Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 93 года Графиня Воронцова 15 лет Кривич Святослав Вернидубович 1046 лет

«Нет тебя тревожней и капризней, Но тебе я предался давно, Оттого, что много, много жизней Ты умеешь волей слить в одно. … Но когда дневные смолкли звуки И взошла над городом луна, Ты внезапно заломила руки, Стала так мучительно бледна. Пред тобой смущенно и несмело Я молчал, мечтая об одном: Чтобы скрипка ласковая спела И тебе о рае золотом». Н. С. Гумилев

Годъ 1905, октябрь       В особняке Воронцовой стало тихо, гости разъехались. Горничная вынесла горы пустых бутылок, но графиня выглядела свежей, будто и не было бессонной ночи. Ольга лениво перебирала клавиши рояля, даже не глядя на Жана.       Она пела, аккомпанируя себе с той безмятежностью, что свойственна лишь существам, неподвластным времени:

«Мать уехала в Париж…

И не надо! Спи, мой чиж.

А-а-а! Молчи, мой сын,

Нет последствий без причин.

Чей ты? Мой или его?

Спи, мой мальчик, ничего!

Не смотри в мои глаза…

Жили козлик и коза…

Кот козу увез в Париж…

Спи, мой котик, спи, мой чиж!

Через… год… вернется… мать…

Сына нового рожать…»

— Могу ли я отныне величать вас ma bichette — моя козочка? — с ядовитой ухмылкою осведомился Жан.       Ольга разразилась серебристым смехом и принялась кружиться по гостиной в причудливом, вакхическом танце, точно безумная балерина на развалинах империи. — Оленька, ты совсем меня не слушала? А я говорил о важных вещах. Государь издал «Манифест». — Какое мне дело, Жан? Это поможет вернуть мой Петербургский особняк? Нет? Тогда мне абсолютно всё равно...       Маркиз в изнеможении потёр лицо. Её отрешенность, граничащая с безумием, начинала его пугать.       — Вам стоит интересоваться миром, дорогая, — заговорил Дешам, выбирая строгое «вы», дабы образумить Ольгу. — Пора позаботиться о новой легенде и паспортах. Иначе ещё пара лет, и ваши восторженные поэты заметят, что их «Прекрасная дама» подозрительно не стареет. — Мои поэты не посмеют это заметить. Они видят лишь то, что я позволяю им видеть, — Ольга окинула его своим царственным взором. — А что стряслось? На тебе лица нет. — Всего лишь революция... Как в 1792-м, в Париже, — саркастично улыбнулся Жан. — Какое нам дело до человеческой суеты? — произнесла Ольга, отходя от маркиза и садясь на канапе. — Боже, какая пошлость. — Простите покорно, — отозвался маркиз с ядовитой учтивостью. — Я совсем забыл, что ваше сиятельство изволит пребывать в высших сферах. Разумеется, грядущий погром — лишь шум, мешающий вам музицировать. А смена легенды досадный пустяк, о котором не стоит и говорить.       Ольга натянуто улыбнулась, видя, что муж и не думает оставлять её в покое. — Не понимаю, о чем ты говоришь, Жан. Ты меня в чём-то подозреваешь? — Я имел удовольствие созерцать то, что осталось от здоровья молодого князя Торского. Не желаешь облегчить совесть и поведать подробности вашего последнего rendez-vous? — с нажимом произнес Жан. — Решительно не понимаю, о чем вы, — повторила она. — У Вольдемара anaemia acuta — острое малокровие! — прорычал Дешам.       Ольга вызывающе смотрела на него. Жан подошёл ближе. — С новой легендой старые грехи не спишутся, — строго произнес он. — Что я могу поделать, Жан? — всё так же небрежно бросила Ольга. — Как минимум — чередовать кавалеров, ma chérie. И умерить аппетит. Мне-то не привыкать жить в землянках. А вот ты рискуешь очнуться в деревне под Смоленском с дедулей под боком.       Жан угрожающе зашипел. Ольга в ответ оскалилась. Ему до боли в деснах хотелось впиться в эту изнеженную шею — просто чтобы выбить из неё ленивое пренебрежение. Сколько раз он предупреждал? Одна ошибка, и вся их «красивая жизнь» рассыплется прахом. По Гальяни, женщина — «животное слабое и болезненное», и, возможно, не стоило изводить её упреками. Но безрассудство графини подставляло под удар всех. А Жан не мог и не хотел представлять её в подвале Хранителей, молящей о пощаде.       Рухнув в кресло, маркиз закрыл лицо руками. Ему хотелось одного: исчезнуть. Семейные скандалы забирали сил не меньше, чем сложная операция. К тому же эти дрязги нарушали непреложный закон о соблюдении приличий между супругами.       Ольга внезапно прижала кружевной платок к губам, и в её хищных глазах блеснули слёзы. — Я забыла вкус нормальной жизни. Земляника, ананасы в шампанском... — она прикоснулась платком к глазам. — Второй десяток лет — одна лишь кровь. А стоит проглотить хоть кусочек чего-то иного — и вечер закончится позорно. А вы... Вы невыносимы, со своими упреками. Неужели вы хотели, чтобы я погибла? Или, что ещё хуже, превратилась в старуху? — прошептала она с надрывом — Неужели вы не понимаете, что для женщины увядание страшнее любой гильотины?       Жан замер, прислушиваясь к биению пульса Ольги, но заметив, что частота его не изменилась, а зрачки дамы его сердца остались прежними, устало вздохнул. Кажется знаменитая Ольга Воронцова снова оттачивала свое актерское мастерство. — Bravo, ma petite! Превосходная сцена. Но ты слегка переигрываешь.       Он усмехнулся, и эта улыбка была куда страшнее его недавнего шипения. Жестокость стала его единственным способом не сойти с ума от её легкомыслия.       Ольга мгновенно отняла платок от лица. Слезы высохли, взгляд стал пустым и скучающим. — Ты скучный, Жан. И пахнешь формалином, — заявила она с оскорбительной прямотой. — Зато твои морфинисты очень веселые, — с сомнением произнес Жан. — Морфий нужен только, когда кишки уже вывалились на лафет. Он для тех, кто уже одной ногой стоит в могиле. Впрочем, последнее как раз подходит твоим гостям. — Хорошо, раз ты настаиваешь... в следующий раз мы найдем опий или кокаин, — Ольга насмешливо вскинула бровь. — Ты решила лишить меня диплома? — Жана прошиб холодный пот. Он внезапно понял, что она прикладывала его именную печать к аптечным рецептам. — Не превращай этот дом в притон морфинистов!       Он поднялся и, подойдя к роялю, оперся о него с присущей галантной небрежностью. Жан никогда не считал особняк графини своим собственным домом. Но это был их «райский сад», и Жан не хотел втаптывать в грязь всё то светлое и хорошее, что было в этих стенах. Но время было безжалостно.        С каждой выпитой каплей крови, с каждым прожитым годом Ольга будто покрывала себя броней. Его прежняя веселая и беспечная Оля исчезала под слоем безжизненного мрамора. А после поступления графини в театр он и вовсе перестал понимать, где игра, а где настоящие чувства. Впрочем, чувства тоже исчезли. Ольга смотрела на него холодными глазами и её мертвое сердце всегда стучало слишком ровно.       Жан знал все её трюки и приемы наизусть, но сердце предательски ёкнуло — она всё еще была чертовски красива. И это по-прежнему действовало на него. — Ты безжалостная сирена, — прошептал он, испытывая отвращение к себе и обожая эту женщину, и начал декламировать стихи из популярного сборника, лежавшего во всех гостиных:

Viens-tu du ciel profond ou sors-tu de l'abîme,

O Beauté ? ton regard, infernal et divin,

Verse confusément le bienfait et le crime,

Et l'on peut te comparer au vin.

Ты бог или злой дух? Из ада иль из рая?

О Красота! Твой взгляд, и грешный и святой,

Потоки благ и бед небрежно изливая,

Нас кружит, точно хмель, отравой золотой.

      Ольга благосклонно улыбнулась Жану. Но он схватил её руку и притянул графиню к себе. — Муза или goule assoiffée de sang? — Fi, какая вульгарность, — Ольга поморщилась, представив упыря, поедающего плоть мертвецов на кладбище, с которым муж посмел её сравнить. — А ведь пару часов назад я чувствовала себя Прекрасной дамой, которой посвящают стихи. — La Belle Dame sans Merci, — отрезал Дешам. — Бредихин не может вечно латать дыры в нашей репутации. Тебе и так позволили играть на сцене и жить в своём доме. И это сразу после обращения. Но тебе всего мало — ты продолжаешь жить как madame la comtesse Vorontsova. Ты пьёшь кровь, уповая на свой дар. Это опасно. Пойми же, наконец! — Но ведь все остались живы, — недовольно скривила губы Ольга, выслушивая желчные претензии супруга. — В этот раз да. Но так не может продолжаться до бесконечности.       Пауза затянулась. Жан понимал свою правоту и знал, что обязан быть главой семьи и заботиться о своей жене. Но Ольга привыкла легко добиваться желаемого и теперь не спешила менять свои привычки. А её вампирский талант и вовсе открыл ей бескрайние возможности. Достаточно было лишь одного взгляда и все падали ниц к её ногам, исполняя любое самое безумное приказание.       Графиня насмешливо взглянула на Жана, не видя никакой сложности в том, чтобы и в этот раз поладить с Бредихиным. — Мой дорогой Жан, до меня дошли слухи, что наш советник в очередной раз изволил проиграться в пух и прах.       Ольга извлекла из недр секретера массивную старинную шкатулку и с небрежным изяществом водрузила её на столик. Бледные лучи озарили фамильные бриллианты графини Воронцовой. Их было уже не так много как прежде, но блеск всё так же слепил глаза главного Хранителя Смоленска. — Не мог бы ты взять мой браслет и отдать его Бредихину? Возможно, новая легенда будет не столь ужасной, как эта. Мне вернут мой титул. И я бы пожила какое-то время в Петербурге... — Вот и жила бы, Оля! Жила! Никто тебе не мешал. — проворчал Жан, взвешивая на ладони браслет и пытаясь определить его стоимость, — Зато теперь твоя вечность во власти Хранителя. И его аппетиты вырастут из-за этих волнений. Наверняка он решит купить домик где-нибудь в Париже и сбежит при первой возможности. — Мой милый Жан, ты же знаешь: я решительно не нахожу в себе интереса к политическим конвульсиям черни, — с ледяным равнодушием бросила Ольга, теряя интерес и к браслету, и к новой легенде. — Я развею твою печаль. Посмотри мне в глаза, — промурлыкала Ольга, склоняясь к нему с коварной нежностью.       Жан лишь устало усмехнулся, отстраняя её ладонь. — Душа моя, на меня твой гипноз не действует. Ежели бы всё исцелялось столь малой дозой внушения... — пробормотал он, находясь во власти тяжкого предчувствия и одолеваемый горькими воспоминаниями постыдного прошлого. — Если бы я мог забыть...       Жан резко замолчал, понимая, что едва не выдал тайну о своих первых годах жизни в Смоленске и страшных пытках, которые выпали ему в подвале Хранителей. — Мм... Я ещё помню бабку вашего Вольдемара — в своё время она была отчаянной кокеткой, — выкрутился он. — Могли бы и не утруждать себя исповедью пред супругой о ваших былых авантюрах. Я всё ещё имею дерзость вас ревновать, — Ольга обиженно поджала губы. — Неужто и по прошествии стольких десятилетий? — с тонкой, режущей улыбкой осведомился Жан. — Ничего, пролетит ещё сотня лет и вы забудете о своём докторе. Я по горло сыт этим прозябанием в снегах, — Жан смотрел на Ольгу со странным отчаянием. — Нам решительно необходимо уехать отсюда. — Но у меня премьера, Жан! — Скоро будет не до бенефисов. — прошипел Дешам. — Или ты собираешься выступать перед мужланами с вилами? — Я их очарую, — Ольга хищно усмехнулась. — Пусть приходят, я найду, как употребить их пыл. — Пусть приходят? — Жан перешел на зловещий шепот. — Ты не захочешь испытать участь маркизы дю Ламбаль. Я не шучу, Ольга! Мы покидаем Россию. А наши ценности я оставлю Кривичу. Тащить их с собой — безумие. Революция уже один раз оставила меня без средств к существованию. — Ну хорошо, хорошо. И куда же мы уедем, в Финляндию? Там природа, и до столицы рукой подать. — Подальше от этих пределов, Ольга. В Париж! — в глазах Жана впервые затеплился огонек надежды.       Ольга иронично закатила глаза. Галльский дух в маркизе не угас и через столетие. — Ну не знаю… В Риме климат лучше. А в Вене чудесная опера... Хотя, — она рассмеялась, глядя, как вытянулось лицо мужа, — Париж, так Париж. Главное, чтобы Бредихин успел выправить нам заграничные паспорта. Я согласна быть хоть парижской модисткой. — Только не в Австрию, — резко произнес Жан. — Я говорил с Генрихом. Он берётся уладить формальности с подорожными документами. К тому же повсеместно вспыхивают иудейские погромы — для официальных сфер это более чем веский предлог.       Ольга согласно склонила голову. Баварский немец Генрих Виттенбург не единожды становился мишенью для бесчинствующей толпы в Немецкой слободе. Иноземцам в империи придётся несладко, если мятеж перерастёт в кровопролитие. — Когда наш выезд? — осведомилась Ольга, уже воображая в своём уме блеск парижских рамп и визиты в модные ателье на Рю де ла Пэ... — Завтра поутру, ma chère. Отдай немедля распоряжение горничным паковать саквояжи.       Предстоящее путешествие тревожило, но и сулило много удовольствия. В то время чета вампиров еще не знала, что через пару десятков лет жизнь изменится до неузнаваемости, и им предстоит быть запертыми в Смоленске весь XX век.       А пока будущее казалось столь многообещающим! Декаданс, стихи, романсы и Прекрасные дамы…       Казалось, жребий брошен. Жан с нетерпением ожидал последних бумаг, которые открыли бы им путь за кордон. Однако ни завтра, ни в последующие дни господа Дешам так и не покинули своего чертога.       Ольга сидела у туалетного столика, когда в угол комнаты вполз туман и из него соткалась фигура Кривича. Графиня тонко вскрикнула от испуга, и тут же дед возник прямо перед ней.        «Пришел попрощаться перед отъездом?» — пронеслось в голове Ольги.       Она порывисто встала, вжимаясь в его тяжелый сюртук, и сама впилась в его губы жадным, злым поцелуем. В груди ворохнулось что-то похожее на досаду: тайна этого старика так и осталась неразгаданной, победа над его каменным сердцем не далась, и от этого хотелось вцепиться в него покрепче. — Ишь, как разлакомилась. — прогудел Кривич, отстраняясь.       Длинный, змеиный язык беззастенчиво скользнул в глубокое декольте, оставляя влажный, горячий след на бледной коже. Ольга рвано выдохнула и выгнулась навстречу этой ласке, чувствуя, как внутри всё плавится от его близости. Дорогое парижское платье зашумело, сминаясь под напором его тяжелых рук.       Святослав не стал возиться с тесемками и мудреной шнуровкой корсета. Он просто, по-хозяйски, вспорол острым когтем тонкий шелк панталон, точно вскрыл спелый плод. Ольга не смогла сдержать длинный, красивый стон — он сорвался с её губ и затих. Она впилась пальцами в его плечи, пытаясь удержаться на плаву в этом омуте страсти и страха. — Откройся, Олюшка... — тихо, почти ласково пробасил Кривич, не разрывая контакта, но вглядываясь в её расширенные зрачки с такой силой, что мир вокруг спальни перестал существовать.       Его ладони, только что грубо ласкавшие её, теперь бережно и властно обхватили лицо. Ольга почувствовала, как её сознание плывет, а все засовы, за которыми она прятала их с Жаном тайну, мягко поддаются его воле. — Откройся, девонька, куда с Жанчиком нацелились? — его голос вибрировал прямо в её мыслях. — Уж не ты ли его с родной земли сманиваешь?       Ольга обмякла в его руках, не в силах больше противиться.       «Манифест... Новая легенда... Моя козочка... Скоро будет не до театров... Надо уезжать... Генрих обещал помочь».       Их планы и мечты о свободе потекли к нему густым потоком, смешиваясь с жаром его крови.       Ольга чувствовала, как его зрачки — два бездонных колодца — затягивают её. Это не было насилием. Это было похоже на то, как тёплая речная вода заливает луг в половодье. Под его пальцами, которые теперь едва касались её висков, все страхи и тайны Ольги начали таять, превращаясь в прозрачные образы. Она сама, невольно и доверчиво, потянулась к нему навстречу всей своей измученной душой. — Ишь ты, вольные птицы... — выдохнул дед ей в самые губы.       Он погладил её по щеке тыльной стороной ладони, стирая выступившую от напряжения слезинку. В этом жесте было столько нежданной, тихой нежности, что Ольга всхлипнула, окончательно обмякая в его руках. — Думаешь, за Днепром земля слаще? — пробормотал он, зарываясь лицом в её волосы и вдыхая их аромат. — Эх, Жанчик. Ничему дурака французского жизнь не учит! И тебя хочет с собой утащить, блудень.       Он не прервал ласки. Напротив, его змеиный язык снова коснулся её шеи — это был долгий, тягучий поцелуй, заживляющий все былые обиды. Кривич баюкал её, баюкал их общую тайну, давая Ольге понять: он всё знает, он всё видел, но пока он здесь — она в безопасности. Он чиркнул когтем по своему предплечью и на коже выступила густая темная капля. — Пей кровцу... — заворковал дед, гладя графиню по волосам и ласково целуя в макушку. Ольга жадно присосалась к руке старика. — И чего испужались? Куда вам бежать-то? Где вы надобны? Моя кровь, мой корень. Вот и сидите смирно, — приговаривал он.       Казалось, каждое слово, будто гвоздь, заколачивалось в голову графини. Она глубоко вздохнула, прижимаясь к Кривичу. Тот встал, поправил надетый по случаю визита в графский дом сюртук. — Лады, теперь с Жанчиком потолкую. А ты отдыхай, Олюшка.       Ольга и впрямь словно ожила. Но её веки тут же налились тяжестью и она упала на кровать, проваливаясь в сон.       Издалека до неё долетал голос деда и Жана, глухой стук закрывающейся двери в кабинет. Прошло не так много времени, Кривич ушел, и Жан вошёл к Ольге. В его лице не было ни кровинки — Я приложу все силы, но непременно вырву нас отсюда... — неразборчиво пробормотал Дешам, судорожно хватаясь за шею и скрывая свежие багровые отметины от немилосердного укуса Кривича. — Что ты говоришь, Жан-Клод? — Ольга не разобрала и малой доли сказанного. — Ольга! Ступай одна. — с великим трудом шевеля онемевшим от клыков Древнего языком, выговорил Жан. — Я не прощу себе... Беги из Смоленска, домой, домой... — Но мой дом здесь. Ты еле стоишь на ногах. И мне решительно необходимо ехать в театр — сегодня генеральная репетиция в костюмах.       Ощутив небывалый прилив сил после крови Древнего, графиня стала одеваться.       В сумерках нарочный доставил депешу от Виттенбурга. Генрих, отбросив всякую осторожность, писал без обиняков: «Извольте отбывать немедля. Завтрашний день станет роковым рубежом». Жан в исступлении требовал немедленно кликать графиню. Но, узнав, что она уже отбыла на подмостки, впал в мрачное оцепенение и отложил вояж до утренней зари…       На следующий же день по всем ведомствам разослали циркулярное предписание: строжайше воспретить вурдалакам покидать места их постоянного пребывания до особых на то распоряжений, ввиду чрезвычайных обстоятельств, вызванных Русско-японской войною. Сего «особого распоряжения» так никогда и не последовало, а в гардеробе Жана с некоторых пор занял своё место строгий военный мундир с погонами полкового медика…       Мир замер в тягостном безмолвии накануне грядущих великих потрясений.