Господа Дешам

Куда они бросили тело твое? В люк? Где расстреливали? В подвале? Слышал ли ты звук Выстрела? Нет, едва ли. Выстрел в затылок милосерд: Вдребезги память. Вспомнил ли ты тот рассвет? Нет. Торопился падать. Л. Чуковская. «Рассвет»

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 106 лет Графиня Воронцова 28 лет Кривич Святослав Вернидубович 1059 лет 1918 г.       Возвращаться в Смоленск было смертельно трудно. Жан чувствовал, как свинцом наливаются ноги; даже вампирская выносливость не помогала сократить версты, отделявшие его от места, где древний старик отнял у француза жизнь и подарил вечность.       Поезда ходили забитые людьми. На доктора в его старой офицерской шинели с сорванными погонами смотрели косо. Несколько раз Жану даже пришлось «прикусить» чересчур бдительного красноармейца, заподозрившего в нем шпиона. Дешам запомнил его серую папаху и юношеский пушок на щеках. Кровь была со вкусом близкой смерти — тиф свирепствовал повсюду. Вампир не умер, но лихорадка изрядно его потрепала.       Однажды, приняв Жана за труп (возможно, он и в самом деле ненадолго умер, а после снова возродился), его сняли с поезда. Остаток пути маркиз проделал пешком. Эти места были знакомы ему еще с 1812 года, когда он, талантливый хирург маркиз Дешам, шел здесь в составе Великой армии.       Добравшись до границы Смоленской губернии, Жан-Клод поспешил к своей усадьбе. Сад стоял, как и прежде. Обгоревшие деревья вокруг дома спилили, а в готических окнах снова горел свет.       В памяти вспыхнул пожар семнадцатого года. Подученные Хранителями крестьяне пошли разорять имение и подожгли дом. Тогда Жан едва успел вынести Ольгу из огня.       Глядя на целые стены и уютный свет в окнах, которые он считал потерянными, француз ощутил, как внутри закипает первобытная горечь. Взвыв от ярости, он сбросил шинель и обратился. Чешуйчатый хвост василиска с силой бил по холодной земле. Как же всё это невыносимо... Лучше бы он погиб тогда в медицинской палатке, не дождавшись Кривича. А теперь — какой толк звать смерть?       После отравления газами в Первую мировую, у Жана начались эти приступы. То тоска подкатывала к горлу и слезы лились по пустякам, а то хотелось всё уничтожить, разорвать и не было спасения от душившей его ярости.       Дешам принял человеческий облик, прикрыл шинелью разодранную одежду, и подкрался ближе. Особняк отмыли от сажи и, судя по всему, заселили пролетариями. Рядом с входной дверью красовалась табличка «Детский санаторий». Флигель, в котором раньше жила прислуга, тоже не избежал печальной участи. Оба этажа теперь занимали коммунальные квартиры. — Товарищ, посторонним запрещено находиться на территории!       Тип в стеганой фуфайке с ружьем на плече вызвал у маркиза лишь горькую усмешку. Прикусив сторожа, Жан почувствовал, что тот лишь на вид крепкий, и почти сразу отпустил. Насытиться вдоволь не удалось, но убивать Дешам не хотел. И дело было вовсе не в «Договоре». Несмотря на жажду и облик чудовища, в нём всё еще жил врач.       На прощание еще раз скользнув взглядом по родовому гнезду, француз поспешил прочь. В небе ухнул филин, зашумел лес — Смоленская земля приветствовала возвращение своего вечного доктора.       Следующим адресом был двухэтажный дом в центре города. Интересно, когда рухнет это очередное пристанище? Всему ведь приходит конец. Жан помнил и сырые землянки, и крестьянские избы, и тесные квартиры. За сто лет он изучил Смоленск вдоль и поперек, успев побывать здесь и слугой, и барином, но неизменно оставаясь тем, кто врачует чужие раны.       Жан остановился у старенькой двери с разноцветным стеклом. Вывеска «Музыка и время» заметно выцвела, но смотрелась довольно бодро. Когда-то у дедули отбоя не было от любителей пластинок. Каких только записей не было в коллекции Древнего вампира. И романсы, и русские народные песни, и оперные арии. Воспоминания кольнули в сердце словно тупая заноза. Жан сделал несколько глубоких вздохов и решительно позвонил. Послышалось знакомое шарканье Кривича. — Кого там нелегкая принесла на ночь глядя? — Здравствуй, дедуля…       Жан по своей старой французской привычке чмокнул Кривича в щеку и сконфуженно замолчал. Смотрел Святослав Вернидубович совсем неласково. — Заходи, коль пришел.       Дед пошел вглубь квартиры по узкому коридору. Жан замер в дверях гостиной, озираясь. Его поразило то, чего он не увидел: в огромной квартире не было ни перегородок из фанеры, ни штабелей дров в углах, ни развешанного в коридоре застиранного белья. Раньше-то понятно — Кривич жил один, оберегая свой покой. Но сейчас, когда в Смоленске каждый свободный метр «уплотняли» под нужды пролетариата, такая пустота казалась почти мистической. — Дедуль, а как же «мир хижинам, война дворцам».… — Жан неопределенно обвел рукой пространство. — Неужто не подселили никого?       Кривич обернулся, зыркнул из-под кустистых бровей и усмехнулся: — Пытались. И комиссары заходили, и матросики с мандатами. Да только, Жанчик, у меня в прихожей аккурат над порогом заговорено. Кто с дурными мыслями об «уплотнении» заходит — тот через минуту забывает, зачем пришел. А кто шибко ретивый — у того в животе так крутить начинает, что бегом бегут, крестясь на ходу.       Дед прошел к столу и с грохотом поставил на него пузатый самовар. — Только ты не обольщайся. Это пока я тут порядок держу, — Кривич посмотрел поверх очков, и взгляд его стал свинцовым. — Мир-то старый рухнул, Жанчик. Теперь всё иначе будет. И нам с тобой в этом «новом мире» ох как непросто придется, ежели гонор свой не поубавишь. Помнишь небось, как оно бывает, когда мужики господ на вилы поднимают? А, мусью?       Жан опустился на стул, чувствуя, как привычный мир окончательно ускользает сквозь пальцы. Он понимал: то, что дед сохранил этот оазис тишины — лишь временная передышка перед бурей. — И рад бы забыть, — глухо отозвался Жан. — Так ты, стало быть, совсем один остался? Помощники твои в эмиграции? — в голосе Дешама промелькнула отчаянная надежда.       Если Хранитель вместе с наследником покинул Смоленск, то революцию еще можно было пережить. Хотя, как помнил Жан, всё это всегда было бесконечно противно и утомительно. Французская «Марсельеза» оставила в его памяти такой же неизгладимый след, как и раскаленное масло, которое Хранители когда-то обрушили на голову новообращенного вампира. — На месте они. Без них никак нельзя, — буркнул старик, возвращаясь к газете. — Бредихин расстарался. Признали дом аварийным, под снос. Так что меня тут по документам и быть не должно. Чистое место. — «Мертвые души», — горько усмехнулся Дешам. — Как это по-русски...       Кривич пригладил седые вихры и грузно опустился в кресло-качалку — то самое, что Жан с Ольгой подарили ему на Рождество тринадцатого года. Выглядел Святослав Вернидубович на диво хорошо, смотрел бодро, словно и не было за спиной беспощадного семнадцатого. Не обращая на Жана больше никакого внимания, старик развернул помятую газету и поправил на носу очки. — А второй этаж всё же заселен, — попытался завязать подобие светского разговора француз. — Да надо же людям где-где то ютиться. Они меня не трогают, и я их не беспокою. Живем в мире и согласии, — дед перелистнул страницу, не поднимая глаз. — Значит, на прокорм Хранители жильцов оставили? Чем же ты им так угодил, дед?       Кривич наконец отложил газету и посмотрел на Жана поверх очков — строго, с прищуром. — А вот не надо было бегать. Наскитался по миру, Жанчик? В толк не возьму: чего ты к дедушке-то вернулся? Ваши-то, контрики, все уж в Париж расчудесный лыжи навострили.       Жан посмотрел затравленно. «Контрик», «бывший», «недобиток» — эти слова маркизу Дешаму за последний год врезались в память похлеще латыни. Быстро же дед освоил новый лексикон, быстро привык к этой власти. — Мы с Ольгой скоро уедем, — Жан гордо расправил плечи, демонстрируя офицерскую выправку. Она вернулась, стоило Дешаму надеть погоны, и в глазах засиял прежний огонь, который ни Кривич, ни Хранители так и не смогли вытравить из маркиза, — Вот только найду её сиятельство, и секунды здесь не задержусь. — А чего её искать? — Кривич даже не поднял взгляда от газеты. — В Москве шлёндра твоя. Чай, одна не скучала. — Как в Москве? У Генриха? — Жан бессильно опустился на стул.       Перед глазами всплыли ночи в их имении, когда границы между создателем и любовником стирались. Жан помнил, как Ольга прижималась к деду, шептала ему в самое ухо: «Слава... Славочка...», и суровый, древний старик таял, позволяя ей почти всё.       Ольга не зря брала уроки у Станиславского. Она играла на чувствах так точно и артистично, что знание её приемов не спасало. Жан видел её насквозь, дед — тем более, но сердцу не прикажешь. Они оба были добровольными заложниками этой женщины.       Маркиз вспомнил, как еще недавно, до войны, они всей семьей выбирались в театр. Кривич, нацепив парадный сюртук, всегда сидел в первом ряду на премьерах Ольги. Древний вампир, чей взгляд заставлял замирать сердца врагов, преображался, глядя на сцену. Он задаривал её редкими драгоценностями и охапками цветов. Для него она была живым воплощением красоты и могущества его семьи, которую он поклялся оберегать. А она… — Да не блажи, живёхонька она. Этой стрыге ничего не делается... — дед досадливо крякнул, и в его глазах полыхнула застарелая обида. — Распушила хвост и укатила. Всё она рвется упорхнуть, к Калите на поклон ездила. Осрамила деда! Перед кем на коленях ползала? Перед этим щенком московским?       Жан промолчал. Теперь ярость Кривича была ему понятна до боли. Ольга растоптала всё: и годы венчанного брака с Жаном, и ту любовь, которой её окружал Святослав. Он признал Ольгу своей, а она предпочла «московские перспективы» смоленскому покою. — Ты специально её отпустил? — тихо спросил француз. — Да на што она тебе теперь? Актёрка... — дед ожесточённо пожевал губами. — Заживём по-старому. Ты да я, да мы с тобой. Всё одно от неё тебе толку не будет. Предала она нас, Жанчик. Поползла защиту искать там, где поновее... А я ведь просил её Хранителю помочь. Тогда бы и дома зажили спокойно. Аль забыл, для чего тебя, вражину, жить оставили? — Так я сто лет... Верой и правдой, — побледнел Жан, и голос его предательски дрогнул. — Разве мало?! Что же мне, дед, снова в землянке жить, как в двенадцатом году?! Я ведь был в имении... Там теперь «товарищи» живут, набились в комнаты, словно муравьи в развороченный муравейник!       Дешам с отчаянной надеждой посмотрел на старика. Но тот лишь равнодушно пожал плечами, поправляя очки. — Всех господ прогнали, Жанчик, — отрезал Кривич. — Смирись. Домик ваш теперь народный, по документам числится, так что назад его не воротишь. Кончилось ваше время. — Ну, власть эта скоро сменится! — ожесточённо выплюнул Дешам, сжимая кулаки до белизны в костяшках. — И дом мы с её сиятельством вернём. А пока — мы с твоего позволения уедем за границу. — О как! Далеко собрался? — удивился дед, — К немцам или бусурманам? Всё одно, и там, и там нелюди. В старину говаривали, что с песьими головами ходят. Да тебе, лягушатнику, не привыкать.       В дверь постучали и Кривич резво похромал по коридору открывать. Жан услышал топот сапог и лебезящий голос деда. Никак Бредихин пожаловал. Какой уже по счету?        Доктор Дешам давно перестал считать потомков этого подлого рода. В каждом жесте этого человека он видел тень того, первого Хранителя, что лишил его прав и имени и в наказание за побег приказал вылить на голову кипящее масло. Он помнил, как французских пленных отпускали домой, к семьям, в Париж... А его, доктора Дешама, навсегда оставили в этой холодной стране. — Святослав Вернидубович, а я к вам — раздался высокий мужской голос, — Товарищи из Москвы звонили, сказали, что больше от вас никаких подарков принимать не намерены, а требуют забрать Ольгу Анваровну. Никакой управы на графиню нет. Намекнули, что могут и сами ликвидировать. — Ишь ты, сами, — вскинулся дед, — чай она смоленская. Только нам решать. Вон и обративший ее воротился. Пущай теперь дохтур за своей кралей следит.       Хранитель резво скользнул взглядом по Жану, который до этого таился в тени, а теперь вышел на свет. — Месье маркиз, — Петр Бредихин поправил портупею, чувствуя холодный взгляд вампира. — Ваше превосходительство, — Жан чуть склонил голову, и в этом жесте было больше презрения, чем почтения. — Какими судьбами? Неужели в Смоленске кончились врачи, раз вы вспомнили о своем старом хирурге?       Кривич на кухне загремел самоваром, нарочито громко, словно стараясь заглушить этот разговор. Он знал: Жан ничего не забыл и не простил старых обид.       Жан с холодным прищуром взирал на поскрипывающие сапоги и новенькую кожаную куртку Петра Бредихина. — А Святослав Вернидубович баял, что вы изволили-таки вернуться на родину, — с приторной, липкой улыбкой заговорил Хранитель. — Сбежал, мол, француз, и скатертью дорога. А я вот не верил. Куда же вам без её сиятельства? Куда иголка, туда и ниточка.. — После всего, что произошло в моём имении, я не считаю себя обязанным перед вами отчитываться. И лучше не испытывайте моё терпение, милостивый государь. Или, pardon, товарищ? — пугающе вежливо произнёс Жан, глядя в глаза Бредихину.       На руках доктора медленно вытянулись когти — не хуже дедовых. Острые, как бритва, стального цвета, заматеревшие за сотню лет и пропитавшиеся кровью, пролитой на полях сражений, — это были славные вампирские когти, делавшие честь каждому потомку василиска. В тусклом свете лампы они хищно блеснули, напоминая о том, что перед Хранителем сидит древний зверь.       Бредихин испуганно сглотнул и воровато оглянулся на дверь, ища поддержки у деда. — Вы мне тут... оставьте свои замашки! — сорвался он на фальцет. — Из Парижа вернулись, чтобы пролетариат угнетать? Не выйдет, господин Дешам! Время ваше вышло! — Да что вы, товарищ комиссар... За вашим рвением мне всё равно не угнаться, — Жан по-хозяйски опустился на стул и вытянул длинные ноги, скрестив их в лодыжках.       Он небрежно спрятал когти и оперся щекой на пальцы, разглядывая собеседника как любопытный анатомический препарат. — Сильно же вас жизнь потрепала, Петенька. А ведь я помню, как вы в кружевной матроске гуляли по бульвару... Неужто и французский язык совсем забыли?       Бредихин достал из кармана папиросу и, покосившись на вернувшегося с чашками деда, смял её в кулаке. — Революция открыла народу путь к счастью, — заговорил он тоном заправского агитатора. — Я «попутчик» советской власти, а своё прошлое считаю постыдным. И вам, маркиз, не советую им бравировать. Вы теперь «бывший», контрреволюционный элемент. — Ну да, ну да, — покивал Жан с едкой усмешкой. — Знакомо. Жаль, что у вас нет красного фригийского колпака. Вам бы он очень пошел, Петр Семенович. Под цвет новой куртки.       Кривич встал за спиной Жана и тяжело положил ладонь ему на плечо, словно пригвождая к стулу. — А вот и ладненько, вот и хорошо. Никто народ обижать не дозволит, ты, Пётр Семёныч, и не сумлевайся. И Ольку пусть обратно из Москвы гонят, — миролюбиво прогудел дед. — Мы уж тут сами, одной семьей...       Бредихин резко вскочил, направляясь к выходу. — А как же чайку попить? — притворно расстроился старик. — О возвращении белогвардейца будет доложено в самое ближайшее время, — отчеканил Хранитель, уже стоя в дверях. — Неужто донос поспешили строчить? — запальчиво бросил ему в спину маркиз Дешам. — Долг каждого честного гражданина — сообщать органам о появлении подозрительных субъектов! — фальцетом выкрикнул Бредихин. — Может, вы и вовсе шпион? — Всю Россию в шпионы записали! Брат на брата пошёл... — Жан рванулся было с места, но рука деда держала мёртво. — Власть у них «народная»! Да если бы вы по тылам не отсиживались, мы бы эту сволочь краснопузую в два счета прогнали. Из-за таких, как ваша семейка, мужики и поднялись! — Нишкни, Жанчик! — вцепился Кривич в локоть француза.       Входная дверь с грохотом захлопнулась. Снаружи раздался торопливый, неритмичный топот — Бредихин почти бежал прочь от этого дома. Звук шагов быстро растаял в сыром воздухе улицы, и в квартире воцарилась тяжелая, звенящая тишина.       Кривич медленно разжал пальцы на плече Жана и тяжело вздохнул. — И зачем ты ему опять помогаешь, дед? — Порядок нужëн. Много ты понимаешь. Энтого со свету сживут, московиты кого похуже назначат. А я чужинов в Смоленске не потерплю.       Жан помолчал, задумчиво разглядывая свои руки, на которых только что хищно блестели когти. Гнев постепенно уступал место тяжелой усталости. — За Ольгу Анваровну спасибо тебе... что сберёг, — тихо произнес он. — Дурная она, взбалмошная, но ведь наша кровь... Прости, дед, если зря тебя обидел. — «Не знал, не ведал»... — ворчливо передразнил Кривич, пристраивая чашки на столе. — Ты разберись сначала, француз, а потом уж и кидайся на хорошего человека. Вот за что ты на Хранителя-то нашего так набросился? Чем тебе Петенька не угодил? — Это Петька-пьяница — хороший?! — снова взвился Дешам. — Да он же весь в Семена Витальевича, аспида, пошёл! Яблоко от яблони... — Руси есть веселье пити, — философски отозвался Кривич. — Мы вот «красненькую» цедим, а людва горькую хлещет. А всё одно — сам видел: Петр Семенович ходит, хлопочет. В Москве-то вон оборотни жируют... Мне не веришь — спроси у борова своего, как ему там живется.       Дешам достал сигарету и закурил, выпуская густой дым под низкий потолок. — Бардак кругом. Скоро должен прийти русский Бонапарт, он вернёт прежний порядок. Помяни моё слово.       Дед посмотрел на Жана, щурясь и стараясь понять: не шутит ли француз? — Нам, упырям, всё одно, Жанчик. Ты сам подумай: сколько мы царей на тот свет проводили? Поди, и не считал уже?       Жан мотнул головой. Дед Святослав соловьем разливался, неужели и впрямь соскучился? Жить одной семьёй, как раньше? Благодарю покорно. Может ещё прикажет снова землянку в лесу вырыть? Нам же, упырям, всё равно. — И правильно, нечего их считать, — продолжил древний вампир, — Власть у людвы все время меняется, на то и людва. Живет быстро, как блоха скачет, торопится все поспеть. Нам от этих однодневок никакого толку. Это вон, пусть Бредихин свои выгоды ищет. Ему при этой власти жить, он другой может и не увидит, лапти за печку отбросит. — Вот увидишь, сбросят большевиков, — насупился Жан, не в силах принять безразличие деда к гибели империи.       Кривич коротко вздохнул и привычно ссутулился, пряча под старым зипуном мощный разворот плеч. Его напускная хромота была лишь ширмой для людских глаз, и француз знал, какая первобытная мощь скрывается в этом замершем теле. — Ну так рано или поздно — оно конечно... Помню я: были князья, а потом Калита пришел. То ляхи тут заправляли, а до ляхов — Литва. А может, и после, запамятовал совсем, — дед мастерски изобразил старческую забывчивость. — Помню только: продал Смоленск князь московитский, а потом обратно отбил. Много тогда людвы полегло... То царевич Дмитрий шел с войском, то хранцузы накинулись. Ох и надоела мне вся эта круговерть. Подписал я «Договор» с Хранителями — и стоит он испокон веков. Нам другой власти не надобно. Ты запомни, Жанчик: Бредихины — наша власть. Они нас берегут, а мы им должны подчиняться. Чтобы, значит, всё по закону было. — Закон для кого, дед? — горько усмехнулся вампир. — Для нас или для людвы ненасытной? В Москве уже давно голов не рубят, времена другие. — Зато чего похуже делают, — проворчал Кривич, и в его голосе на миг прорезалась сталь, не имеющая ничего общего с дряхлостью. — Так мир меняется! — Дешам подался вперед. — Ты уж извини, но Хранителей твоих давно пора отправить на свалку истории. — Где это ты понабрался словей-то таких? — дед подозрительно прищурился, мгновенно сбросив маску простака. — А это твоя «новая власть» так говорит. У них и научился. — Им виднее, — буркнул старик, снова принимая вид ворчливого домоседа. — Я политикой не интересуюсь. И ты, французик, шпионить мне тут не вздумай! Живо тебя Бредихину сдам, и глазом не моргну. — Другого я от тебя и не ожидал, — холодно отозвался Дешам, отворачиваясь к окну.       Жан скрылся в спальне и мгновенно провалился в тяжелое, свинцовое забытье. Проснулся он от знакомого, тяжелого аромата духов Ольги. Открыл глаза и в полумраке увидел её лицо. — Почему ты не уехал в Париж? — без предисловий спросила она. — Я думала, ты пришлешь мне вызов.       Жан постарался сфокусировать взгляд, все двоилось. Слишком мало времени прошло с тех пор, как его, изломанного газовой атакой, мобилизовали в Белую армию, а затем бросили в крымскую мясорубку. Сражения, отступления, «грязная» кровь тифозных больных — всё это высасывало силы. Вампирская регенерация буксовала, отравленная человеческой заразой. — Какой вызов? — прохрипел он, поднимаясь с кровати.       Комната пошатнулась и пол поплыл под ногами. Доктор схватился за спинку кровати, боясь, чтобы графиня не заметила его слабости. Но её сиятельство была слишком занята собой. — Ты мой муж. И ты иностранец, — процедила Ольга Анваровна.       Жан сразу всё понял. Значит граница закрыта. Ладно он, французский пленный, хоть триста лет пройдёт, московиты будут его ненавидеть. Но графиня из верхушки русской знати, раньше ей многое сходило с рук. Да только кончилось то время. Сменилась власть. Если даже графине Воронцовой не удалось уехать, рассчитывать на снисхождение не стоит.       Жан вспомнил подвал Бредихиных, мольбы не помогут. Всё тело прошиб холодный пот. — Ольга, это пустая надежда. На нас не распространяются людские законы.       Графиня изумленно смотрела на мужа, внезапно покрывшегося испариной. — Что с тобой, Жан? — подозрительно прищурилась она, но в её голосе за привычной резкостью проскользнула надломленность.       Графиня выглядела безупречно, но Жан, как врач, видел серую тень усталости в углах её губ. Пока он глотал хлор в окопах и пил зараженную кровь в Крыму, Ольга выживала здесь, в самом пекле перемен. Гипноз помогал ей казаться «своей» среди комиссаров и оставаться живой в буре Гражданской войны. Но за каждое внушение, за каждую роль «сочувствующей пролетариату» она платила жизненной силой. Она была истощена не меньше него. — Сейчас пройдет... Ты устала с дороги? — Наконец-то ты спросил! — фыркнула она, и этот вскрик был почти истерическим. — Нет, не устала. Я ведь вампир. И ты тоже.       Жан оторвал руку от спинки кровати и, покачиваясь, сделал несколько шагов к гардеробу. Ему нужно было смыть с себя этот липкий, ядовитый пот. Спрятавшись за дверцей, Дешам сорвал сырую холщовую косоворотку и брезгливо бросил её в угол.       Он схватил жесткое полотенце и с силой, почти до красноты, вытер грудь и шею. Это простое действие — ощущение сухости и чистоты — возвращало ясность мыслям. На вешалке, к его изумлению, висела старая рубашка из прошлой жизни. Ослепительно белая, с прорезями для запонок. Жан быстро переоделся, повязал шёлковый галстук и дополнил гардероб жилетом.       Хруст накрахмаленного хлопка и прохлада атласа стали его броней. Он вышел из-за дверцы гардероба уже не «бывшим» офицером, а маркизом и доктором, готовым защищать свою женщину, какой бы «дурной» она ни была. — Генрих Адамович передал тебе это, — сказала графиня, доставая из сумочки флакон. — Сказал, ты знаешь, что делать.       Жан взял пузырёк с цитратом натрия. Бесценная вещь для хирурга — консервант, позволяющий крови храниться долго. Подарок друга, который и сам едва сводил концы с концами. — У Виттенбургов дела лучше, чем у нас? — спросил Дешам, убирая лекарство в шкафчик. — Разумеется, нет. Уехать не успели. Генрих Адамович и вовсе не хочет в Германию, заделался ярым пацифистом.       Жан тяжело вздохнул. Он не рассчитывал на помощь Виттенбурга. Бденного приказа больше не было, а его основатель давно тлел в земле. Генрих был таким же врачом, как и он сам — иностранцем в стране, которая сошла с ума. Ему, хоть он и был на век старше, выживать было не легче. Флакон с солью был пределом того, что он мог дать другу. — А Аглая не оставит родину в беде. Это так на неё похоже, — с горьким сожалением произнёс француз. — О чём ты? — Ольга непонимающе изогнула бровь. — Все наши давно в Париже или Берлине. Нам надо было бежать, пока была возможность! — Прости меня, Ольга. Я думал, у нас ещё есть время... Но я что-нибудь придумаю, — сбивчиво оправдывался Жан, принимая вину за всё. — Нельзя же нам оставаться с этим мужичьем! Мы обязаны уехать. — Куда ты собрался? — Ольга посмотрела на него как на безумца. — Калита забился в подвал, никого не пускает. Вампиры теперь вне закона, а оборотни спелись с людвой. Если попробуем перейти границу — нас схватят в ту же секунду.       Оборотни. Жан похолодел. Если «серые» взяли власть, аристократии неблагого мира пришёл конец. Прав был Кривич: надёжнее Смоленска укрытия не найти. Свою вотчину дед от оборотней сбережёт — это единственное, во что ещё можно было верить. — Ты сильно рисковала. Лучше было дожидаться меня здесь, у дедули, — мягко произнес Жан, пытаясь коснуться тонкого запястья Ольги.       Но графиня с негодованием отдернула руку. — Благодарю покорно! Я не собираюсь гнить в этой вонючей конуре. Мой особняк заняли под вертеп: для отвода глаз повесили табличку «Сиротский приют», а сами водят туда девок. Вся смоленская верхушка там отирается. Элитные клиенты... — она брезгливо скривилась.       Жан невольно улыбнулся, слушая, с каким яростным упоением Ольга разоблачает новых «хозяев жизни». — Это скоро закончится, — буднично заявил он, словно реставрация уже была делом решенным. — Вот увидишь, их всех расстреляют. — Другие придут, — отрезала Ольга. — Нет, Жан, я не верю в перемены. Большевики вгрызлись в Москву, там теперь всё багровое от крови. Аглая с Генрихом в ужасе. Они так не любили Петербург, а теперь Москва снова стала столицей... Кстати, Питер не узнать. Наши прячутся, на улицах — одна матросня и патрули. И трупы. Горы трупов.       Жану не хотелось возвращаться к военным ужасам. Даже для вампира подобные воспоминания — сомнительное удовольствие, а для врача — незаживающая рана. — Я был в Крыму, милая, — скупо обронил Дешам.       В глазах Ольги вспыхнул огонек жадного интереса. — Тебе удалось избежать расстрела? — Нет, не удалось, — прошептал Жан, глядя в пустоту перед собой. — Как и всем пациентам моего госпиталя. Я погиб... И теперь мне нужны новые документы, иначе меня расстреляют снова. Как белогвардейца. — Ни документов, ни денег... — расстроенно протянула Ольга. В её голосе не было сочувствия, только бездонное разочарование женщины, потерявшей последнюю опору. — Значит, я напрасно на тебя рассчитывала.       Кривич бесцеремонно распахнул дверь и вырос на пороге, заполняя собой проем. — Жанчик, подь сюды!       Дешам гордо вскинул голову и принял воинственную позу, стараясь вернуть лицу выражение холодного достоинства. — Дед, я убедительно прошу тебя в следующий раз предупреждать о своем присутствии. В дверь постучи, хотя бы.       Ольга Анваровна даже не удостоила старика взглядом и подчеркнуто медленно вышла из комнаты Жана. Но Кривич не сводил с неё глаз. В его взгляде, тяжелом и маслянистом, промелькнул отблеск недавнего прошлого. Древний змей помнил всё: как всего несколько лет назад — миг по его меркам — эта гордая графиня принимала его в своем роскошном особняке. Он помнил вкус её страха, переходящего в обожание, её прерывистые стоны, и жаркие просьбы не прекращать ласки. — А ты в следующий раз дверь на засов не запирай! — всплеснул руками дед, пряча плотоядную ухмылку в бороде. — От кого прятаться-то? Чужих нет, все свои. — Мы с Ольгой семья, — сухо напомнил Жан, выходя следом за женой в гостиную. — Так и я про то ж! — подхватил Кривич, проходя следом и не сводя взгляда с изгиба плеч Ольги. — Семья у нас дружная, нечего по углам прятаться. Иди давай, выпей «красненькой». Двое суток кряду проспал, я уж думал — в анабиоз впал. Хорошо хоть стрыга твоя догадалась тебя растолкать. Знает, видать, за какие ниточки дергать, чтоб кровь в жилах заиграла.       Кривич прищурился, наблюдая, как Ольга поправляет волосы. Он никуда не спешил, зная, что в этом новом, тесном мире она всё равно придет к нему — за защитой, за силой или просто за тем огнем, который мог разжечь в ней только старый хищник.       Жан подвинул её сиятельству стул и принялся разливать кровь по бокалам. Рядом с хрустальным штофом лежал потёртый коробок из-под спичек, заполненный солью. Жан хотел убрать его, но рука дрогнула — коробок соскользнул на пол. — Соседям потом надо отдать... Душевные люди, всегда старика выручают, — пробормотал Кривич, шустро пряча соль в карман. — Ну, за встречу, деточки!       Ольга смотрела на этот коробок, и внутри у неё всё выжгло ледяной пустотой. Она потеряла всё. Когда-то она добровольно шагнула в вечность, променяв венчаный брак и человеческую судьбу на вечность. Она грезила о бесконечном могуществе, о власти над временем и людьми, а в итоге оказалась в западне. Её особняк стал притоном, её мир сожрала «людва», а статус аристократки неблагого мира превратился в мишень для оборотней.       Она больше не заискивала перед дедом, не шептала ему ласковое «Славочка», пытаясь выгадать поблажку. К чему притворство, когда игра проиграна? Кривич тоже смотрел на неё без прежнего обожания — он принял беглянку лишь из жалости к Жану и из верности своей крови. — А что, Святослав Вернидубович, у меня теперь прописка в вашей квартире? — ледяным тоном поинтересовалась Ольга.       В голове её набатом била одна мысль: «И это всё? Твоя вечность — это квартира с клопами и подачки от Хранителей?» — Комнату тебе с доктором выделили. Нечего брезговать, стрыга. Другие по углам ютятся, а тут — всё ваше! Пользуйтесь, — дед широко обвел рукой пространство, и в этом жесте было больше усталого равнодушия, чем гостеприимства. — Это временно, Олечка, — поспешил успокоить жену доктор, но Ольга лишь крепче сжала пальцами ножку хрустального бокала. Она знала то, чего Жан еще не хотел признавать: нет ничего более постоянного, чем этот их новый, тесный и беспросветный мир. — Истинно, Жанчик. Постоянного сейчас, почитай, и не осталось ничего. Я вот что сказать хотел. Ты, сыночек, помочь должен Петру Семеновичу. Трудно теперь биографию менять. Тебя же в гошпитале твоем не дострелили, вот по документам сызнова в расход отправят, а потом сразу новые выправят. И на работу устроят. — «В расход по документам» — это как?! — Жан вскочил, бешено оскаливаясь. — Справку о смерти выпишут или опять сжигать вздумают? — Вот дурной! Нишкни, Ольку напугаешь, — дед замахал руками. — Ну чистый бес... Это я уж не знаю, как оно сейчас делается. На кол вроде не сажают, голову не рубят. Ты не думай, не бойся. Может, повесят, али еще как... — В затылок выстрелят, — подала голос Ольга, рассматривая вино на свет. — Вот… вот правильно, графинюшка! — радостно поддакнул Кривич. — Всего-то делов. Раз — и готово. — То есть как — «в затылок»? Мозги вышибут?! — оторопел Жан. — Ты мне, дед, лоботомию решил устроить? Я на такое не согласен! — Да сядь ты! — дед ощутимо дернул француза за руку, придавливая к стулу. — Можно подумать, мне по кумполу топором не попадали. На нас, упырях, всё враз заживает.       Ольга меланхолично закатила глаза. — Будет теперь в семье два вампира с разбитым «кумполом», как вы изволите выражаться. — Не будет! Никогда! Не бывать этому! — прорычал Жан-Клод, чувствуя, как фантомная боль в груди от крымских пуль отзывается новым спазмом.       Ольга неспешно цедила кровь из хрустального бокала. Хладнокровию графини можно было позавидовать. — Оля, дочка, вразуми ты этого дурня, — Святослав Вернидубович всплеснул руками. — Ежели он не пойдет, значит, тебя выдавать придется. А опосля таких делов твой гипноз может и осечку дать. А Жанчик по крови читает. Тут язык и клыки главное, а их никто трогать не будет.       Жан тяжело потер лоб, чувствуя, как под пальцами пульсирует жилка. — Меня уже один раз расстреливали, дед... — прошептал он, и голос его стал глухим, словно доносился из глубокого колодца. — Это весьма неприятно.       Он замолчал, глядя в окно на серый смоленский рассвет, так похожий на тот, крымский.       Жан невольно коснулся своего затылка. Бредихин и его «товарищи» любили порядок. Им нужен был труп белогвардейца Дешама, чтобы на его месте родился лояльный советский доктор. — Ладно, — Жан поднял глаза на Ольгу, которая всё так же безмолвно цедила кровь. — Пусть стреляют. Лишь бы память — вдребезги. Чтобы не помнить ни Крыма, ни госпиталя... ничего...       Жан закрыл глаза. Перед внутренним взором встал Крым: сухой треск залпа, удар в грудь и мгновенная чернота. Когда он очнулся в расстрельном рву, из разорванного легкого вместе с хрипом вылетали кровавые ошметки.       Обезумев от боли и жажды, Жан полз к морю, ведомый лишь инстинктом. Сознание вернулось к нему на пляже под мерный шум прибоя. В ноздри ударил запах железа. Рядом лежал рыбак — вернее, то, что от него осталось.                   Хваленая выдержка, вбитая в Жана дедовой кочергой и железной дисциплиной Хранителей, дала роковой сбой. Газовая атака изувечила его нервную систему, и в ту ночь зверь взял верх над доктором. Жан выпил несчастного досуха, не оставив ни капли. Око за око, жизнь за жизнь.       Дрожащими руками Дешам проверил пульс жертвы, хотя и так знал ответ. Пульса не было. Список его невольных убийств пополнился самым постыдным пунктом. Сбросив тело в ледяные волны, Жан сел в лодку. Суденышко черпало бортом воду, пока его не подобрали другие рыбаки. Они не задавали вопросов о кровавой рубахе и предлагали похлебку, от которой вампир отказался. Отогревшись у чужого костра, он уснул, а наутро пошел на вокзал. Путь в Смоленск начался там — в беспамятстве и чужой крови. — Этот ноябрь побил рекорд ноября двенадцатого года, — глухо произнёс Жан, возвращаясь в реальность кухни. — Но если вы все считаете, что еще один расстрел пойдет мне на пользу... что ж, я не вправе отказывать вам в этом удовольствии.       Ольга резко поднялась. Не проронив ни слова, она скрылась в спальне, с силой захлопнув дверь. Дед укоризненно постучал костлявым пальцем по столу. — Вот до чего жену довёл! Смотри, Жанчик, уйдет она от тебя. А и верно — зачем ей такой муж, смурной да колючий? — Дед, прекрати... — Жан до боли сжал виски. — А что такого? Я бы и дня терпеть не стал, — Кривич нарочно повысил голос. — Ушел бы, и точка! — Ну давай, научи её... — задушено прошипел француз. — Чего бы ещё хорошего я от вас услышал.       За окном начиналась метель. Мокрый снег яростно бил в стекла, застилая мир сплошной белой пеленой, будто пытаясь стереть из памяти и этот дом, и этот город, и позор того крымского пляжа.