Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 100 лет Графиня Воронцова 22 года Кривич Святослав Вернидубович 1053 года «Юбилейный» годъ 1912, ноябрь       Графиня Воронцова любила перебирать старые письма. Пожелтевшие листы, аккуратно перевязанные лентой, лежали в старинной шкатулке. Наивные послания вдовствующей графини и вампира, не успевшего разменять первую сотню лет после обращения.       Какое обманчивое величие! Блистательная светская львица, вдова с безупречной репутацией и ледяным сердцем — Ольга полагала, что это она ведет игру. Жан-Клод, этот обходительный француз с печальными глазами, казался ей изысканным десертом, прихотью, забавой для скучающей знати. Даже венчание в церкви было лишь капризом графини, решившей приручить экзотического зверя и выкрасть у него секрет неувядающей красоты.       Но встреча с Кривичем разбила это зеркало вдребезги.       Стоило Святославу Вернидубовичу бросить на неё свой первый тяжелый взгляд, как от спеси графини Воронцовой не осталось и следа. Ольга осознала страшную и сладкую истину: её воля, её титулы, её капризы — всё это больше не значило ровным счетом ничего. Она не «дотянулась до сильного», она провалилась в его абсолютную власть. Она стала собственностью старого язычника, такой же, как и сам Жан.       Теперь она знала правила, по которым десятилетиями жил её муж. При Неблагом дворе Ивана Калиты, среди василисков, гидр и драконьих отпрысков, она была лишь песчинкой, до которой никому нет дела. Но здесь, в Смоленске, величие архонта поглотило её без остатка.       И это бесправие, эта полная капитуляция перед Древним рождали в её крови такое дикое, порочное напряжение, которого она не знала за все свои сорок человеческих лет. Быть никем в руках Бога — в этом было высшее, пугающее наслаждение.              Милый Жанъ! Я буду рада видѣть васъ завтра у себя въ домѣ. Простите мнѣ мою прямоту, и я забуду ваше бѣгство съ бала въ домѣ губернатора. О, коварный! Вы умѣете заинтриговать и вскружить голову. Но что послужило причиною вашего исчезновенія? Молчите! Я хочу выслушать вашъ разсказъ наединѣ.       Несчастная и забытая вами, Графиня Воронцова       Ольга Анваровна откинулась на спинку вольтеровского кресла и взяла другое письмо, написанное на бумаге попроще — той самой, что пахла аптечными снадобьями и дождем. Тонкий палец с безупречным маникюром нежно, почти благоговейно очертил трещины на сургуче. «Докторъ Ж.–К. Дешамъ».        Казалось, за спиной истлели тысячи жизней, сменились эпохи и моды, но Ольга всё ещё не могла избыть того девического, почти постыдного волнения. Она вновь видела себя — тридцатилетнюю вдову, чьи руки дрожали, когда она вскрывала этот конверт. В ту секунду мир сузился до кончика пера этого дерзкого француза.       Она прикрыла глаза, и сексуальное напряжение, отозвалось во всем теле знакомым зудом. Жан тогда был для неё загадкой, опасным омутом, в который она жаждала броситься, не зная, что на дне её ждёт не смерть, а Кривич. Тот первый шаг, та глупая вера в «любовь до гроба», обернувшаяся любовью после него, сейчас вызывала у неё ядовитый смех.       Её Жан. Её коварный француз. Пусть в иерархии теней он оставался лишь скромным лекарем, не снискавшим высоких титулов у подножия трона Кривича, для неё он всегда был Первым. Тем, кто открыл ей дверь в мир, скрытый от глаз смертных.        Ваше Сiятельство!       Моя дорогая Ольга, если бы я могъ, я бы бросилъ свою жизнь къ вашимъ ногамъ. Но увы, я всего лишь несчастный скиталецъ, который волею судьбы оказался на вашемъ пути. Я долженъ былъ бѣжать въ ту самую минуту, когда увидѣлъ васъ. Признаюсь, мнѣ не хватило силъ покинуть васъ. Заслуживаю ли я что-то, кромѣ вашего презрѣнія?       О, я прекрасно знаю, что недостоинъ безпокоить васъ своимъ присутствіемъ, дышать съ вами однимъ воздухомъ и посѣщать мѣста, которыя вы озаряете свѣтомъ своихъ божественныхъ глазъ. Я благодарю небо, что снова и снова увижу васъ. Вашъ любимый профиль, ваши нѣжныя руки. И смогу (мой ангелъ, простите мнѣ эту вольность) любоваться вашей ножкой, въ изящной туфелькѣ, когда вы порхаете въ вальсѣ.       Вашъ вѣрный слуга, докторъ Дешамъ.       Завтра я буду у вашихъ ногъ. О, небо! Чѣмъ заслужилъ я этотъ подарокъ судьбы!       Какая прелестная, чистая наивность! Она была обманутой дурочкой, добровольно шагнувшей в расставленные им сети, но Боже, как она была счастлива в этом обмане. На письме остались следы её крови.             Мiлый мой, нѣжный другъ, прошу васъ не корить себя за все, что произошло. Вѣдь теперь ничего не вернуть. Вы и только вы одинъ въ моемъ сердцѣ. Не вѣрьте слухамъ. Ваша Ольга ждетъ только васъ и всегда груститъ, когда ея дорогого доктора нѣтъ рядомъ.       Не понимаю, что васъ удерживаетъ отъ того, чтобы снова заключить меня въ свои объятія и сдѣлать самой счастливой женщиной на землѣ? Я ненавижу и люблю васъ, несносный Жанъ! Не понимаю, какъ вамъ удается исчезать такъ неожиданно? Вы неуловимы, но и я не уступлю охотницѣ–Діанѣ.       Ваше общество по-прежнему мнѣ дорого. Не заставляйте меня томиться въ ожиданіи. Жизнь проходитъ въ тягостной скукѣ. И только рядомъ съ вами я смѣюсь. Признайтесь, это и есть вашъ планъ соблазненія. Но къ чему столько трудовъ, если ключъ отъ крѣпости давно въ вашихъ рукахъ? Навсегда, навѣки ваша графиня Воронцова.       Капля моей крови послужитъ вамъ залогомъ моей любви.       Ольга Анваровна вздохнула, и на её ледяных губах промелькнула горькая, почти человеческая улыбка. Сентиментальный роман в письмах. Романтическая чепуха, от которой у нынешней графини — искушенной хищницы, познавшей тайны крови, — должно было сводить челюсти от скуки. Но каждое слово в этих строчках дышало искренностью, в которую невозможно было не поверить.       Неужели всё это и в самом деле было с ними?       Мой несчастный другъ! Я спѣшу завѣрить васъ въ своей преданности и самой искренней любви. Теперь я знаю все. Какъ вы страдали, какъ бѣжали отъ невзгодъ. Ваша грусть въ глазахъ — не дань модѣ.       Я ошибалась и прошу простить меня за это. Но кто, какъ не я, пойметъ васъ? Я вѣдь тоже лишилась близкаго человѣка и совсѣмъ недавно сняла трауръ. Всѣ ваши родные погибли, и вы такъ одиноки.       Не думайте, что меня пугаетъ ваше скромное положеніе. Наоборотъ, я устала отъ кавалеровъ съ пустыми глазами и кошельками, набитыми золотомъ. Мнѣ намного милѣе изгнанникъ-французъ. Мой дорогой докторъ. Клянусь, я сохраню вашу тайну, маркизъ Дешамъ.       Какъ же вамъ горько скрывать свое знатное происхожденіе и довольствоваться скромнымъ положеніемъ доктора. Прошу васъ, довѣрьтесь мнѣ, какъ я довѣрилась вамъ. Не оставляйте свою бѣдную графиню. Безъ васъ все пустыня. Какъ бы я хотѣла никогда не разставаться съ вами.       Разъ вы не можете добавить свой титулъ передъ именемъ, и я буду для васъ просто Ольга.              Ольга Анваровна знала, что маркиза обратили в 1812-м году. Её тогда ещё не было на свете, и время молодости Жана казалось седой древностью.       Начало XIX века принесло войну Европе, теперь наступал XX век и снова раздавался гром пушек. Для Российской империи век начался разгромом в русско-японской войне. К тому же, много беспокойства доставили волнения 1905 года. Но на своем опыте графиня убедилась, что время лучший лекарь.             Империя готовилась к трехсотлетнему юбилею династии Романовых, а в особняке графини Воронцовой устраивали праздник в честь доктора Дешама.       Виновник торжества был мрачен с начала ноября и не собирался ничего праздновать. Но Святослав Вернидубович недвусмысленно намекнул на предстоящее событие и предупредил о своем визите в памятный день.       Ольга Анваровна недвусмысленно усмехнулась, и этот жест был полон потаенного, почти грешного знания. Жан мог сколько угодно кутаться в свою меланхолию, отрицая праздник, но против воли Кривича не шел никто. — Слава... Славочка... — сорвалось с её губ едва слышным вздохом.       Имя Первородного отозвалось в её теле томительным жаром. Единственный и по-настоящему безупречный мужчина в её долгой жизни. Ольга помнила свой трепет перед этим древним исполином, но реальность оказалась куда более ошеломляющей. Этот язычник оказался намного нежнее, чем она смела ожидать в своих самых смелых фантазиях.       За его нарочито грубыми, «мужицкими» шутками и тяжелым взором скрывалось огромное, по-своему любящее сердце настоящего защитника и господина. Он был тем фундаментом, на котором держалась вся их семья в Смоленске, и Ольга чувствовала себя рядом с ним не просто графиней, а женщиной, чью хрупкость наконец-то оценили по достоинству.       Конечно, она была без ума от своего французского доктора, Ольгу влекло к Жану, её Создателю, с неослабевающей силой. Но Кривич... Кривич был стихией. И теперь, когда близилось столетнее «совершеннолетие» её мужа, Ольга гадала: сможет ли обновленный Жан-Клод хотя бы на шаг приблизиться к тому абсолютному мужскому могуществу, которым дышал Святослав Вернидубович?       Это предвкушение — между нежностью к мужу и преклонением перед Древним — доводило её чувства до опасного предела.              Жан вошел в комнату, нежно прикоснулся к руке графини губами. — Ангел мой, я приготовил подарок для дедули. Часы и чайный сервиз императорского завода.       Ольга посмотрела на изящные часы от Буре, украшенные бриллиантами. Сервиз был приятным дополнением. Святослав Вернидубович любил пить чай по русской традиции, фарфор не будет пылиться в серванте. — Очень мило. Он будет рад.       Улыбка на лице Ольги стала откровенно порочной. — Так не терпится? — Жан усмехнулся, и в этой усмешке промелькнул его вечный сарказм. Он видел, как она замерла в ожидании Древнего, как потяжелел её взгляд.       Ольга лишь беспечно качнула головой. Напряжение между ними стало почти осязаемым и болезненно острым. — А ведь когда-то я до смерти боялся вашей встречи, — продолжал маркиз, медленно обходя её кресло. — Думал, тебя испугает вся эта наша... нечистая сила. Признайся, милая моя, ты ведьма? Как иначе ты могла так легко впустить в себя эту тьму?       Ольга рассмеялась — её смех рассыпался по комнате, напоминая звон колокольчиков. — А вы упырь, мсье Дешам? — парировала она, вскинув брови. — Напомню, что и ты... И ты, милый мой супруг, играл роль безупречного джентльмена. — Ты просто не помнишь, душа моя, — голос Жана стал тише, в нем прорезалась вкрадчивая, опасная нежность. — Это было так давно. Тебе было всего шестнадцать, и ты была невыносимо прекрасна в своей невинности. Моя хрупкая, едва распустившаяся лилия...       Ольга замерла. В памяти шевельнулось нечто смутное, покрытое пылью десятилетий. — Шестнадцать? Mais non... Ты меня с кем-то путаешь, Жан. В моем детстве, в наше имение приходил совсем другой врач. Кажется, его звали... Иоганн? Да, немец или швейцарец в поношенном сюртуке. У него были удивительно нежные руки, и он был так подчеркнуто почтителен со мной... — Иначе и быть не могло. Я берёг своё сокровище, — отозвался Жан.       Его взгляд мгновенно затуманила вековая печаль. В этот миг Ольга остро почувствовала: её «коварный дон Жуан» вёл свою игру гораздо дольше, чем она могла вообразить. Он растил её для этой вечности, как редкий цветок, и теперь она стала его главным триумфом и его же вечным проклятием. Плотское влечение к Создателю смешалось с внезапным осознанием: она была в его сетях еще до того, как вышла замуж в свой первый раз. — Значит, ты лгал мне с самого начала? — прошептала она, и в её       Жан дерзко усмехнулся, и в этом изгибе губ проглянул тот самый галльский бес, который когда-то покорил вдову графа Воронцова. Его пальцы, тонкие и сильные, собственнически легли на её талию. — Каюсь, грешен, — прошептал он, и его дыхание опалило её кожу. — Однажды я не удержался и сорвал с твоих губ поцелуй. Мне пришлось слегка прикусить тебя, душа моя, — в лечебных целях, разумеется, — поэтому ты ничего не помнишь. Сладкое забвение в обмен на нектар твоей юности.       Ольга замерла, пораженная этим признанием. Мир на мгновение качнулся. Тот скромный лекарь Иоганн, чьи нежные руки она помнила из полузабытого детства, оказался её личным демоном-хранителем, ждавшим своего часа десятилетиями. — Мой первый поцелуй принадлежал тебе... — выдохнула она, и её зрачки расширились, почти затопив радужку темным азартом.       Ольга медленно, с вызовом провела кончиком языка по кромке губ, пробуя на вкус саму идею этой давней кражи. Внутри неё вскипело то самое невыносимое, порочное напряжение, которое всегда возникало рядом с Жаном. — Ах, это неслыханная дерзость, маркиз! — шутя воскликнула она, но в голосе её уже не было легкости — лишь голая, первобытная жажда.       Она устремилась к нему, безоглядно впиваясь в губы мужа. В этом жесте было всё: и ярость за годы неведения, и дикая, неутолимая страсть к своему Создателю, и томительное предвкушение вечера. Она целовала его так, словно хотела выпить ту самую тайну, которую он хранил в себе долгие годы.       Жан ответил с той же неистовостью, крепко прижимая её к себе. Теперь Ольга знала, что всегда была его сокровищем, которое он бережно растил в угоду своей порочной страсти. Смотреть издалека, вожделеть, отказывая себе в обладании. Питать робкую надежду на будущее. В этом был весь маркиз Дешам. — Я решила вспомнить наше прошлое. Это твои письма, Жан-Клод. Не хочешь присоединиться?       Графиня жестом указала на свой архив — бумажный склеп, хранивший их подлинную историю: хронику любви смертной женщины и хищника, замаскированного под галантного доктора.       Жан взглянул на пожелтевшие листы так, словно под сургучными печатями еще пульсировала живая кровь. Его лицо застыло маской высокомерного страдания. — Напрасно ты это затеяла, — отрезал он— В этих строчках слишком мало правды, а вот муки в них с избытком. Голос Жана предательски дрогнул. Ольга с недоумением взглянула на мужа, и поспешив утешить её, Жан тут же продолжил: — Но я безумно дорожу нашим счастьем. Мы счастливы. Кто бы мог подумать? После всего... И это, признаюсь тебе, пугает меня до глубины души.       С этими словами маркиз резко развернулся и вышел, чеканя шаг. Тяжелая дверь захлопнулась, снова оставляя графиню Воронцову в тишине будуара — наедине с пыльными призраками их любви и нарастающим гулом грядущего ненастья.       Маркиз Дешам боялся этой идиллии в роскошном поместье, этого хрупкого благоденствия, которое они выстроили на крови и тайнах. Жан-Клод слишком хорошо знал законы вечности: за каждым веком затишья следует буря, способная разметать их особняк, как карточный домик. И больше всего на свете его пугала мысль, что Ольге — его «хрупкой лилии», ставшей хищницей, — придется страдать вместе с ним, когда их общая судьба сделает крутой поворот       Она понимала: его холодность и нежелание ворошить прошлое — лишь броня. Но Ольга, чувствуя за спиной незримое присутствие Святослава Вернидубовича, знала: страдание — это тоже часть их вечности. И она была готова разделить её с Жаном до последней капли.       Пальцы Ольги снова легли на письма. Она не собиралась подчиняться его страху. Напротив, она хотела изучить каждую трещину в его душе, чтобы знать, как удержать его, когда придет время платить по счетам.       Моя прекрасная Ольга, comtessка-графинюшка моя. Люблю тебя, тысячу разъ цѣлую твои пальчики. О, мнѣ кажется, что я вижу сонъ. Я не вѣрю своему счастью. За что, — О, небо! — чѣмъ заслужилъ я такую награду?! Мысли о нашемъ свиданіи заставляютъ мое сердце нестись галопомъ. Я прошу, нѣтъ, умоляю о прощеніи! Семейныя дѣла вынуждаютъ меня остаться этимъ вечеромъ дома. Ты спросишь, откуда у меня взялась семья, вѣдь могилы маркизовъ Дешамъ остались во Франціи? Но дѣло въ томъ, что въ Смоленскѣ я обрѣлъ кровнаго родственника. Увы, онъ очень старъ и упрямъ. Дедуля просилъ меня остаться этимъ вечеромъ съ нимъ. Вотъ, кто крадетъ наши минуты любви. Вместо того, чтобы быть у вашихъ ногъ, я буду слушать старческое брюзжаніе.       Вотъ такой печальный анекдотъ мѣшаетъ нашей любви! Но дедуля единственный, кто далъ мнѣ пріютъ на этой землѣ, и я не могу отказать въ его просьбѣ.       Мое сердце разрывается отъ горя. Мнѣ нѣтъ прощенья, но я все же надѣюсь не потерять вашего расположенія.       Имѣвшій несчастье прогнѣвить васъ и заслуживающій всѣхъ небесныхъ каръ, докторъ Дешамъ.       Принадлежность к семье Кривича, которого Жан ласково называл дедулей, накладывала множество обязательств.       Ольга Анваровна поправила вырез платья, чувствуя, как ткань дразнит кожу. Да, предусмотрительность Жана граничила с гениальностью: покупка отдельного дома в центре Смоленска для Святослава Вернидубовича спасла их семейное гнездо от превращения в языческое капище. Иначе дворянское гнездо был бы раздавлено мощью деда Славы, и ей пришлось бы ежеминутно делить воздух с этим древним исполином.       Но в глубине души Ольга знала: жить в вечном ожидании его редкого визита было куда сладостнее. Если бы Кривич обитал в соседней спальне, если бы его засаленная рубаха и шаркающая походка стали будничным фоном, та острая, порочная магия, что искрила между ними, неминуемо бы выветрилась.       А так... каждый его приход был событием. Каждое предчувствие бури за окном, возвещавшее о его дурном настроении, заставляло её кровь пульсировать в ритме древних барабанов. Новизна его грубой ласки, редкость его тяжелого взгляда — именно это поддерживало в ней то невыносимое напряжение, от которого слабели колени.       Вечера у рояля превращались в изысканную литургию порока. Когда сумерки густо заливали Смоленск, Ольга садилась за инструмент, и каскады Шопена наполняли залу, словно брызги шампанского. Она чувствовала взгляд Жана — тяжелый, собственнический, пропитанный французским цинизмом и вечным обожанием. Дешам медленно подходил и замирал у рояля, касаясь лакированного дерева тонкими пальцами. В этот миг он был её Богом, её господином, её нежным мучителем.       Но стоило ей закрыть глаза, отдаваясь мелодии, как пространство за её спиной сгущалось. Воздух становился горячим и терпким, пахнущим грозой и прелой землей курганов. У самой шеи, там, где кожа была особенно тонкой и беззащитной, она чувствовала жаркое, прерывистое дыхание Святослава Вернидубовича.       Ольга вздрагивала, но не прекращала игры. Длинный, влажный, раздвоенный на конце змеиный язык Кривича медленно, с тягучей нежностью скользил по её бледной шее, оставляя за собой дорожку огня. Это было за гранью приличий, за гранью человеческого — чистая, животная ласка первородного зверя.       Кровь графини закипала, превращаясь в расплавленное золото. В такие секунды ей хотелось одним резким движением сорвать с себя шелка, скинуть платье и остаться нагой подобно вакханке.       И лишь властный, пронзительный взгляд мужа останавливал её на самом краю бездны. Жан смотрел на неё через крышку рояля — в его глазах читалось и предупреждение, и скрытая ярость, и обещание того, что произойдет, когда дед Слава наконец покинет их дом. Ольга подчинялась, впиваясь пальцами в клавиши, и Шопен взрывался финальным аккордом, в котором звучало не смирение, а торжество их общей, порочной тайны.              Когда Святослав Вернидубович был чем-то недоволен, он приходил к ним мрачнее тучи, а на улице поднимался ветер, ломая ветви в графском саду. Жан торопливо просил Ольгу пойти прогуляться в город, а сам запирался с Кривичем в своем кабинете.       Ольга Анваровна только делала вид, что послушала мужа, а сама возвращалась стремительной черной тенью и смотрела в оставленную, словно специально для нее, тонкую щелочку двери.       Высшей добродетелью для Древнего упыря была тихая неприметная жизнь, но Жан — этот неисправимый галльский петух — раз за разом осквернял её своими любовными похождениями. Его распутство стало опасным: обманутые мужья, вне себя от ревности, устраивали на доктора настоящие охоты, но Дешам всякий раз выходил сухим из воды, целым и невредимым под градом пуль и ударами стали. Эта неуязвимость колола глаза смертным, а Хранитель Бредихин уже недвусмысленно выражал своё недовольство Бденному приказу. Тайне вампиров грозило разоблачение. — Ах ты, непуть! Пёс блудливый. — рычал старик, — Всех баб перещупал и всё тебе мало. Ну ничо, ничо. Досыта тебя накормлю...       Наказание было скорым и страшным. На бледной коже маркиза, холеной и надушенной, расцветали багровые отметины. Вся шея Дешама была покрыта сетью мелких, рваных следов от древних клыков — шрамов, которые оставались вечным напоминанием о власти деда.       Маркиз, забыв о титулах и французской гордости, падал в ноги Кривичу. Он обнимал его пропахшие кислой овчиной онучи и, пачкаясь в дорожной пыли и захлебываясь от унижения, молил о прощении. Его тело била крупная дрожь, а из горла вырывались не слова, а сдавленные всхлипы раскаяния.       Кривич оборачивался и находил взглядом Ольгу, безмолвно приглашая её испить эту чашу триумфа до дна. В груди графини распускалось мрачное, почти физическое удовлетворение. Это было идеальное возмездие Жану за каждую её слезу и каждую его измену.       Однажды, возвратившись из театра, Ольга еще в холле услышала густой, вибрирующий бас Кривича, за которым последовал сдавленный вопль Жана — звук, перешедший в хрип. Дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и рядом с Ольгой возник Святослав Вернидубович. — Смотри, волочайка, лучше смотри! — прорычал он, хватая её за плечо железными пальцами. — Не вздумай супротив моей воли идти. С даром своим, гипнозом этим змеиным, не шали! Раскидываешь чары направо и налево, как девка мониста. Разоблачат — и костей не соберём.       Ольга даже не подумала отступить. Напротив, она качнулась вперед, вжимаясь кружевами своего парижского платья в его колючую жилетку, и вскинула лицо, вызывающе глядя в потемневшие зрачки Кривича. — Не балуй, девка, — фыркнул Святослав Вернидубович, хватая её за предплечье так, что тонкая ткань платья опасно затрещала. На мгновение его взгляд мазнул по её шее, где над кружевным воротником-стойкой лихорадочно билась жилка. Гнев в его глазах мгновенно смешался с тяжелым, плотным желанием. — Ерохвостка, — бросил он, внезапно разжимая пальцы и возвращаясь к маркизу. — Платье испортил. Опять. — тихо пробормотала Ольга, поправляя разорванный рукав.       Из кабинета Жана раздался звон разбитого хрусталя.