художник спрятался под одеяло. Не для того, чтобы накалить сексуальную обстановку, а для того, чтобы банально согреться. В помещении по-прежнему было очень холодно, и даже за пару минут, проведённых не под одеялом, можно было превратиться в льдышку. Скарамучча тоже залез под одеяло и навис над Кадзухой. Заглянув в самые глаза художника, парень задал ещё один вопрос: — Ты уверен? Точно этого хочешь? — уточнил Скар, хоть по серьёзному выражению лица Каэдэхары, которое говорило само за себя, было вполне понятно, что он настроен серьёзно. Мучча просто хотел убедиться в том, что Кадзуха уверен в своём желании. — Конечно, — ответил художник, слегка улыбнувшись. — Я тебе доверяю на все сто десять процентов, — добавил Каэдэхара. Скарамучче было приятно это слышать, отчего он не смог сдержать мягкую улыбку. Ту, которая была ещё в самом начале их совместной жизни, той, которой Скар поддерживал Кадзуху, и той, которой он и покорил его.       Как только Мучча начал приближаться лицом к художнику, тот положил ему ладонь на тыльную сторону шеи. Но на этот раз не для того, чтобы «погреть руки», а чтобы скорее притянуть парня к себе. Как только лица друг друга достаточно приблизились, ладонь Кадзухи переместилась с шеи на щеку Скара, но к ней добавилась и вторая ладонь. Мгновение, и... поцелую помешали толстые линзы очков. Художник напрочь забыл о них и вспомнил лишь тогда, когда Скар случайно ударился о них. Тот снял очки, отложил их на тумбочку, и губы парней прикоснулись друг к другу и долго не разъединялись. Никакого продолжения не было, просто после тех одиноких ночей не хотелось отпускать ни Кадзухе Скара, ни Скару Кадзуху. Так не хотелось отпускать друг друга, но всё же спустя пару секунд поцелуй ненадолго прервался. И спустя мгновение Мучча снова припал к губам художника. Последний даже не заметил, как его собственные руки обвили тело Скарамуччи и сам Кадзуха сильно прижался к парню, словно не хотел отпускать, что было правдой. Сейчас ему совсем не хотелось отпускать Скара. На этот раз поцелуй не был таким долгим, хватило лишь пары секунд, чтобы он оборвался. И всё снова повторилось: мгновение, и губы их снова сомкнулись в поцелуе.       Однако на этот раз он был куда дольше, и уже сам Кадзуха стал думать над тем, чтобы первым разомкнуть поцелуй. Но вскоре он почувствовал, что Мучча слегка прикусил его нижнюю губу. Совсем немного, даже почти не ощутимо, словно боясь сделать больно художнику. За что последний и любил его — за его заботу. Скарамучча ранее, когда пытался научить Кадзуху целоваться, говорил, что значит такой жест. Вот только последний не был готов к такому, уж слишком боялся сделать что-то не так. До этого, как бы он ни старался целоваться, у него не получалось. Но всё же Каэдэхара приоткрыл рот, принимая предложение Скара к французскому поцелую.       Как только язык Муччи оказался во рту Кадзухи, тот стал активно исследовать его, дотрагиваясь до нёба и языка самого художника. Последний не так активно принимал в этом участие, в основном от неожиданности, которая словно парализовала язык. За все те пару коротких мгновений, которые длился поцелуй, Кадзуха где-то лишь два раза слегка пошевелил языком. Да и что там участие в поцелуе, если и в голове был полный бардак? Каэдэхара старался вспомнить уроки Скарамуччи, но чем больше он старался вспомнить, тем сильнее всё забывал. И в итоге снова был не в силах что-либо сделать. — Уже лучше, молодец! — Откровенное неумение целоваться вовсе не помешало Скару сделать Кадзухе комплимент. Последний понимал это, но у него вовсе не было ни сил, ни желания спорить с любимым.       Четвёртый поцелуй был уже не таким долгим, как предыдущий. По большей части из-за того, что Скар уже без стеснения и какого-либо объяснения сразу бесцеремонно засунул язык в рот Кадзухи. Последний уже более активно старался принимать участие в поцелуе, и у него даже это начало получаться. Языки постепенно начали сплетаться в танце, однако прервала их нехватка кислорода в лёгких. Пятого поцелуя в губы не последовало через пару секунд. Вместо этого Мучча спустился ниже — к шее художника.       Носом он начал проходиться от шеи до подбородка Кадзухи, при этом не забывая шептать ему комплименты. Из уст Скарамуччи только и выходило: «Ты очень вкусно пахнешь», «Какой же ты чудесный, солнце», к чему парень добавлял поцелуи, которыми за минуту оказалась обсыпана вся шея художника. Если бы на губах Скара была помада, то вся шея художника была бы красной, а на губах виновника в этом не осталось бы даже намёка на помаду. Мучча всё целовал и целовал шею, не забывая периодически тереться кончиком носа о худую шею художника. Последнему Скарамучча напоминал котёнка, который таким образом пытался выпросить любовь и ласку. Видимо, поэтому Кадзуха сам того не понимая, стал гладить одной рукой голову Скара, а второй — его спину.       Когда с шеей было покончено, Скарамучча спустился ещё ниже, желая изучить тело Кадзухи полностью. На этот раз он остановился на выпирающих ключицах, которых постигла та же участь, что и шею. Скар стал засыпать её поцелуями и периодически ради разнообразия не забывал про засосы, которых на теле Каэдэхары уже было больше пяти и останавливаться парень не планировал. Ведь оставалось ещё самое вкусное — грудь и живот. Мучча искренне хотел поглядеть на них, дабы узнать, как выглядит тело Кадзухи. Многого Скар не ожидал, зная то, насколько низок был вес художника. Однако в последнее время парень стал замечать изменения в нём. Каэдэхара стал выглядеть... здоровее. Определённо лучше, чем до терапии. Это было видно по лицу Кадзухи, которое заметно изменилось. Щёки уже не были такими худыми и впалыми, исчезли синяки под глазами, и кожа стала чище. О первом Скарамучча, конечно же, не говорил, боялся задеть художника этим.       С ключицами проблем не возникло, через пару минут они тоже были все в поцелуях, а на лице Кадзухи сияла такая искренняя улыбка, что Скар не мог вспомнить, когда в последний раз видел его настолько счастливым, как и сам художник. Впервые за долгое время он не чувствовал себя недолюбленным. Сейчас он как раз чувствовал обратное — что он самый любимый человек на свете. — Солнце, — обратился Мучча к Кадзухе, глядя на его футболку. Спуститься ниже, к груди, он не мог из-за футболки, и перед тем как снять её Скар решил спросить: — я могу? — Незамедлительного ответа не последовало. Наоборот, от этого вопроса Кадзуха стал выглядеть растерянно. Стал бегать взглядом по комнате, только лишь бы не смотреть в глаза возлюбленному.       Несмотря на терапию, комплексы всё ещё были, и именно они — причина, по которой художник не мог так просто дать ответ. Спустя пару минут Скарамучча вопросительно поднял брови и ещё раз посмотрел на футболку, а затем на художника, взглядом спрашивая, можно ли ему начать прокладывать дорожку из поцелуев. Вся уверенность Кадзухи стала могилой, а те слова о доверии потеряли смысл. О каком доверии могла идти речь, если он всё ещё боялся оголить торс перед возлюбленным, который уж точно не стал бы его осуждать? Именно последняя мысль заставила Кадзуху кивнуть. — Если хочешь, я могу тоже снять футболку. Думаю, так будет лучше. — Не дождавшись ответа, да и в целом он был не так важен, Скарамучча несколькими простыми движениями снял с себя футболку. Кадзуха зажмурил глаза, но как только часть одежды была сброшена на пол, он поспешил открыть глаза, чтобы разглядеть обнажённое тело возлюбленного. Ради этого художник поспешил надеть очки, которые всё ещё лежали на тумбочке.       В телосложении Скара вовсе не было чего-то необычного. Он не был ни худощавым, ни толстым, ни мускулистым. Его телосложение было чем-то средним. Больших мышц на теле не было, но и совсем худощавым он не был. Были очертания небольшого пресса, скорее всего, от ежедневного ношения тяжелых коробок. В кофейне не было грузчиков, были лишь бариста, которым приходилось выполнять за них эту тяжёлую работу. Кадзуха с превеликим удовольствием разглядывал тело Скарамуччи, совсем позабыл о том, что и сам должен снять футболку. Да и какие могли быть мысли, когда перед ним была такая обнажённая натура?! Широкие плечи, выпирающие вены на руках, худые тонкие пальцы и мышцы на теле парня — чем дольше Кадзуха разглядывал всё это, тем больше нарастало давление внизу живота. Переведя взгляд на лицо Скара, художник заметил, что тот, улыбаясь, рассматривал его лицо, наслаждаясь реакцией любимого на его тело. Каэдэхара определённо был с помидором на одно лицо — такой же красный от смущения. — Теперь твоя очередь, — с той же улыбкой произнёс Мучча. От смущения Кадзуха не мог даже пошевелиться, не то что что-то произнести. Он просто продолжал рассматривать то лицо Скара, то его не менее красивое тело. В одно мгновение ладонь Скарамуччи пробралась под футболку и скользнула по животу. — Я могу? — Художник по прежнему не мог ничего ответить, лишь в знак согласия закивал головой. Мучча аккуратно снял футболку с Кадзухи, предвкушая увидеть его обнажённое тело.       У Скара не было никаких надежд на тело художника. Он знал его проблему и был готов увидеть его голый торс. Однако, несмотря на это, Каэдэхаре всё равно удалось удивить Муччу. Плечи художника были тонкими, ниже виднелись выпирающие рёбра, а ещё ниже находилось то, что Кадзуха так сильно старался скрыть из-за комплексов — свой живот. Нет, на нём вовсе не было ни малейшей выпуклости, наоборот живот парня был плоским. Последнее и удивило Скара. Он думал, что увидит худощавое тело с впалым животом и тоненькими руками, и с последним он угадал, но в реальности Кадзуха выглядел куда лучше, чем Мучча ожидал. Было видно, что лечение идёт хорошо и художник уже прибавил в весе. Из-за мешковатой одежды, Скар не мог разглядеть этого раньше, но сейчас на его лице была улыбка. Он гордился Кадзухой и был рад, что его вес больше не экстремально низкий. — Ты прекрасен, — произнёс Скарамучча, наклонившись к художнику и вновь припав к его тонким губам, предварительно, конечно же, не забыв снять очки. Поцелуй был не долгим, но вскоре повторился ещё раз. Увы, это не сняло напряжение Каэдэхары, тот продолжал встревоженно глядеть на Скара, боясь заметить на его лице отвращение. Кадзуха боялся, что ему не понравится его тело и что втайне Мучче противно от него. Художник не выдержал и крепко обвил руками торс Скара и прижался к нему. Очень хотелось почувствовать любовь, а не очередную волну ненависти к своему телу. — Ты самый красивый для меня, — прошептал Скарамучча, обнимая Кадзуху со всей любовью, которая только была у него в сердце. Так хотелось, чтобы он хотя бы на один вечер почувствовал себя самым любимым человеком.       Прежде чем разорвать объятия, Скар ещё раз поцеловал Кадзуху, но на этот раз в щеку. Всё время парень мягко улыбался и не разрывал зрительный контакт, стараясь создать возлюбленному спокойствие. Снова удобно устроившись на кровати, Кадзуха продолжал сверлить Муччу своим напряжённым взглядом, отчего последнему казалось, что за ним наблюдает хищник и одно неверное движение сломает доверие художника. Но ничего лишнего Скарамучча не делал, лишь снова начал обсыпать поцелуями возлюбленного, опускаясь всё ниже и не забывая оставлять засосы на его бледной коже. С каждым новым поцелуем, интервал которого между предыдущими был очень мал, Каэдэхара выглядел всё более расслабленным. Конечно, ему нравились такие нежности, особенно после мучительных дней без такой близости.       Спускаясь всё ниже, Скар дошёл до самого желанного — сосков. К ним у парня была особая любовь, и он даже не мог понять, что больше его возбуждает: тело полуголого художника на кровати или игры с его сосками. Тихое мычание Кадзухи — вот чего хотел и добивался Мучча, играясь с его сосками, то давя, то слегка выкручивая их. Но при этом Скар не забывал спрашивать, не больно ли художнику, на что всегда получал отрицательный ответ. Однако уже в следующее мгновение до боли сжимал его широкие плечи. Конечная наступила только тогда, когда Скар решил прикусить сосок и, видимо, не рассчитал силу. В одно мгновение из уст Кадзухи послышался писк, даже небольшой взвизг от боли. Дальше Мучча не стал продолжать, он сразу же остановился и встревожено посмотрел на возлюбленного. Лицо последнего говорило само за себя — он не хотел, чтобы Скарамучча продолжал игры с его сосками.       Вместо этого парень спустился ниже, к не менее чувствительному для Кадзухи месту — к животу. Как только губы Скара дотронулись к коже живота, он снова почувствовал тяжёлый взгляд художника, который нагнетал обстановку и придавал атмосфере напряженность. Медлить и долго задерживаться на этой части тела Мучча не стал, лишь оставил напоследок парочку поцелуев и красных засосов, которых и так на теле было немало. Бросив взгляд на тумбочку, на которой всё ещё лежали два презерватива и пузырёк с лубрикантом, Кадзуха понял, что эту «эстафету» лучше передать Скару. У последнего уже точно был опыт ведущего в сексе, и кто как не он знал, как лучше и приятнее сделать своему партнёру. Мучча вовсе не возражал, для него был важен комфорт художника, а если ему было так спокойнее и комфортнее, Скар был только за. — Могу? — вопросил парень, кончиками пальцев взявшись за нижнюю часть одежды — штаны Кадзухи. — Не спрашивай, я уже давно тебе всё разрешил, — получил достаточно грубый ответ Скарамучча. Художник вовсе не хотел ответить так грубо, заставило его это сделать давление внизу живота, которое только нарастало. «Бабочек в животе» было настолько много, что это были уже не парочка «бабочек», а целый рой, бьющийся о стенки желудка. Ожидая дальнейший поцелуй, художник вновь снял очки.       Скар, как только получил одобрение, не стал мешкать и быстро стянул с Кадзухи штаны, а затем — и трусы, оголяя возбуждённый половой орган. Скарамучча взял с тумбочки пузырёк лубриканта, и, не жалея, размазал его по пальцам. Сам художник не мог ничего видеть в силу своего плохого зрения, он лишь мог заметить, как лицо возлюбленного снова приближается к нему, намереваясь на поцелуй.       Уже рефлекторно во время него Кадзуха приоткрыл рот и даже попытался взять эстафету в свои руки, начать первым изучать рот партнёра. Однако как только языки парней прикоснулись друг к другу, из головы художника моментально вылетели все знания о поцелуях. Каэдэхара снова забыл и застыл, как истукан, боясь пошевелиться. Но Скарамучче это абсолютно не мешало, он продолжал исследовать его рот.       Хоть Кадзуха не видел действий Скара, но очень хорошо чувствовал, как в его колечко мышц проник первый палец. Художник даже не заметил, как в мгновение из его уст вырвался тихий стон. Затем добавился и второй палец, который так же сопроводился стоном, но на этот раз громче, чем в прошлый раз. В последующие мгновения Кадзухе было вовсе не до поцелуя, он вовсе забыл, что и зачем он должен был делать. Парень застыл и не мог пошевелиться, не зная на чём сосредоточить своё внимание. Всё потеряло смысл. Время, запланированные дела, сон, обстановка спящего дома, которую Кадзуха нарушал своими стонами. Это можно было назвать местью соседям сверху, которые нередко напоминали дикобразов в брачный период.       Под тонким одеялом, которое до этого еле согревало, стало настолько жарко, что Кадзухе казалось, будто он находится в печи. Хотя и там вряд ли было бы так жарко, как казалось художнику в тот момент. А также катастрофически стало не хватать воздуха, не только в лёгких, но и во всей комнате было слишком душно. Каэдэхаре пришлось снова положить ладони на плечи Скара и слегка оттолкнуть его, дабы не задохнуться. Мучча не стал сопротивляться и продолжать поцелуй. Он сразу же отстранился, как только почувствовал на своих плечах его ладони.       Однако даже когда поцелуй прервался, стоны и вздохи не прекратились, наоборот стали чаще и громче. Пальцы внутри быстро растягивали его, заставляя заполнять комнату этими звуками. Скар в это время внимательно вглядывался в выражение лица Кадзухи, боясь снова причинить ему боль и случайно задеть комок нервов. Однако всё было вполне хорошо, на лице художника не было ни малейшего намёка на то, что ему некомфортно. Да и вряд ли бы он стал терпеть боль... Ведь так?       Скарамучча не только внимательно следил за мимикой, но и за звуками. Хватило бы даже одного несчастного «ой», чтобы Скар моментально остановился и отпрыгнул от Кадзухи, боясь причинить боль даже на расстоянии. Но с каждым новым томным вздохом, Мучча сам становился более расслабленным и ему больше не требовалось так внимательно наблюдать за парнем. Вместо этого Скар сосредоточился на движениях пальцев внутри. То добавляя, то снижая темп, и даже добавил ещё один палец. Реакция Кадзухи на это была бесценна. Мучча с превеликим наслаждением наблюдал за тем, как громко вздыхает и стонет Каэдэхара.       Вскоре пальцы покинули его, оставив после себя чувство неприятной пустоты. И впервые за те пару минут Кадзуха почувствовал холод, по его ключицам прошёлся холодный воздух, заставив его вздрогнуть. Художник повернул голову и схватил свои очки. Хоть при поцелуе они могли мешать, но он больше не мог терпеть размытую картинку перед глазами. И дело было не только в удобстве, а в банальном чувстве безопасности. Кадзухе было куда спокойнее, когда он мог видеть, что делает Скарамучча. И, надев очки, он смог увидеть его между своих ног. Оказалось, что последние элементы одежды уже давно были скинуты на пол, а их владелец распределял гель-смазку по своему члену. Если бы нужно было описать все внешние качества Скара парой слов, то этими словами были бы «золотая середина». Средний рост, среднее телосложение, средний размер достоинства. Но даже при этом Кадзуха волновался, боялся боли и других худших сценариев, которые приходили ему в голову в тот момент. — Всё в порядке? — уточнил Скарамучча, заметив волнение на лице художника. Последний был в замешательстве и не знал, что ответить. Положив ладонь на щёку парня, Скар добавил: — Пока ты не скажешь, что полностью готов и уверен, я тебя даже пальцем там не трону. — Готов... давно уже готов, — еле выдавил из себя Каэдэхара. Это звучало неуверенно, но художник настаивал на том, что он готов и хочет, чтобы в него как можно скорее вошли и избавили от чувства пустоты. Скарамучча кивнул и подтянул бёдра Кадзухи к себе, параллельно с этим слегка массируя ягодицы, дабы расслабить его. А сам художник зажмурил глаза, готовясь к боли.       Ожидания Каэдэхары не оправдались. Такой сильной боли, какую он представлял, не было, присутствовала лишь небольшая приятная боль. Пальцы Скара постарались на славу так, что смогли снизить неприятные ощущения до минимума. Парень вошёл в него аккуратно, медленно и максимально осторожно, пытаясь минимизировать боль. Поставленную задачу он выполнил на ура и даже лучше. Но даже несмотря на это, от неожиданности и новых неизведанных ранее ощущений Кадзуха сжал стенки мышц. — Кадзуха... милый, расслабься, пожалуйста... Ты слишком узкий, — сорвалось с уст Муччи, после его неудачной попытки подвигаться внутри парня. Художнику пришлось это сделать, поскольку так было намного больнее. Скарамучча провёл ладонью по щеке Кадзухи, пытаясь таким образом его успокоить. — Тебе больно было? — вопросил Скар. Но в такой атмосфере и ситуации, художнику вовсе не хотелось отвечать на эти глупые вопросы партнёра. Парень лишь отрицательно помотал головой, не желая говорить ни слова.       Постепенно Скарамучча стал набирать темп, который по мере продолжения ускорялся. Каэдэхара напрочь забыл о боли спустя несколько таких толчков. Всё его внимание было сосредоточено лишь на приятных ощущениях внутри. Это были уже не бабочки в животе, а огромные мотыльки, которые заставляли Кадзуху громче стонать. Не только приятные ощущения заставили боль отойти на второй план. Скар навис над художником, а последний, в свою очередь, не мог не воспользоваться моментом, чтобы внимательнее рассмотреть его сексуальное тело. Тепло под одеялом, движение внутри и такой потрясающий вид на не менее потрясающее тело возлюбленного сводили Каэдехару с ума. Он наслаждался каждой секундой, и удовольствие только росло.       Скарамучча также наслаждался каждым нежным, быстрым толчком. Несмотря на ранее дрожащее от холода тело, внутри Кадзухи было очень тепло и узко. О последнем Скар периодически не забывал говорить. Мучча входил почти во всю длину, пытаясь пробиться дальше, но в то же время боясь причинить боль. Поэтому парень настолько внимательно наблюдал за лицом Кадзухи, которое, к счастью, выражало только удовлетворение. И спустя пару минут Скарамучча уже не так внимательно глядел на лицо парня, дабы узнать, больно ли ему, Скару было просто приятно наблюдать за Кадзухой и смотреть на то, как он выгибается от удовольствия, как вжимается в кровать и сжимает простынь от удовольствия. И хоть Мучче никогда не нравилась экстремальная худоба Кадзухи, в его худых, тонких руках с выпирающими костяшками было что-то сексуальное. — Скар... я скоро... — между вздохами и громкими стонами произнёс художник. Низ живота приятно тянуло и чувствовалось расплывающееся тепло по животу. Чувствовалось, что разрядка уже совсем близко. Однако, как только из уст Кадзухи вырвалось имя партнёра, тот сразу остановился и обеспокоенно взглянул на него. — Всё в п... — поинтересовался Мучча, но художник не дал ему договорить даже половину предложения. — Нет-нет-нет! Не останавливайся, пожалуйста! — умолял Кадзуха.       Два раза повторять не нужно было, тот сразу после этих слов понял, что возлюбленный уже на грани разрядки. Да и сам Мучча чувствовал, что уже вот-вот кончит. Возможно, это и было причиной, по которой парень перестал себя сдерживать и увеличил темп и совсем позабыл о нежности. Теперь толчки были грубыми и быстрыми, но так Каэдэхаре было даже приятнее. Страсть опьяняла обоих. Вокруг казалось, не было ничего. Ни стен, ни мебели, ни дома и даже мира не было. Была лишь кровать и два парня на ней. Не было ни единого звука в квартире, а может даже на всей улице, кроме стонов и шумного дыхания обоих. Спустя ещё пару мгновений Кадзуха набрал в лёгкие побольше воздуха, чувствуя, что через пару секунд будет разрядка, и обхватил рукой член. Бёдра уже сами, бесконтрольно стали двигаться в сторону члена Скара, желая чтобы тот вошёл ещё глубже. Такое же чувствовал и Мучча, который ускорял темп и делал толчки всё жёстче. Казалось, что никто и ничего не может прервать такой момент. Однако уже в следующую секунду раздался телефонный звонок. Звук доносился откуда-то справа, где как раз была тумбочка, на которой лежал телефон Скара.       И в один момент всё прервалось. Кадзуха перестал чувствовать движения Муччи внутри, не было рук на бёдрах. Словно этим звуком телефона звонящий как ветром сдул Скарамуччу. Художник даже ничего не успел осознать, лишь почувствовал, что всё слишком резко прекратилось и исчезли все тактильности. Но уже следующим чувством была боль внизу живота от прерванного оргазма. Нет, не та приятная, которая была пару мгновений назад, а неприятная, тянущая боль. Простонав от сильной боли, Кадзуха рефлекторно схватился рукой за член. Всё это время глаза были зажмурены от всё той же проклятой боли, отчего художник не мог взглянуть на лицо виновника.       От последнего прозвучал лишь небольшой стон, скрип кровати и хлопок двери. Источник звука, из-за которого и прервался половой акт, Скарамучча забрал с собой, желая то ли избавить уши Кадзухи от этого звука, то ли ещё сильнее поиздеваться над ним. Когда боль ослабла и Каэдэхара смог открыть глаза, то увидел перед собой пустую комнату, словно никого и не было, а всё, что происходило ранее, было не больше чем глупый сон. Однако эту теорию развеяли использованный презерватив и пузырёк лубриканта, который всё ещё стоял на тумбочке.       Сев на край кровати, Кадзуха попытался понять, что произошло. И впервые за, как казалось, долгое время, по телу художника пробежался холодный ветерок, который словно старался добавить трезвости. Однако Каэдэхара просто не мог поверить в случившееся, всё походило больше на какую-то нелепую комедию, нежели на реальную жизнь. Скарамучча на полном серьёзе прервал секс из-за какого-то глупого телефонного звонка? Абсурд, да и только! Кадзуха пытался найти причины в себе. Может, это он виноват? У него ведь никогда не было опыта в сексе, он не знал, как сделать приятнее Скару. И в какой-то степени считал себя эгоистом, ведь во время процесса художник больше думал о своём комфорте.       Но это всё равно не убавляло абсурда. Это была вторая сторона медали — то, что Кадзуха ошибочно считал добротой. Скарамучча всегда готов был прийти на помощь кому-то, но забывал не только о себе, а и о своих близких. Эта ситуация была подтверждением. И на мгновение у Кадзухи проскочила мысль в голове, что именно это было причиной расставания с бывшей, и возможно, их отношения могли закончиться так же. Художник сидел на кровати, и в его голове крутился ураган мыслей, но самой основной была «Почему?». Скар так боялся причинить ему боль, но в итоге сделал это нарочно.       Следующей эмоцией была вовсе не обида или грусть, хотя они тоже имели место быть. Доминирующей эмоцией была злость. Не от прерванного оргазма, а от того, что Скарамучча так поступил с ним. Кадзуха накинул на своё тело футболку и стремительно покинул комнату. Уже идя по коридору он понимал, что без скандала он не ляжет спать. И ссора будет громкой и серьёзной, и как любила выражаться Бэй Доу «Будут лететь и пух, и перья, и тарелки об стену». Каэдэхара точно не собирался отпускать спать возлюбленного и соседей без скандала.

***

      Тем временем Скар уже стоял на балконе в одних лишь штанах, которые каким-то необъяснимым образом умудрился надеть. Ведь всё произошло так быстро, что могло показаться, что он выскочил на балкон полностью голым. А виновником этого и одновременно звонящим был тот, которого Скар ненавидел, но и одновременно по-своему любил и дорожил этим человеком. И это была вовсе не мать. Ведь ради неё Скарамучча бы и пальцем не повёл. Это был Тартатья — его лучший друг, с которым они в последнее время мало общались. Причина крылась в недостатке свободного времени. У Скара не было возможности даже на выходных зайти к нему выпить и пожаловаться на жизнь, как он делал это раньше. Теоретически они могли видеться на парах, но кто такой Аякс, чтобы ходить на них? Он поступил в универ только ради диплома, который не столько нужен был ему, как его родителям. Сам Тарт уже давно нашёл способ заработка без диплома. — Алло... — Как только Скарамучча взял трубку, из динамика послышался злой, недовольный голос Аякса, которого явно не устраивало то, что они так долго не общались. Скар же больше был сосредоточен на учёбе и отношениях, поэтому друзья и знакомые отошли на второй план. — Почему ты не отвечаешь мне на звонки?! Я тебе звонил много раз, ты почему не перезванивал мне?! — чуть ли не криком вопрошал Тарталья. А Скарамучча в свою очередь лишь протёр лицо, пытаясь придумать как правильно объяснить причину, и стоит ли говорить ему об отношениях? Нет, однозначно нет... — Я... Учёба, Тарт. Я учусь и работаю, стараюсь, думаю о будущем. Времени не хватает даже на... — и тут Скар прервался на половине предложения. Он собирался пожаловаться, что не хватает времени даже на отношения, не упоминая пол партнёра. Однако Мучча вовремя одумался. Лишние вопросы о том, кто его избранница, где они познакомились и как всё так вышло — были Скару абсолютно не нужны, — даже на сон не хватает... Я вообще не высыпаюсь. — М... Весь месяц нет времени? Вот прям нет десяти минут свободного времени, чтобы хотя бы написать, что ты жив? — недовольным тоном поинтересовался Тарталья.       И конечно же эти минутки были, однако Скарамучча напрочь забывал о звонках друга, когда они наступали. Парень не хотел ссориться, поэтому решил просто признать свою вину: — Прости, пожалуйста, но сейчас правда мало времени. — Да я не прошу оправданий! Мне просто хочется знать, почему ты не звонить, не пишешь, не отвечаешь мне? А когда я прихожу в универ, ты меня будто не видишь, летаешь где-то в облаках постоянно. И я не раз замечал, как ты шёл в другую сторону при виде меня. Ты меня избегаешь? — Тарталья выплеснул все свои мысли и эмоции, которые копились у него месяц. Он давно хотел узнать, в чём было дело, но всё никак не мог подобрать подходящего момента. Да и он сначала не догадывался, что Скар его избегает. Действительно верил, что во всём виновата учёба и работа. Однако чем дольше Мучча продолжал его избегать, тем больше Аякс переставал верить в то, что причина действительно крылась только в недостатке времени.       Скар же, в свою очередь, не знал как оправдаться. Он был виноват, и Тарталья был прав, Мучча какое-то время избегал его. Но это было давно, ещё до признания в любви Кадзухе, когда парню ещё надо было пройти принятие себя и своей ориентации. Тогда, утопая в непринятии себя, он думал, что если на какое-то время прекратит общение с мужским полом, то эта проблема пройдёт, ему будут нравиться девушки, как и всем «нормальным» парням. Однако то ли план был провальным и глупым, то ли из-за того, что не получилось полностью прекратить общение с мужчинами, план провалился. — Прости... — не знал, что ответить Скар. Ему самому было очень стыдно за это, но найти хорошее оправдание, которое не звучало бы бредово, не получалось. — Ты не прав, я не избегаю тебя. Наоборот, всегда рад видеть тебя. — Да? Давай тогда встретимся? Хоть увижу тебя, давно не виделись.       В голове Скара после слов друга сразу начали проноситься числа на календаре и планы на них. В ближайшие дни точно не получилось бы встретиться. Да и надо было как-то и Кадзухе уделить время, чтобы тому не было одиноко. — Да, давай. Договоримся потом с датой, потому что у меня сейчас времени в обрез, действительно не досыпаю... — выкрутился Скарамучча. Он почувствовал, что уже самое страшное позади. Тарталья немного остыл и даже извинился за возможную грубость. Но Скар не держал обиды, понимал, что и сам был бы не доволен таким поведением со стороны кого-нибудь.       Поговорив ещё немного, Скарамучча повесил трубку. Он был рад, что поговорил с другом и решил ещё одну проблему, облегчив себе жизнь на пару дней. Парень облокотился на металлическое ограждение балкона и посмотрел вниз, где находилась парковка. Скарамучча разглядывал машины внизу, дабы перевести дух и разобраться с другой проблемой — с тяжёлым взглядом Кадзухи, который на протяжении всего разговора с Аяксом сверлил его недовольным взглядом. Оперевшись спиной на стену и скрестив руки на груди, из коридора Кадзуха наблюдал за каждым движением партнёра, казалось, что даже за дыханием. Скарамучча чувствовал себя жертвой хищника, который без раздумий нападёт на него, если тот сделает хоть один неверный шаг. — Кхм... — кашлянул Кадзуха в кулак, таким образом привлекая к себе внимание. Игнорировать его и не обращать внимания Скар не мог, понимая, что так скандала точно не получится избежать. Но в своём поступке он не видел ничего криминального. Он специально как можно быстрее старался закончить разговор с другом, чтобы поскорее вернуться к нему. Скар обернулся, и сразу сквозь ночной мрак ему в глаза бросились алые глаза Кадзухи, которые по-злому блеснули, как только взгляд Скара оказался на нём. Последний уже понял, что, как бы ему этого не хотелось, но скандал точно будет, и скорее всего, как Кадзуха и думал, будут лететь перья, пух и тарелки об стену.       Однако неожиданно телефон Скара снова завибрировал и выдал тот звук, который и был виновником всего скандала. Мучча подумал, что Тарталья что-то забыл сказать, поэтому снова подумал, что разговор будет короткий. Он бросил неловкую улыбку Кадзухе и снова повернулся лицом к парковке внизу. В это время у художника кровь в жилах закипала от злости. Хотелось устроить Скарамучче такую ссору, чтобы он запомнил её надолго. Такое, конечно же, было очень маловероятно, ведь парень всегда был спокойным и все претензии выслушивал не менее спокойно, решая всё на холодную голову.       Посмотрев на имя звонящего, Скар был слегка удивлён, что этот человек решил позвонить ему в такое позднее время. Нет, это была не его мать, которая часто выносила ему мозги, но звонящий был связан с ней — это оказалась Макото. Скарамучча удивился, поскольку она редко в такое позднее время ему звонила, но он всё равно был очень рад её слышать. Однако, когда он взял трубку, его ждал неожиданный сюрприз... — Алло, — Скарамучча хотел сразу начать приятный разговор, поэтому с воодушевлением произнёс это. Голос же в телефоне молчал, был лишь слышен непонятный шум на заднем фоне. Словно женщина находилась в коридоре из кафельной плитки, из-за которой было слышно каждый шаг как стук каблуков. Но как только Скар набрал в лёгкие воздуха, чтобы задать вопрос, его опередил женский голос, который он не хотел бы слышать не только потому, что это была его мать. — Твоя тётя погибла в ДТП. — Настолько страшных слов Скарамучче ещё никогда не говорили, даже проклятия в его сторону звучали не так ужасно, как эта фраза. И сначала Мучча не поверил, подумал, что мать таким образом шутит над ним. — Что ты несёшь?... — Голос Скара дрожал, он не хотел верить, что это правда, и не верил. Но тревожная мысль: «А вдруг?» всё-таки закрадывалась и давила не него. — Это не шутка. Я пришлю тебе фото свидетельства о смерти. — Это всё же была не шутка. Голос матери звучал подавленно и безэмоционально. Все слёзы были выплаканы за те несколько часов, когда она сама узнала о смерти сестры. Пусть между ними в последние годы не было таких тёплых отношений, но Эи всё равно было тоскливо осознавать, что она больше никогда не услышит, не увидит свою сестру. И не из-за какой-то глупой ссоры, которые были не редкостью, а из-за её кончины.       Внезапно телефонный звонок оборвался, и из динамика послышались гудки. Скарамучча кое-какое время продолжал держать телефон возле уха, надеясь, как бы это иронично ни звучало, услышать голос матери, которая призналась бы, что это была неудачная шутка или, что было бы ещё лучше, сама Макото это сказала, но из динамика доносилась лишь тишина. С каждой секундой Скар чувствовал, как его сердце проваливается всё ниже и ниже, пробивая пол. На пару мгновений он даже забыл, как дышать, и сам будто мёртвый стоял, абсолютно никак не двигаясь.       Кадзуху, наблюдающего за всем этим, злило то, что Скар продолжал стоять с телефоном в руках, но ничего не говорил, будто специально чтобы разозлить художника ещё сильнее. Нет, он не слышал, о чём шла речь в том разговоре. Он слишком далеко находился от балкона и был полностью погружён в свои мысли, в которых представлял долгожданный конфликт. Скар добавил масла в огонь тем, что, когда более-менее пришёл в себя, первым делом начал опять кому-то звонить. Словно чтобы специально потянуть время. — Ты издеваешься надо мной?! — не выдержал Кадзуха. Эта была лишь малая часть того, что он хотел и собирался сказать. Однако его грубо перебили: — Закрой рот! — криком бросил Скар, опять поднеся телефон к уху. Художник стоял в ступоре. Нет, он не был удивлён тому, что кто-то накричал на него в ответ. Он был в шоке от того, кто это сделал. Скарамучча всегда казался ему таким спокойным, он никогда не повышал на него голос. И эта ситуация заставила его задуматься, в чём была причина этого. Неспроста ведь абсолютно спокойный человек, который до этого никогда даже плохого слова ему не говорил, резко сорвался. Внезапно и мелочи стали бросаться Кадзухе в глаза. Он видел, как тряслись руки Скарамуччи, пока тот ожидал голос на том конце провода, видел, как быстро поднималась и опускалась его грудь. Всё указывало на то, что Скар встревожен и произошло что-то нехорошее. Это немного дало остыть Кадзухе и замолчать, но точно не Скарамучче.       Спустя пару минут и сброшенных звонков трубку снова взяла мать. К тому времени пальцы Скара замёрзли и стали чуть ли не ледышками, но он продолжал держать телефон. — Она не встанет из мёртвых, сколько бы ты ей ни звонил, — всё тем же голосом произнесла мать Скара. Она была также раздавлена, и ей не хотелось говорить с ним, поэтому сразу после ответа снова повесила трубку.       Скарамучча с каждой секундой тишины чувствовал, как под ним исчезает пол. Столько мыслей одновременно крутилось у него в голове. Хотя это даже мыслями было назвать сложно, просто их отрезки. «Что делать дальше? Как жить? Куда возвращаться?» Но самой главной мыслью была о том, правда ли Макото умерла. Скарамучча не хотел в это верить. Она заменила ему мать, была главной поддержкой и опорой в трудные периоды, никогда не отталкивала от себя. И в один момент Скар лишился этого всего. Больше у него не было никого близкого из родственников. Даже можно считать, что и матери у него нет. Теперь в один вечер он стал ничейным сыном.