Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам — 78 лет Графиня Воронцова — новообращенная Кривич Святослав Вернидубович — 1031 год Годъ1890       Жан-Клод коснулся руки Ольги, и это прикосновение отозвалось в нем мучительным чувством вины, тем особенным, беспощадным набатом, который бьет в душе человека, сознающего себя причиной чужого несчастья. «Она страдает, и это я, я один тому виной», — думал он. Он прижал её ледяные, безжизненные пальцы к своим губам, и в этом жесте было больше беззвучного моления о прощении, чем прежней человеческой страсти.       Но в следующую минуту это чистое, человеческое чувство было подавлено в нем той профессиональною зоркостью, которая составляет вторую натуру врача. Он увидел, как неестественно, жалко западает ее грудная клетка при каждом вдохе, и мягкость исчезла, уступив место холодному, испытующему взгляду клинициста.       Память его, вопреки воле, вдруг перенеслась в далекий 1812 год. Он почти физически ощутил тот тошнотворный запах тления и ту дикую боль, которую испытал сам, когда тело его, разорванное мужицкой рогатиной, превратилось в безобразное месиво из костей и плоти. Он вспомнил, как обломки ребер впивались в легкие, точно раскаленные спицы, и как каждый вдох казался тогда глотком жидкого пламени.       У Ольги же рана была, если можно так выразиться, деликатнее, — хотя едва ли это слово приложимо к ужасу самоубийства. Тонкое лезвие скользнуло по кости, раздвинуло ребра и вошло в податливую, живую ткань. Жан с беспощадной ясностью понимал теперь всю медицинскую изнанку её мучений: тот проклятый дар новой их жизни, который назывался регенерацией, уже успел стянуть края кожи, коварно запечатав кровь и воздух внутри. Это был напряженный пневмоторакс. Легкое, сдавленное этим невидимым, но страшным прессом, съежилось в бесполезный серый комок, и каждое движение груди теперь превращалось для неё в медленную пытку.       Это был её первый урок: вампиры, обретая бессмертие, вовсе не избавляются от чисто человеческой способности страдать.       «Я прежде всего врач, — строго сказал он себе, — и я обязан помочь».       Он вышел и через минуту вернулся в спальню со своим медицинским саквояжем, вид которого всегда вносил в комнату больного некую суровую и трезвую определенность. — Что вы затеяли, Жан — слабо осведомилась Ольга, привычно перейдя на французский.       Её затуманенный, лихорадочный взор остановился на хирургическом инструменте, который он держал в руках: длинная полая игла, соединенная с черным жгутом резиновой трубки, тускло и зловеще блеснула в неверном свете лампы. — Необходимо извлечь кровь и воздух из вашей грудной полости, — прошептал он, с тою особенною, бережною нежностью, которую проявляют к тяжелобольным, поправляя влажный батист на её челе. — Полежите смирно, это тотчас облегчит ваше дыхание, Оленька. Однако же жар покамест не отступит. — И где же... хваленая неуязвимость? — едва шевеля губами, выговорила Ольга. В её слабом голосе Жан услышал то, чего боялся более всего — первую, еще неясную трещину горького разочарования в их новой, таинственной доле. — Это лишь умерит боль, — Жан на мгновение замер, вглядываясь в ее бледное, искаженное страданием лицо. — Впрочем, я могу и вовсе ничего не предпринимать. Вы всё равно не умрете. Отныне — нет. — Assez, assez! Колите скорее, s’il le faut! — выдохнула Ольга, и в этом возгласе, сквозь всю ее привычную аристократическую гордость, вдруг прорезалось рычание измученного, загнанного зверя. — Permettez, je vais vous aider à vous redresser, — произнес Жан тем спокойным, не допускающим возражений тоном, каким говорят врачи, принимая на себя ответственность за чужую жизнь.       Он осторожно, стараясь не причинить лишнего страдания, приподнял графиню, поддерживая её под лопатки и безошибочно находя пальцами нужную точку между ребрами. Сталь иглы вошла в плоть с тем сухим, едва слышным хрустом пробиваемой кожи, который всегда вызывал в нем, как в истинном клиницисте, холодный и строгий трепет. — Aïe! Diable, Jean! — вскрикнула Ольга, дернувшись от резкой, пронзительной боли. Она впилась ногтями в край кровати, и на дорогом дереве остались глубокие, рваные борозды — первый след её нечеловеческой силы. — Je vous avais bien prévenue que супруг ваш un monstre. — проговорил он с горькой усмешкой, в которой за внешней светской легкостью скрывалось глубокое и мрачное сознание их общего падения.       В подставленный фаянсовый таз, мерзко звякая о дно, потекла темная, застойная кровь вперемешку с мутными хлопьями. В комнате остро, до тошноты завоняло несвежим мясом и чем-то приторно-сладким, аптечным. Жан поморщился: нож, которым она покончила с собой, явно не был стерилен. Фруктовый сок и бактерии, занесенные глубоко под ребра, превратили её грудь в чан с бродящим ядом. Регенерация послушно заперла заразу внутри, не давая ране очиститься естественным путем. Мучительное исцеление продолжалось бы ещё долгие часы, вызывая сильнейшую жажду крови и сводя новообращённую нежить с ума.       Жан на мгновение прикрыл глаза, гоня видение — его Оленька с губами, измазанными кровью, и торчащими изо рта клыками.       А ведь еще вчера они встречали утро в объятиях друг друга, вдыхая аромат кофе, пили ледяное шампанское и смеялись над мелкими светскими сплетнями.       Жан осторожно погладил новорожденную упырицу по плечу, и в этом жесте было столько невыносимой, давящей жалости, что Ольга вздрогнула, будто от удара. Она поймала его взгляд — скорбный, полный вины и похоронного сострадания.       «Она всё та же Ольга, — упрямо твердил себе Жан, — Всё та же... Мы сможем жить как прежде. Она ведь не отвернулась от меня, значит, и я... Теперь это моя обязанность — спасти её».       Ольга перехватила его ладонь. Её пальцы, тонкие и белые, сжали его запястье с дьявольской силой. — Не смейте, — прошипела она, и в её зрачках полыхнуло багровым. — Не смейте смотреть на меня так, будто я покойница.       И прежде чем он успел осознать перемену, она обрушила на его лицо оглушительную пощечину. Жан не отстранился; он лишь молча стиснул зубы, принимая удар. Он чувствовал, что заслужил это — и это, и многое другое, чему еще не было названия. — Allez au diable!— глядя на желваки, заходившие на лице мужа, в сердцах бросила Ольга и откинулась на подушки.       Дыхание её стало чистым, хрип в легких пропал, но глаза горели злым, торжествующим огнем. — Ma chère, вам абсолютно необходимо предстать перед главой нашего рода, — пробормотал Жан, и в его голосе послышалась та особенная, виноватая поспешность, с которою сообщают неизбежное.       Ольга приподняла голову, опираясь на локоть. Её бледная кожа в свете догорающих свечей казалась полупрозрачной, а взгляд — пугающе острым. Она поморщилась, и в этом движении бровей выразилось всё ее отвращение: она вспомнила странные, дикие рассказы Жана о старом вампире в мужицком зипуне, проткнувшем его рогатиной в далеком 1812 году. — Я буду сам приносить вам кровь. Я стану о вас заботиться, — торопливо, точно оправдываясь, продолжал он, — но вам придется соблюдать правила. Это только для того, чтобы защитить вас, mon âme, — торопливо добавил он. — Запомните, нет... Gravez ceci en lettres de feu dans votre esprit Ежели вы убьете человека, вам отсекут голову.       Ольга замерла. В её зрачках, ставших неестественно зоркими, промелькнул холодный расчет. — И кто же совершит это злодейство? —спросила она с горькой усмешкой. —Неужели этот ваш Бредихин? Quel passage! — голос Ольги сорвался на высокой ноте. — Но к чему... к чему вы всё это мне говорите? И отчего молчали прежде? — Отныне, ma vie, и вы должны молчать, — глухо отозвался Жан, не поднимая на нее глаз, — и выражать полную, безусловную покорность в соблюдении тех правил, что предписаны нам обоим. — Но я — графиня Воронцова! — вскричала она, и от этого резкого, вибрирующего звука хрусталь на столике жалобно звякнул. — Vous ne l'êtes plus, ma chérie... Более нет, — Жан выпрямился, и в его позе появилось что-то пугающе сухое, официальное. — Вы вошли в род Кривича. — Но разве я не стала маркизой Дешам, когда мы стояли перед алтарем? Пусть для всего Смоленска вы — лекарь, но я-то знала, за кого иду! — Пока вы были живы, это имело значение. Mais à présent... вы принадлежите нашей семье и подчиняетесь «Договору» и его Хранителям.       Жан печально смотрел на Ольгу. Ему отчего-то казалось, что это он, своими собственными руками, бросил её в эту смоленскую грязь и лишил прежнего величия. Он совсем позабыл о том, как она умоляла подарить ей вожделенное бессмертие. Как благодарила его за «черный дар».       Жан сник, опустив плечи и уставившись на замысловатый узор ковра, лежащего у кровати. — Вся наша надежда на дедулю. Только он может спасти нас от Хранителя.       Ольга мучительно закатила глаза, и в этом жесте было столько нескрываемого презрения, что Жану стало не по себе. Сама мысль о зависимости от чужих, неведомых ей капризов жгла её душу сильнее, чем подступающая жажда. — Taisez-vous, Jean, — тихо, но с тою твердостью, которая не допускает возражений, произнесла она. — Я не верю вам... Я просто не верю ни единому вашему слову. Вам, французам, в двенадцатом году пришлось несладко, это верно, mais... я не желаю слушать о страданиях. Я собираюсь веселиться вечность! — Дедулю зовут Святослав Вернидубович, — Жан поднял на нее серьезный, предостерегающий взгляд. — Запомните это имя, Ольга. Оно теперь важнее всех ваших титулов. — Святогор, Ярополк, Святослав... — Ольга прикрыла веки, и на губах её заиграла та ледяная, высокомерная улыбка, с какою великие дамы встречают незваного или слишком запоздавшего визитера. — Я приму votre grand-père Slava, Жан-Клод. Я приму его.

***

      Святослав Вернидубович шаркал по ковровым дорожкам особняка Бредихиных с видом смиренным и почти подобострастным. Со стороны могло показаться, что дряхлый старик вот-вот рассыплется прахом, не дойдя до заветной двери. Он привычно юродствовал, пряча свою первородную мощь под маской выжившего из ума приживалы, — такова была его давняя игра с государевыми людьми.       Кривич глубоко уважал Власть. Для него чиновничий мундир был не просто сукном, а печатью порядка, удерживающего мир от хаоса. Он опекал род Бредихиных столетиями, помня каждого из них еще безусым юнцом: и батюшку нынешнего советника, и деда, и прадеда, чьи кости давно истлели в смоленской земле.       Заслышав знакомое шарканье валенок, посвященные в тайну слуги поспешили распахнуть двери кабинета. Действительный статский советник поднялся из-за стола, требовательно уставясь на вампира.       Старик картинно вздохнул, потирая сухую ладонь о ладонь, словно согреваясь. — Как поживаете? Каково здоровье деток, супруги вашей? — вкрадчиво начал Дед, заглядывая Бредихину в глаза с видом преданного дворового пса. — Слава Богу, Святослав Вернидубович. О вашем здоровье, полагаю, тужить нужды нет, — ответил Бредихин, опускаясь на стул и откидываясь на спинку кресла.        Его пронзительный взгляд пытался нащупать истинную причину визита. Он знал: Первородный просто так пороги обивать не станет. — Да я ничего, живу, хлеб не жую. Вот и жив, наверно, поэтому, — Кривич мелко хихикнул, а затем лицо его вдруг подернулось облаком беспокойства. — Я ведь о чем закручинился... Жанчик мой, дохтур. Как он вам покажется? Ведь толковый же малый? — Доктор Дешам? — Бредихин мгновенно насторожился. Имя француза в устах Кривича всегда сулило либо докучливые хлопоты, либо опасные тайны. — У нас в архивах и поныне значится, что он маркиз, титулованный еще при Бонапартии. И как вам только в голову пришло, Святослав Вернидубович, бывшего врага нашего бессмертием наделять!       Кривич выслушал эту гневную тираду с видом кротким и покорным, низко склонив свою седую голову. — Оно, конечно, так-то оно так, — негромко, точно про себя, отозвался Дед. — Да только больно уж тяжко нам всем пришлось в двенадцатом году, опосля войны-то... А как холера Смоленск обложила, Жанчик наш без устали, почитай, трудился. Хоть и скапыжник он, французская душа, а всё ж в деле безотказный; за то и жалую его. Да и папеньку вашего оперировал с успехом, за что и был немало обласкан.       Кривич помолчал, медленно пригладил свои седые волосы, глядя куда-то мимо советника, в угол, где обычно прятались тени. Хранитель тоже не произнес ни слова, мерно постукивая пальцами по зеленому сукну стола. Воздух в кабинете стал плотным, как перед грозой. Повисла тяжелая пауза.       Бредихин ждал, когда старик наконец отбросит хитрости и перейдет к главному, а Кривич раздумывал, какими словами преподнести новость о страшном преображении графини, чтобы не подставить повинную голову маркиза под беспощадный топор Хранителя. — Признаться, за Жанчиком водится один грех. Уж больно большой он охотник до женского пола, — продолжал Кривич. — Как же, как же, помилуйте! Помню, венчание его с графиней Воронцовой наделало много шуму в свете, — оживился Хранитель, припоминая пикантные сплетни прошлых лет. — А ведь я предостерегал его, — произнес дед, отводя глаза в сторону. —Говорил, что добром такое озорство не кончится. Преставилась графиня-то, батюшка. Жанчик теперь дома горюет, в гошпиталь свой и носа не кажет, всё сокрушается.       Лицо Бредихина в одно мгновение сделалось пепельно-серым, и та официальная маска, которую он носил, вдруг застыла, превратившись в безжизненную личину. — Вы знаете закон, Святослав Вернидубович, — произнес он голосом, в котором не осталось ничего человеческого, кроме сухой приверженности параграфу. — За умышленное лишение человека жизни по нашему «Договору» полагается безусловная казнь. Вы за этим, стало быть, пожаловали? — Помилуйте! — всплеснул руками старик. — Да кого же тут, позвольте спросить, казнить прикажете? Разве что обоих разом под топор пустить... Ведь её сиятельство, графиня-то, тоже изволили, по слабости своей, в нашего брата, в вампира оборотиться. — Я, милостивый государь Святослав Вернидубович, — прервал его Бредихин, и в его тоне зазвучала та холодная, аристократическая ярость, которая не терпит возражений, — я не позволю вам порочить доброе имя графини Воронцовой. По всем законам империи, столь высоко титулованную особу надлежит предать земле со всеми подобающими почестями.       Хранитель мелко, истово перекрестился, точно этим жестом мог отогнать нахлынувший на него морок. Дед лишь смиренно вздохнул, склонив голову набок. — Ну, это уж само собою, как водится, — прошамкал он. — Вы уж извольте устроить графине погребение, по самому полному разряду, честь по чести, чтобы и комар носа не подточил. У маркиза нашего и место на кладбище припасено, всё чин по чину... — Куда же они теперь намерены — в Москву или в Петербург? — с деловитой сухостью осведомился Бредихин. — Я в непременной, тягостной обязанности состою рапортовать о каждом новом вурдалаке высшему начальству. — Жанчика я никуда от себя не отпущу, — отрезал Кривич, и в этом коротком ответе прозвучала та непреклонная воля, которая не терпит возражений. — Не след нашему простому люду без исправного дохтура оставаться. — Неужто и графиню желаете к Смоленску приковать? — Бредихин искренне подивился, и на губах его заиграла тонкая, почти сочувственная улыбка. — Столь блистательная дама — и вдруг в нашей глуши... Кто бы мог вообразить подобное превращение? — Любовь, батюшка, и из великого мудреца в одночасье простака сотворит, — философски развел руками Святослав Вернидубович, придав лицу выражение кроткого понимания человеческих слабостей. — Что ж... после похорон пускай доктор всё же в столицу съездит, — продолжал распоряжаться Хранитель, привычно укладывая чужие судьбы в рамки параграфов. — Бумаги выправит да в наследство вступит. Коли её сиятельству так угодно, она может и далее пребывать с доктором в своем имении. Только документы надобно будет в корне переменить, да после погребения имя новое избрать. Уж какое она теперь «сиятельство»? Упырица, нежить богопротивная... Просто госпожа докторша. Дешам Ольга... ну, пожалуй, Амвросьевна.       Кривич в изумлении вскинул бровь, услышав это мгновенное «опрощение» титулованной особы, но промолчал; лишь в уголках его рта затаилась едва заметная, довольная усмешка. — А как только с наследством вопрос окончательно уладится, — заключил Бредихин, — мы и французу вашему биографию заново перепишем. Ну что, Святослав Вернидубович, исполнил ли я свой долг перед вами и совестью? — Нижайше благодарствую, ваше превосходительство, — старик вновь сгорбился, принимая свой привычный вид смиренного просителя. — В таком случае прошу покорно извинить, — Бредихин коснулся стопки бумаг, — дела службы властно призывают меня.       Кривич побрел к выходу.       «Ну, теперь надобно графинюшку в чувства привести, — раздумывал он под мерный стук своих лаптей по паркету, — дабы гонор свой поубавила и спесь дворянскую сбила. А там и заживем помаленьку, по старинке. Ох, и напутал дел Жанчик, право слово... Мне же теперь за ним, как за малым дитятей, прибирать изволь».

***

      Жан замер, почти физически, всею кожей ощущая, как воздух в гостиной наливается той особенной, свинцовой тяжестью, которая всегда предваряла появление Первородного.       Ему казалось, что лишь вчера он расстался с дедулей, прощаясь с прежней своей жизнью — пусть не навеки, но хотя бы на те краткие, благословенные годы, что были ему отпущены. И вот, точно одно мгновение, миновала его счастливая, ясная жизнь в доме графини Воронцовой. Он стоял теперь, невольно упиваясь собственным страданием, — его хрупкая лилия, его нежный ангел волею судеб пополнила ряды смоленской нечисти и должна была ныне предстать перед глазами грозного и древнего владыки       Ольга Анваровна принимала Святослава Вернидубовича в парадной гостиной своего особняка, сохраняя ту ледяную величественность, которая была ей свойственна в лучшие дни. На Жане был безупречный черный фрак с туго накрахмаленным, ослепительно-белым пластроном, придававшим ему вид строгий и торжественный. Графиня же, верная своему изысканному вкусу, предпочла платье глубокого пунцового цвета — того самого тяжелого оттенка свежепролитой крови, который так странно гармонировал с её новой природой. Алмазы, пожалованные еще покойным графом, холодным, безжизненным блеском сияли на ее шее и тонких пальцах.       Но Кривич, переступив порог, слишком хорошо знал, что в действительности скрывается за этим великолепным светским обликом. Перед ним стояли не знатные супруги, а два голодных, затаившихся хищника: Жан, бывший по земным меркам уже дряхлым старцем, и Ольга — живая, дышащая покойница.       Подобных скоропалительных, безумных союзов Кривич на своем долгом веку видел немало. Не в первый раз обращенный им упырь, еще «молочный», не успев и сотни лет достигнуть, в слепом порыве страсти спешил обратить себе приглянувшуюся женку. Вот и Жанчик его не придумал ничего лучше, как притащить в семью стрыгу. Ведьм Святослав Вернидубович не без оснований почитал исконными, опаснейшими врагами своего рода. Да и к женщинам, носившим имя Ольга, он издавна питал сугубую, болезненную настороженность. Одна лишь Ольга Псковская — ныне Древняя вампирша, почти ровесница самого Кривича, в своё время столько крови ему попортила, что до сих пор иначе как Змеёю он княгиню не именовал. — Позвольте иметь честь представить вам Её сиятельство, графиню Воронцову, — произнес Жан с тою изысканною торжественностью, которая подобала бы в самом блестящем петербургском салоне. Он совершал это представление по всем строгим правилам этикета, точно надеялся, что этот чинный блеск свечей и безупречность фраков сумеют скрыть от проницательного взора Первородного затаившийся в комнате запах тлена и свежей крови. — Доброго тебе здоровья, дочка, — молвил Кривич с тою притворною, мужицкою теплотою, за которою всегда чудилась скрытая насмешка. Однако в глубине его выцветших зрачков на мгновение вспыхнули такие густые, недобрые багровые искры, что Ольга, вопреки всей своей выдержке, невольно сжала веер, подавляя внезапный, инстинктивный позыв отпрянуть. — Святослав Вернидубович Кривич, le chef de notre lignée, — почтительно закончил Жан, склоняя голову так низко, как не склонял не даже перед императором Наполеоном. — Enchantée, Monsieur, — произнесла Ольга, едва заметным, царственным кивком обозначая поклон, в котором сквозило скорее холодное светское снисхождение, нежели истинное почтение к старшинству.       Кривич, услышав это иноземное наречие, заметно нахмурился, и по его лицу пробежала тень того недовольства, какое вызывают у старых людей непонятные им и чуждые привычки. — Жанчик, а что же, графиня твоя по-нашему и вовсе не смыслит? — проворчал Дед, обращаясь к маркизу так, точно Ольги вовсе не было в комнате. — Смыслит, дедуля. Её сиятельство всё превосходно разумеет, — поспешил заверить Жан, чувствуя, как под тугим, накрахмаленным пластроном его кожа леденеет от недоброго предчувствия. — Это ладно, — буркнул старик, оглядывая пунцовое платье Ольги с видом строгого судьи. — А то помнится мне, ты и сам, Жанчик, не враз к нашему-то языку приобык, всё картавил на свой лад. Гляди, чтоб и она в гордыне своей не заплутала.       Жан судорожно дернул правой рукой; старый, глубокий шрам от мужицкой рогатины точно заныл, почуяв близость Древнего. Дед же, нимало не смущаясь блеском обстановки, усмехнулся и по-хозяйски, не снимая своего потертого сермяжного зипуна, грузно уселся на атласный, расшитый шелками диван, который под его весом жалобно скрипнул. — Я здесь искони живу, — промолвил Кривич, оглядывая лепнину потолка с видом человека, видевшего, как строили и рушили города, — и иных наречий не ведаю, да и картавить по-господски, вишь, не обучен. Ежели какая нужда возникнет, могу тебя, дочка, с его превосходительством статским советником Бредихиным свести. Вот уж он мастер — и по-нашему, и по-галльски изъясняться горазд. Помнится, еще его прадед Жанчика-то нашего русской грамоте да языку наставлял... в подвалах-то.       При этих словах Дешам сделался еще бледнее прежнего; по его лицу пробежала едва заметная конвульсия — мучительный, незаживающий отголосок тех страшных лет, когда в сырой, удушливой тьме у Хранителей его учили сдерживать первобытную жажду каленым железом. Жан почти физически ощутил сейчас тот едкий, душный запах паленой плоти и липкий, парализующий страх перед дыбой, на которой его тело растягивали до сухого хруста в суставах всякий раз, когда он не мог выговорить чуждое слово или в исступлении тянулся к чаше с кровью сверх положенной меры.       Он всей душой ненавидел эти стены, в которых его, урождённого Marquis Deschamps, ломали и укрощали, точно дикого лесного зверя, до тех самых пор, пока он не научился цедить саму жизнь по капле и изъясняться на языке своих пленителей. — Olga, ma vie, mon cœur... — в крайнем смятении, почти теряя рассудок от нахлынувших воспоминаний, обратился Жан-Клод к графине, — скажи же что-нибудь, je t’en conjure — Прошу вас, продолжайте, мне чрезвычайно любопытно, — с видом полнейшего, ледяного бесстрастия отозвалась Ольга Анваровна, не сводя глаз с Первородного.       Кривич подался вперед, вперив свой тяжелый, немигающий взор в самую душу графини. — Коли ты всё превосходно смыслишь, так слушай и на ус мотай, — начал он голосом низким и властным. — Ты мне теперь дочка кровная, по закону нашему, а раз так — перечить не смей. В семье моей слово мое — закон, и иного не будет. Слыхала небось от Жанчика про «Договор» наш, кровью писанный? — Да, мне известно, что положен строжайший, непременный запрет на лишение людей жизни, — подтвердила Ольга. Её голос прозвучал так ровно и бесстрастно, словно она обсуждала фасон новой шляпки или очередную скучную подробность именинного обеда. — Вот-вот, — старик кивнул, и в глазах его мелькнуло нечто похожее на суровое одобрение. — Ежели ты, Оленька, хоть единую душу загубишь, Хранитель бошку твою дворянскую тут же, без проволочек, оттяпает. А опосля — в костер бросит, прахом пустит. Так что огня, дочка, поберегись, пуще старой хвори берегись. Французик мой, непуть этот, в свое время угодил Бредихину в лапы, так я его опосля той экзекуции едва выходил, едва по кускам собрал. — Полагаю, — сухо, с едва заметным движением подбородка вставила графиня, — что при должном благоразумии и такте я вполне смогу избежать столь... вульгарного и бесславного конца             Жан-Клод непроизвольно передернул плечами. Он почти физически ощутил удушливую гарь того дня, когда по приказу Хранителя его облили горючей смесью. Его решили наказать за мелкую провинность, а заодно испытать на нем «адский состав» — присланную из Москвы новинку для усмирения нежити.       В памяти всплыла нестерпимая вонь паленого мяса и ледяная сырость дедовой землянки. Там не было ни лазаретных коек, ни чистых простыней — только прелая солома, которую Кривич менял каждое утро, стараясь не тревожить сочащийся сукровицей остов. Каждая соломинка, впивавшаяся в открытое мясо, казалась раскаленным клинком, а он, обезумев от боли, глотал из грубой глиняной миски то густую кровь деда, то теплое грудное молоко.       Дед исправно платил за него деревенским бабам звонкой монетой, и те, крестясь от страха, каждое утро приносили к лесу засаленные крынки.       Но графиня не могла проникнуть в мысли своего мужа. Она лишь терпеливо, с тою профессиональною светскою выдержкой, которая заменяет характер, ожидала конца этой затянувшейся и скучной церемонии. — Должна ли я исполнить еще некое предписание? — осведомилась Ольга, продолжая источать ту любезную, пустую улыбку, которой встречают докучливых визитеров. — Быть может, у вас существует особый, таинственный церемониал? Масонские ложи, страшные клятвы на крови или посвящения при луне?       Она произнесла это с легкой иронией, точно приглашая Кривича посмеяться над нелепостью подобных предположений, совершенно не чувствуя, что стоит на краю бездны. — Нет, ничего такого особенного у нас не заведено, — ответствовал Кривич, и в голосе его прозвучала та простонародная прямота, которая всегда обезоруживает светскую хитрость. В чистом, прохладном воздухе гостиной явственно плыл густой, приторный запах курной черной избы, бесцеремонно и грубо заглушая и аромат дорогих духов, и тонкий запах воска. — Мы же не фармазоны какие, разрази меня Сварог! Живем просто, как и весь добрый люд живет. Семья у нас согласная, в нужде мы друг другу первейшее подспорье. Я вас пред Хранителем-то выгородил, замолвил за сиротство ваше словечко... Будут вам скоро и новые паспорта, и житьё новое.       Дед хитро усмехнулся, и в его изборожденном морщинами лице мелькнуло то особенное, мужицкое лукавство, которое знает цену всякому величию.       В глазах графини впервые за весь этот бесконечный вечер показалась подлинная, нескрываемая тень испуга. Она вдруг поняла, что речь идет не об игре, а о полном, окончательном уничтожении всего, что составляло ее «я» в глазах света. — И куда же, в таком случае, навсегда исчезнет графиня Воронцова? — спросила Ольга, и её голос на мгновение утратил свою высокомерный твердость, становясь почти детским и жалким. — А ты всем объяви, что отбываешь на лечение, — Кривич наставительно, с видом умудренного опытом наставника, поднял корявый палец. — Куда вы там, господа, обычно ездите — в Париж, аль еще в какие земли заграничные, водицу хлебать. А как уедете, там и известите потихоньку, что графиня, мол, занемогла да и преставилась вдали от дома. Прямо сёдни и ступайте, нечего время попусту тратить, свечи жечь. Покуда Бредихин наш добрый да в расположении духа, надо все концы в воду прятать.       Жан быстро переглянулся с дедом, мгновенно осознав серьезность положения, низко поклонился и стремительной, почти невидимой глазу тенью покинул комнату, торопясь отдать последние распоряжения.       Через минуту в гулком коридоре особняка послышался резкий, сухой окрик Жана, непривычный и пугающий; от этого звука испуганные горничные, точно потревоженные птицы, заметались по дому, наполняя тишину шуршанием своих крахмальных юбок и суетливым шепотом.       В гостиной воцарилась та особенная, зловещая тишина, которая предшествует грозе в жаркий июльский полдень. Новорожденная вампирша не сводила пытливого, острого взгляда со старика, который расположился на её шелковой кушетке, точно на завалинке в родной деревне. В ней еще боролись остатки прежнего мира: она тщетно пыталась угадать в нем скрытую «породу». Ей хотелось верить, что за этим грубым мужицким обличьем таится какой-нибудь опальный князь еще допетровских, темных времен, играющий в юродство. Но манеры его были слишком подлинно грубы, а речь — откровенно холопская.       Святослав Вернидубович усмехнулся, и весь многолетний светский опыт подсказал Ольге, что старик нарочно выслал Жана, желая остаться с нею наедине. Подчиняясь неизбежному, она опустилась на диван напротив, стараясь сохранить остатки достоинства и ожидая продолжения этой странной, пугающей беседы. — А ты, графиня, чай, в великом восторге теперь пребываешь? — начал Кривич, прищурив свои выцветшие глаза. — Небось, вечное житие себе вообразила, балы да притирания бесконечные?       При этих словах пламя свечей в тяжелых бронзовых канделябрах разом, в едином порыве, пригнулось к самому воску, точно от внезапного ледяного сквозняка. В воздухе появился едва уловимый, но тошнотворно-сладкий, тяжелый дух мертвечины, от которого сердце Ольги пропустило удар. — Так ты прежде, дочка, воззри хорошенько на то, что тебе отныне на роду написано, — проговорил он с какою-то зловещей будничностью.       Святослав Вернидубович неспешно, совершенно по-домашнему, снял свой запыленный зипун и небрежно перекинул его через резную спинку дорогого кресла. Ольга едва заметно повела бровью — подобное пренебрежение всяким этикетом в её парадной гостиной было неслыханным, возмутительным актом. Но гневный протест замер у нее на губах, ставших вдруг сухими и безжизненными. Она внезапно почувствовала, что более не властна над своим телом: её придавила к дивану некая колоссальная, невидимая и древняя сила, не давая ни подняться, ни крикнуть, ни даже отвести взгляд.       Лицо Кривича на глазах у Ольги начало претерпевать то страшное, неестественное изменение, которое не поддается никакому разумному объяснению: кожа его вдруг натянулась на скулах, точно сухой пергамент, черты заострились, приобретя хищную и застывную определенность, а глазницы провалились в непроглядную, живую черноту. Ольга Анваровна выдержала этот взор, хотя спина её в одно мгновение покрылась ледяным, смертным потом. Перед ней теперь был не старик, не юродивый приживала, а некое древнее и страшное существо, чья нечеловеческая сила подавляла в ней саму волю к сопротивлению.       Однако же ужас в её душе странным, болезненным образом мешался с темным, лихорадочным восторгом. Жан, в своей вечной деликатности и страхе перед прошлым, никогда даже не намекал ей, что их новая природа таит в себе столь сокрушительное могущество. Она чувствовала, как в самой глубине груди, под тугим шелком корсета, сладко и вместе с тем мучительно тянет некая невидимая струна, привязывающая её к этому чудовищу навсегда. То было не просто рабское подчинение, но восторженное, почти религиозное признание истинного Хозяина. Голова Ольги в изнеможении откинулась на спинку дивана, а расширившиеся зрачки ее теперь отражали лишь тяжелое, тусклое золото дедовских глаз.       За спиной Первородного с сухим, костяным хрустом вдруг распахнулись огромные кожистые крылья, заслонив собою свет ламп, а вдоль хребта, прорывая ткань рубахи, прорезались острые шипы. Кривич подался вперед, выпустил длинные, тронутые желтизной клыки и издал тот жуткий, утробный рык, от которого мелко и жалобно задрожали хрустальные подвески на люстре. — Неужто и Жан... мой Жан способен на подобное превращение? — выдохнула Ольга, едва находя в себе силы для слов.       И вопреки всему пережитому ужасу, в её глазах, горевших теперь тем же недобрым светом, сверкнуло острое, хищное любопытство. В эту минуту она в очередной раз, с тайным торжеством, поздравила себя с тем, что сумела вырвать у маркиза этот бесценный и страшный дар, открывающий ей двери в мир, где не было места человеческой слабости.       Кривич с тяжким, почти человеческим стоном втянул костяные шипы обратно. Его обличье на глазах вернуло себе привычную мягкость черт, и перед Ольгой снова сидел обыкновенный, невзрачный дед в крестьянской рубахе. — Куда ему, сопляку, — проворчал он, вытирая рукавом крупный пот со лба, точно после тяжелой пахоты.       Его широкая, мозолистая ладонь вдруг бесцеремонно и властно легла ей на талию, грубо сминая дорогой пунцовый шелк платья, а другая по-свойски, с хозяйской уверенностью накрыла высокую грудь, стесненную тугим корсажем. Он оглядывал её так, точно выбирал породистую кобылицу на шумной ярмарке, оценивая стать и крепость кости. Ольга вздрогнула от этой неожиданной близости, но не отстранилась — её воля, её светская гордость точно растворились, исчезли в этом тяжелом, земном магнетизме, исходившем от старика.       Старик беспардонно похлопал её по тонкой, ослепительно белой шее и одобрительно, с хитрецой кивнул: — Хороша девка, ничего не скажешь, только уж больно норовиста. Жалко такую шею под холодный топор отдавать. — А вы и не отдавайте... себе оставьте, — жарко, почти в самые губы Древнему выдохнула Ольга. В её расширенных зрачках багровая муть хищника теперь неразрывно смешалась с отчаянным вызовом. — Моей быть хочешь? — усмехнулся Кривич, и в глубине его груди вновь проступил глухой рокот обвала. — Смотри, дочка, не всякая душа мою руку выдержит. Я ведь тебе не Жанчик, со мной политесы не пройдут. — Это я уже и сама видела... — прошептала она, не опуская глаз. — Эка бесстыжая! — Дед притворно возмутился, качнув головой, но в его глазах на мгновение сверкнуло истинное мужское одобрение. — Истинно Жанчик говорил — будто из самого Парижу... Наши-то, смоленские, от таких речей со стыда бы в землю вросли. Ты, дочка, не спеши поперек батьки в самое пекло лезть. Силу сперва набери, кровь свою почувствуй. Ступай теперь, ступай, флёр дё лис... Вся духами своими заморскими меня провоняла. — Он шумно, со свистом потянул носом воздух и сладко, по-стариковски зажмурился. — Ишь, какие забористые...       Кривич знал, что такие, как эта Ольга, со своим крутым, необузданным нравом и закоренелой аристократической спесью, запросто могли накликать беду на мирный дом. В душе его шевельнулся страх за Жана: француз, сам того не ведая, впустил в их тесный мир хищницу, которая, окрепнув, не побоится перегрызть горло и самому Хранителю. А отвечать за её безумства, по древнему закону крови, придется всей их «семье».       Дед неспешно поправил ворот своего посконного зипуна, и в его глазах на мгновение промелькнула холодная, расчетливая дума, какую не встретишь у простого смертного. Он слишком часто за свои века видел, как подобные «лилии» буйно зацветали на крови целых родов, оставляя после себя лишь пепел да запустение. Ольга теперь была для него точно пороховой погреб, коварно спрятанный в подвале собственного дома: красивая, смертельно опасная и совершенно, до безумия, непредсказуемая.       Графиня, подавляя в себе остатки высокомерия, почти послушно подала старику его серый, пахнущий дорожной пылью зипун. — Ступай теперь, ступай, — повторил он тише, и в его голосе уже не осталось и следа прежней игривости. — Обучайся покуда тишине, дочка. Громкие-то у нас долго не заживаются, Бредихин таких враз на примету берет, а у него рука тяжелая.       Жан, застывший в дверном проеме точно изваяние, перехватил тяжелый, свинцовый взгляд Первородного. В этом взгляде он с содроганием прочел и немой укор, и страшное предупреждение: дед не собирался прощать Ольге тех ошибок, которые могли в одночасье обрушить их хрупкий, веками выстраиваемый мир в Смоленске. — Премного вам обязана, monsieur Святослав, что удостоили нас с маркизом своего высокого покровительства, — с изысканным, полным грации поклоном произнесла Ольга, и в её голосе, точно жало, скользнула едва уловимая насмешка. — Какой я тебе «мусью», на кой мне это сдалось! — вдруг вскипел старик, и его грубые лапти негодующе, с сухим хрустом топнули по дорогому ковру. — Язычник я, до костей мозгов язычник, разрази меня Сварог! У нас коны древние, простые: око за око, кровь за кровь. Я вам пособил по-свойски, по-родственному, грех прикрыл... Так и вы мне долг свой вернете, когда час придет. И уж тогда не обессудьте.       Кривич со значением, исподлобья посмотрел на графиню. Ольга Анваровна, привыкшая к ясным и жестким столичным порядкам, тотчас сообразила: старик намекает на некий вступительный взнос, на ту цену, которую всегда взимают за вход в закрытое общество. Что же, в этом была своя, понятная ей высшая справедливость. За всё в этом мире надлежит платить, а за вечную жизнь — и подавно. — Любая сумма, какая только потребуется, — щедро, с тою легкостью, с какою распоряжаются огромным наследством, произнесла она. — Можно будет выгодно сбыть петербургские особняки и выручить весьма значительный капитал.       Святослав Вернидубович в ответ лишь рассмеялся — коротким, сухим и надтреснутым смехом, точно старый ворон на погосте. — Не о злате здесь речь, дочка, — промолвил он, поправляя свои грубые онучи с видом человека, познавшего тщету всякого накопления. — Скоро сама всё уразумеешь, как кровь в тебе заговорит. Жанчик по крови, аки по писаному, читать горазд; скольких душ он тем самым от верной могилы спас, и не счесть. И в тебе со временем дар откроется, особенный. Вот тогда-то мы с тобой и сочтёмся по-нашему. — Как вам будет угодно, — покорно склонила голову графиня, хотя в самой глубине ее души впервые шевельнулось недоброе, холодное предчувствие. — До столетия своего в новом теле доживешь — к Неблагому двору в Первопрестольной тебя представим, по всей форме, — добавил старик. — Скоро двадцатый век… — Ольга на мгновение задумалась, и в ее глазах отразилась вся нелепость и грандиозность этой мысли. — Даже не верится, что я увижу его, сохранив себя неизменной. — Я уж годы считать давно забросил, — неожиданно пустился в несвойственное ему обычно хвастовство дед, — И варягов я зрел, и князей лесных в их дубравах, и орду татарскую на конях... При ляхах тут жительствовал, ныне вот московиты правят. А что там впереди, за поворотом — один Перун седой ведает. Мы свой род от василисков древних ведем, нам эту землю и оберегать завещано, покуда стоит она.       Кривич пожевал губами, глядя на притихшую графиню Воронцову. Ольга понимала рассуждения о поколениях предков и древность вампирского рода произвела на неё ожидаемое впечатление. — Так что спокойной жизни, дочка, не жди; маркизу твоему еще изрядно потрудиться придется, чтобы тебя, строптивую, к делу нашему пристроить. Ну, пора прощаться, и так я у вас, бездельников, засиделся. — Карета ждет, — глухо произнес Дешам, возвращаясь в гостиную уже в дорожном сюртуке, который сидел на нем с той привычною строгостью, какая бывает у людей, готовых к внезапному походу.       Жан наклонился к Ольге: — Бредихин — человек минутного настроения, и ежели к утру он рассудит, что твое обращение — лишь самоуправство, нам дознания не миновать. Фортуна переменчива. — Вот-вот, ты послушай мужа-то, Оленька, — проворчал Кривич, неодобрительно и тяжело вздыхая, точно о судьбе неразумных детей. — Натворили дел, а теперь вот, как тати ночные, в бега из родного дому пускаетесь. Вы ступайте, не мешкайте, а я за горницей вашей присмотрю, в обиду не дам — без угла, поди, не останетесь.       Жан судорожно, точно в его медицинском саквояже была заперта вся его прошлая жизнь, подхватил кожаную ручку, подошел к Кривичу и, сохраняя подчёркнутую, почти военную выправку, по-сыновьи, с искренним чувством коснулся губами его колючей, заросшей седой щетиной щеки. — Спасибо, дедуль, — прошептал он, и в этом простом слове было больше преданности, чем в любой клятве.       Святослав Вернидубович довольно, по-стариковски крякнул, по-медвежьи крепко приобняв француза своими тяжелыми руками, но взгляд его, острый и выжидающий, всё еще был прикован к Ольге. Он ожидал от неё последнего слова — очередной ли светской шпильки, холодного ли кивка или чего-то иного, чего он сам еще не мог предугадать в этой гордой женщине. — Au revoir, m'sieur Святослав, — певуче, с тою особенною грудной ноткой, которая покоряла сердца в лучших петербургских гостиных, произнесла Ольга Анваровна.       Ни в чем не уступая маркизу в изысканном изяществе движений, она плавно склонилась перед Кривичем в глубоком, торжественном реверансе, как перед особой императорской крови. А затем, прежде чем старик успел отстраниться, она бережно взяла его огромную, узловатую ладонь в свои узкие, девические пальцы и запечатлела на этой заскорузлой коже долгий, нежный поцелуй.       Кривич замер, и в его древней, окаменевшей за века груди что-то вдруг глухо, по-стариковски ёкнуло, точно отозвалось эхо забытой песни. То не был поцелуй покорной подданной или заискивающей, испуганной жертвы — в этом мимолетном жесте сквозила та мягкая, истинно женская ласка, которой Смоленский архонт не чувствовал, быть может, уже целые столетия. Дед заметно дрогнул, его тяжелые пальцы инстинктивно дернулись, точно повинуясь безотчетному порыву погладить её по золотистой голове, но он вовремя опомнился, возвращая себе суровую маску. — Ишь ты... — проворчал он, стараясь придать голосу прежнюю ворчливость и торопливо пряча руку в глубокие складки зипуна. — Ласковая кошка, ничего не скажешь, да когти-то вон какие вострые при себе держишь... Ступайте уж. Доброй дороги вам, детки.       Он стоял посреди пустеющей залы, окруженный запахами уходящего праздника, и смотрел им вслед, чувствуя, как с этим поцелуем в его вечное, холодное существование вошла новая, беспокойная и неодолимая жизнь.