Господа Дешам

«Ешь ананасы,

рябчиков жуй!

День твой

последний

приходит,

буржуй!»

В. Маяковский

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 92 года Графиня Воронцова 14 лет Кривич Святослав Вернидубович 1045 лет Годъ 1904       Лёгкий фаэтон остановился наконец перед двухэтажным каменным домом на Никольской улице города Смоленска. Шёл конец апреля. На небе не было ни единого облачка; весеннее солнце светило вовсю, согревая ярким и радостным светом и мостовую, и свежую, молодую траву, которая уже весело зеленела в щелях между камнями. Всё кругом дышало тою особенною, торопливою негою, с какою всегда оживает русская природа после долгого зимнего сна.       Чувствуя мертвецов, кони шумно всхрапывали, сердито поводя ушами и выпуская из розовых ноздрей густые клубы пара. Жан лично, с тою неторопливой заботливостью, которая обличает человека тонкого порядка, руководил разгрузкой. Он молча указывал костяным набалдашником своей трости точное место в передней и зорко, чуть прищурив глаза, следил за тем, чтобы двое здоровых, неуклюжих парней в холщовых фартуках не задели ненароком дверной косяк. Они с робкой осторожностью вносили в комнаты огромные напольные часы из карельской берёзы с тускло блестевшим латунным маятником и музыкальным боем — главный гостинец, привезенный супругами из самой первопрестольной Москвы для главы их семьи.       Графиня Ольга Воронцова шла следом за мужем своей царственной походкой, бережно, точно спящее дитя, прижимая к груди обитый кожей дорожный кофр. Внутри него, переложенные плотными листами бумаги, покоились новенькие, пахнущие свежим шеллаком граммофонные пластинки с записями Шаляпина и цыганских романсов Вяльцевой. Это был её собственный, скромный сюрприз для деда.       На доме гордо красовалась вывеска «Музыка и время». Под торговлю Святослав Вернидубович отвёл всю пустующую половину нижнего этажа. Там, среди целого леса скрипок и виолончелей, неподвижно спавших на своих подставках, стоял густой, особенный запах канифоли, просушенного дерева и сургуча.       Почётное место в этой мирной зальной комнате занимали массивные рояли лучших европейских и петербургских мастеров: величественный немецкий «Бехштейн», нарядно блестевший лаком «Дидерихс» и строгий, словно нахмуренный инструмент марки «Шрёдер». Но прекраснее всех был, бесспорно, роскошный австрийский «Бёзендорфер» — рояль редкий и баснословно дорогой. В отличие от прочих инструментов, суждённых на продажу, дед тайно приберёг его для Ольги, укрыв от праздных взоров тяжёлым серым сукном в самой глубине комнаты. Он хорошо знал, что его глубокое, бархатное созвучие непременно найдёт отзыв в чутком и гордом сердце графини.       Инструменты поменьше висели по стенам, образуя некий застывший, безмолвный оркестр. Дед сам настраивал каждый из них, безошибочно улавливая своим удивительным слухом малейшую, едва приметную фальшь.       А за неплотно притворённой дверью, в соседней погружённой в полумрак комнате, застыло совсем иное царство. Там, в строгом и торжественном безмолвии, стояли и висели по стенам многочисленные часы, ждавшие своих покупателей.       Вдоль стен вытянулись массивные дубовые футляры напольных немецких регуляторов, похожие на тёмных, безмолвных стражей; на полках чинно теснились изящные каминные часы из благородной бронзы, подёрнутые патиной, и строгие деревянные ящички с кукушками. В этой комнате густо пахло старым маслом, медью и сухим деревом.       Время здесь не бежало, оно словно завязло в полумраке: одни часы давно стояли, замерев стрелками на случайных минутах, другие же едва слышно и ровно тикали, точно переговариваясь в темноте.       Жан заботливо пододвинул стул графине и сам опустился подле неё за чинно сервированный стол. С нескрываемым, тайным удовольствием взирал он на деда, который ради такого случая сменил свой привычный, заношенный армяк на строгий, тёмного сукна сюртук. Начищенные туфли на ногах тысячелетнего патриарха сияли теперь ничуть не хуже, чем новенькая, только вчера установленная вывеска «Музыка и время». — Торговля-то, почитай, бойко идёт, — проговорил дед и даже приосанился, торопливо поправляя свой тугой воротничок.       Жан лишь слегка усмехнулся простодушной наивности смоленских покупателей. Почтенные обыватели, заходившие в лавку, и помыслить не могли, что этот степенный, отменно вежливый старик прячет под тонкими лайковыми перчатками настоящие смертоносные когти василиска.       Ольга Анваровна, весело перехватив нить разговора, принялась в лицах пересказывать самые пикантные московские сплетни, нимало не смущаясь и с удовольствием смакуя подробности столичных интриг. Святослав Вернидубович слушал её с явным удовольствием, то и дело сально и хитро улыбаясь. — Вот они, господа ваши благородные, — прогудел он, — а блудят-то, прости Господи, ничуть не хуже последней дворовой девки с истопником. Жанчик, а ты где ж такую кровь раздобыл? Ух, хмельная! Сладкая, шельма, так в затылок и шибает.       Дело было в том, что перед самым отъездом из дома Жан допьяна напоил своего лакея шампанским «Вдова Клико», а после, уже у дедули, осторожно отворил ему вену, оставив беднягу отдыхать на мягком диване. Теперь хрустальный графин со свежей «красненькой» стоял на столе в ведёрке со льдом.       В самый разгар этой мирной беседы дверь в залу тихонько скрипнула, и захмелевший слуга, сильно пошатываясь, неверными шагами вышел на середину комнаты. Он замер с открытым ртом, внезапно увидев оскаленные клыки всех троих за столом. Жан и Святослав Вернидубович молча переглянулись. — Ты или я? — вполголоса спросил Жан у дедули. — А давайте-ка я, — спокойно и как-то очень просто произнесла графиня.       Она плавно поднялась со своего места и властно поймала растерянный, блуждающий взгляд лакея. Глаза парня тут же замерли и остекленели. — Голубчик, — заговорила она своим напевным, завлекающим голосом, — мы самые обыкновенные люди и просто пьём чай. Ты сейчас же позабудешь всё, что здесь видел.       Парень заторможенно кивнул. Жан удовлетворенно улыбнулся, неторопливо достал из кармана свой пухлый кожаный бумажник и протянул лакею несколько звонких монет. — Вот, возьми, милейший, — проговорил он чистым и уверенным голосом. — Ступай-ка в трактир неподалёку. Вели подать себе добрую порцию мясной селянки, жареной печёнки и сладкого сбитня. Тебе непременно нужно подкрепить свои силы.       Ольга Анваровна вернулась на своё место, поймав восхищённый взгляд деда. — У Константина Сергеевича есть своя система, — проговорила она с лёгкой, торжествующей улыбкой. — Он терпеливо учил меня не изображать, а проживать каждую эмоцию. Только тогда зритель в зале верит артисту. — Верю, Оленька, верю, — добродушно усмехнулся дед, поглядывая на неё своими мудрыми, всё повидавшими глазами. — Комар носа не подточит. Без зацепы ведёшь!       Ближе к полуночи благообразная беседа плавно перетекла в игру в лото, а затем — в фривольные шарады, столь любимые тогдашней богемой. Святослав Вернидубович не пробовал пьяной крови уже несколько столетий. Вслед за шампанским на стол подали тяжёлое бордо. Жан вызвал кучера, и вскоре хрустальный графин был снова полон доверху. Вампиры неспешно продегустировали напиток, и вечер сделался ещё веселее. В ход пошёл даже любимый дубовый гроб деда, служивший ему в этом доме ложем.       Задания становились всё более смелыми. Ольга Анваровна с удивительным искусством изображала гибкую русалку, для чего ей пришлось лишиться своего платья. Жан-Клод тоже остался без брюк и весьма достоверно отыгрывал нетрезвого фавна. — Дедуль, у тебя верёвка есть? — озабоченно спросил Жан, хлопоча вокруг Ольги.       Графиня лежала на холодной крышке дубового гроба, раскинувшись с какой-то особенной, ленивой грацией. На ней уже не осталось ни платья, ни тугого корсета — лишь тонкие кружевные панталоны да шелковые чёрные чулки на плотных подвязках выгодно оттеняли белизну её бёдер. Её совершенная, высокая грудь была полностью обнажена, и в полумраке комнаты казалась изваянной из тончайшего мрамора.       Вид этой царственной, запретной наготы заставлял кровь мужчин бежать быстрее, но оба они — и тысячелетний Святослав Вернидубович, и Жан-Клод — держали себя в руках с поразительным упорством. Они старательно разыгрывали свои роли, делая вид, будто исполнены лишь заботы о правильной постановке «живой картины». Однако эта напускная невозмутимость была лишь тонкой ширмой.       Ольга Анваровна закатила глаза от нетерпения: — Я же сказала, что могу лежать совершенно неподвижно. Сколько ещё вас ждать? — капризно воскликнула она, и её грудь взволнованно колыхнулась. — Нет, не можешь, — со вздохом произнес Жан. Пытаясь скрыть дрожь в пальцах, он отправился в соседнюю комнату за пеньковой верёвкой.       Кривич задумчиво потёр рукою лоб. Его взгляд, обычно столь мудрый и спокойный, теперь то и дело жадно задерживался на крутых изгибах женского тела. Он медленно подошёл ближе и как бы невзначай, поправляя её положение на гробе, коснулся горячей ладонью её обнажённого бока. Ольга Анваровна не вздрогнула, а лишь тихо, гортанно рассмеялась — её смех был полон дикого, пьянящего торжества, точно у настоящей ведьмы на шабаше. Ей безумно нравилась эта игра и их затаённая, едва сдерживаемая мужская страсть.       Вскоре вернулся Жан. Он соединил лодыжки графини вместе и принялся бережно связывать их. При этом он то и дело медлил, задевая пальцами нежную кожу над кружевом чулок, и Ольга Анваровна чувствовала его горячее, прерывистое дыхание. — Вот теперь хорошо. Настоящая русалка, — хрипловато произнес он, любуясь своей работой и стараясь не смотреть выше её бёдер.       Тут в залу вернулся дед, неся в руках тяжёлые стальные цепи. — Вот, Жанчик, как у Александра Сергеевича — «русалка на ветвях сидит». А на дубе златая цепь. Сейчас я её прилажу.       Кривич стал медленно опутывать гроб цепью. Каждый раз, когда холодный металл как бы «случайно» ложился на её горячую грудь или обвивал обнажённый живот, Ольга вздрагивала и весело, дразняще смеялась. Дед задерживал пальцы на её теле чуть дольше, чем того требовало дело, но продолжал сосредоточенно хмурить брови, изображая строгого режиссёра.       Жан расположился возле своей русалки и стал дразнящими, круговыми движениями ласкать её грудь, пока соски не затвердели от прихлынувшей крови. Прикрепив на них изящные клипсы, он добился от неё глубокого, убедительного стона. Стеснённый путами «хвост» графини резко дернулся от этой сладкой муки и чуть не повалил на пол стоящий рядом цветочный горшок.       Ольга видела своё отражение в зеркале, висевшем на противоположной стене. Она любовалась этою картиной: связанная, полуобнажённая, отданная во власть двух сильных мужчин. — Это... весьма убедительно, — милостиво выдохнула она, оценив результат своим затуманенным страстью взглядом. — Снимайте меня теперь отсюда.       Вся компания переместилась в залу с огромной, пышной кроватью. Из резной шкатулки Ольга Анваровна ловко вытянула очередную записку с новым заданием: им следовало изобразить живую картину «Амур развязывает пояс Венеры».       Жан-Клод, тихонько посмеиваясь, отошёл к граммофону, чтобы поставить новую пластинку с записью Шаляпина. Когда игла с тихим шипением поползла по дорожке и Дешам обернулся, его взору предстала весьма неожиданная, дразнящая сцена. Терпение бессмертных мужчин окончательно истощилось. Пояс Венеры был не просто развязан Святославом Вернидубовичем — он уже валялся на полу вместе с прочими одеждами, а древний патриарх, позабыв о всяком созерцании, страстно и жадно целовал раскинувшуюся на мягкой перине Ольгу.       Она торжествовала. Её тонкий расчёт оправдался: она слишком хорошо знала, что рано или поздно их напускная строгость падёт перед её чарами. Графиня чувствовала себя безмерно любимой, желанной и невероятно важной в этом странном, порочном союзе. — Этого, кажется, вовсе не было на картине, — с тонким сарказмом заметил Жан-Клод. — Jean, va te faire foutre! — глухо простонала Ольга Анваровна, не размыкая своих страстных объятий и отправляя мужа куда подальше на его родном языке. — Хорошо, — Жан-Клод очаровательно улыбнулся и принялся неторопливо расстегивать пуговицы на груди.                   Воспользовавшись двусмысленным французским ругательством, он без лишних раздумий принял её вызов. Пока Кривич продолжал увлечённо целовать её уста, Жан-Клод бесшумно подошёл к Ольге сзади.       Жан игриво пощекотал нежную, шелковистую кожу на бёдрах Ольги кончиками своих усов. Она, тихонько смеясь, попыталась оттолкнуть его рукою, но Жан властно обнял её, не выпуская. Через несколько коротких мгновений она уже совсем покорилась этой сладкой, пьянящей неге, которая доставляла неописуемое, глубокое наслаждение всем троим. — Господа, это какое-то безумство, — едва слышно прошептала графиня и сладко зажмуривала глаза, раскинувшись на пышных перинах.             Трапеза страсти была в самом разгаре, и воля её окончательно растворилась в этой сладкой неге. Пока один из мужчин жадно и глубоко целовал её приоткрытые уста, упиваясь их вкусом, другой бережно взял её тонкую руку. Он принялся неторопливо целовать её пальцы один за другим, а затем медленно повёл эту дорожку из горячих поцелуев выше по предплечью, поднимаясь к самой груди. Тогда первый любовник нехотя оторвался от её губ и скользнул поцелуями вниз, к шелковистым изгибам её бёдер. Ольга Анваровна вновь выгнулась всем телом, извиваясь от необоримой страсти. На мгновение она приоткрыла веки: перед её взором, дразня и воспламеняя воображение, предстало лицо её любимого, нетрезвого фавна — маркиза Жана. Но стоило ей моргнуть, как видение сменилось, и вот уже совсем близко, глядя на неё горящим взором, оказался древний патриарх.       Мужчины неторопливо сменяли друг друга в этом безумном, бесконечном танце. Голова графини кружилась. Она снова бессильно закрыла глаза, окончательно теряя связь с реальностью. В этом пьянящем полумраке она уже не понимала, чьи именно пальцы так властно и нежно ласкают её трепетную грудь, и чьё искусное, горячее прикосновение находит ту самую потаённую, крошечную жемчужину в самом сокровенном гроте её наслаждений. Всё слилось в один сплошной, нестерпимо прекрасный и порочный поток.       Ольга Анваровна почувствовала голод и обнажила клыки. Святослав Вернидубович без лишних слов приложил её уста к собственной руке. Испив этой древней, горячей и густой крови своего патриарха, графиня почувствовала, как её сознание окончательно поплыло, унося её в сладостное беспамятство.       Когда она снова открыла глаза, то с удивлением обнаружила себя лежащей в ванне. Тёплая вода была сплошь усыпана благоухающими лепестками алых роз. Бесстыдное ночное безумство, однако ж, на этом вовсе не окончилось. Едва Ольга Анваровна успела оправиться от своего томного забытья, как её снова захватил этот пьянящий, необоримый вихрь.       Ольга искренне не понимала, откуда только берутся силы у её мужчин. Дед, казалось, вовсе не нуждался в отдыхе: тысячелетний старик выглядел на диво бодрым, собранным и орудовал с юношеской сноровкой. Жан-Клод за время этой долгой ночи заметно проголодался. Глаза француза потемнели, дыхание стало прерывистым, и он, поддавшись своей хищной природе, наконец выпустил острые, блеснувшие в полумраке клыки. — Слава, я пить хочу, — капризно потребовала Ольга, когда Жан наконец оставил её в покое.       Кривич взял со стола бокал и плеснул туда из хрустального графина, но недовольно поморщился: — Тьфу ты, свернулась. — Я воды принесу, — поспешно вызвался Жан и вскоре вернулся со стаканом чистой воды.       Когда Ольга Анваровна утолила жажду, Кривич заговорщицки подмигнул французу: — Жанчик, подь сюды.       Мужчины торопливо оделись и скрылись за дверью, выскочив на ночную смоленскую улицу. Ольга тем временем поднялась с постели и прошла в ванную комнату. Она умылась, тщетно пытаясь согнать с лица яркий, чрезмерный румянец, и бережно смыла с тела все следы этой бурной ночной забавы. Наконец, оправив свой туалет и приведя себя в должный порядок, графиня вернулась в комнату и поставила греться самовар.       Вскоре вернулся Жан в сопровождении какого-то глуповато ухмыляющегося мужичка, а следом и Святослав Вернидубович привёл подвыпившего толстяка в форменной фуражке. Отворив по очереди вены своим ночным гостям, бессмертные супруги и патриарх с явным удовольствием подкрепили свои силы. За окном в это время уже низко висела огромная, точно налитая медью луна. — Будет вам выговор от Хранителей, Святослав Вернидубович, — с лёгкой улыбкой заметила Ольга Анваровна, поправляя перед зеркалом свою причёску. — Всё это прекрасно, господа, но мне решительно необходимо утром быть в госпитале. Назначены плановые операции и обход больных, — напомнил Жан-Клод, озабоченно поглядывая на свои карманные часы. — Ваше сиятельство, не желаете ли отправиться со мной домой?       Ольга лишь неопределённо пожала плечами, а Кривич коротко качнул головой. — Жанчик, ступай себе с богом, — прогудел он. — А мы ещё чайку попьём. Про Москву поговорим. — Дедуля, а торговля как же? — усмехнулся Жан. — Магазин ведь открывать надобно.       Дед молча махнул рукою и достал из-под прилавка табличку с крупными буквами: «УЧЁТЪ».       Жан, покидая особняк через задний двор, лишь тихо покачал головой. Он слишком хорошо знал, какого рода «учёт» собрались проводить в запертом магазине этот древний, хитрый старик и лучшая ученица Станиславского. — Ну и что это было, душа моя?       Жан тяжело привалился к спинке кушетки на закрытой веранде, изнемогая после бесконечного и трудного рабочего дня в госпитале.       Графиня сидела в глубоком плетёном кресле с чашкою чая в руках и отрешённо смотрела на бушующую за окнами непогоду. Наступил следующий день, и весна точно спряталась: пригоршни мокрого, тяжёлого снега с силой стучали в стёкла, превращая этот вечер в настоящее зимнее ненастье. — Дедуля подарил мне рояль, — спокойно ответила она. — Я уже отыскала хорошего настройщика и условилась с ним на завтрашнее утро. — Условилась? — с невольным сомнением и лёгкою тревогою переспросил Жан. — Перестань вечно осторожничать, мой друг. Сам патриарх нашего семейства оценил мои достоинства весьма высоко, — начала было Ольга Анваровна с присущей ей гордой самоуверенностью. — Сказать ли тебе, что именно он оценил? — грустно покачал головою Жан. — Поверь мне, Оля, всё это ни к чему доброму не приведёт.       Лицо Жана приняло своё обычное, меланхолическое выражение. — Ты просто ревнуешь, мой друг, — холодно заметила Ольга. — У тебя ведь нет такой способности, Жан. — Чему ты радуешься, я решительно не понимаю, — печально произнёс он, понимая, что его хрупкая лилия, нежный ангел исчезает навсегда. — Одурманиваешь людей, отнимаешь чужую волю... Ты становишься точь-в-точь как дед. Это самое настоящее колдовство. Язычество. Морок... — Я никогда об этом прежде не думала. Быть может, и колдовство, — равнодушно пожала плечами графиня. — Я просто живу так, как мне хочется. И ты мне в этом не помешаешь.       Жан слабо, с затаённой грустью улыбнулся: — А Хранитель? Что скажет он? — Он не так уж и дорого нам обходится. Ты просто совсем разучился жить, Жан. Прекрати терзаться, твоя война проиграна в 1812-м и ты теперь в стане победителей. Подойди же... Поцелуй меня.       Жан резко поднялся с кушетки, оставив её страстный призыв без всякого ответа, и быстрыми шагами вышел во внутренние покои дома. — Куда же ты? — с удивлением окликнула его Ольга. — Мне необходимо произвести один опыт, — глухо отозвался Жан и плотно запер за собою дверь своего кабинета.       На другой день в доме господ Дешам давался многолюдный музыкальный раут, и Ольга Анваровна с сияющей, обворожительной улыбкой встречала съезжавшихся гостей, грациозно сидя за клавишами новенького, безупречно настроенного рояля «Бёзендорфер».