Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 121 год Ольга Воронцова 43 года Кривич Святослав Вернидубович 1074 года 1933 г. — Дайте воды, — попросил Дешам, удивляясь тому, как хрипло и чуждо звучит собственный голос.       В допросной царил полумрак, лишь лампа на столе следователя слепила глаза, вырывая из темноты потную морду врага. Толстый оборотень, развалившись на краю стола, распространял вокруг тяжелый запах псины. Даже едкий дым махорки не мог перебить эту вонь, невыносимую для тонкого вампирского обоняния. — Воды? Может, ещё и крови захотел, морда буржуйская?       Оборотень нехорошо прищурился. Жан невольно втянул голову в плечи, ожидая удара. Регенерация работала на износе: воротник рубашки уже промок от сукровицы, а раны на запястьях горели под антивампирскими ремнями.       Следователь оскалился и зашелся лающим смехом. — Крыс у меня жрать будешь, упырь вонючий!       Он резко поднялся, шагнул к Жану и наотмашь ударил его в лицо. Дешам мешком рухнул со стула. Руки, надежно стянутые за спиной спецсредствами, лишали его возможности сгруппироваться. — Встать! — рявкнул голос над самой головой.       Едва маркиз начал подниматься, его сбил с ног тяжелый удар сапога в бок. Сложившись пополам, Жан до боли сжал челюсти, сдерживая рвущийся наружу стон. «Не дождешься, шерстяной... Убей, а скулить перед тобой не буду!» — Встать, я сказал!       Жан поднялся, чудом сохранив равновесие. Кровь из разбитой губы залила и без того грязную рубаху, но рана затягивалась прямо на глазах следователя. — Имя? — оборотень вернулся к столу и демонстративно положил перед собой чистый лист бумаги. — Жан-Клод Дешам. — Национальность? — Француз. — Род занятий? — Доктор, — Жан закашлялся, выплевывая на бетонный пол кровавый ошметок вместе с осколками зубов. — Доктор Дешам. — Хватит дурака валять! — огрызнулся «восьмушка». — Знаем мы, какой ты доктор. Кровь людскую сосешь, паразит. — Позвольте... я с вами на брудершафт не пил. Прошу мне не тыкать, — Жан нашел в себе силы гордо вскинуть голову. — Ты мне зубы-то не скаль! — оборотень расплылся в плотоядной улыбке, поигрывая тяжелым прибором на столе. — Клыки вырву. Живьем.       Против воли на лице Жана промелькнул подлинный ужас. Во рту стоял солоноватый вкус собственной крови, и от этого зова природы клыки сами лезли наружу, выдавая его сущность перед палачом. — Что вам от меня ещё надо? Я всё подписал. Расстреляйте! — выдохнул Дешам, и в этом выкрике было больше жажды покоя, чем страха. — Молчать! — снова рявкнул оборотень, хлопнув ладонью по столу так, что лампа подпрыгнула. — Отвечать на вопрос. Род занятий! — Доктор. Военный хирург, — чеканя каждое слово, заговорил Жан. — В Смоленске работал земским врачом. За работу во время холерной эпидемии получил благодарность... посмертно. Мало? В арестантских ротах оперировал. Мало?! В Крымскую кампанию в Севастополе стоял у стола с самим Пироговым. Мало вам?!! — Ты мне зубы Пироговым не заговаривай! — следователь подался вперед, и от него пахнуло не только псиной, но и застарелой злобой. — Лучше расскажи, как красноармейцев на Перекопе в расход пускал? А?! Как кровушку рабоче-крестьянскую сосал, беляк недобитый? — В Галиции воевал... против немцев, — Жан гордо вскинул подбородок, и в его затуманенном болью взгляде на миг вспыхнуло прежнее достоинство. — Награждён Георгиевским крестом за храбрость.       В допросной повисла тяжелая, густая пауза. Для «восьмушки» упоминание «Егория» было хуже любой диверсии. Это было клеймо того самого мира, который они так яростно пытались выжечь, но для Жана это была высшая правда. Он помнил вкус пороховой гари в Галиции и то, как рука, сжимавшая скальпель, не дрогнула под обстрелом. В тот миг он был не упырем, не «бывшим», а героем империи, признанным равным среди людей.       Оборотень медленно поднялся, и его когти со скрежетом полоснули по поверхности стола. — За храбрость, значит? — прошипел он, сокращая расстояние. — Ну, сейчас мы проверим, насколько ты храбрый, когда шкура гореть начнет. Посмотрим, как твой крест тебя от тока спасет.       Жан не отвел глаз. Пусть рвут, пусть жгут. Он был учеником Пирогова и кавалером ордена Святого Георгия. И никакой «восьмушка» в кожаной тужурке не мог это отнять. — Олька, хватит выть! Доставай свои цацки графские. Надо Жанчика из острога выкупать!       Кривич решительно подступил к графине. В своей новой праздничной рубахе он казался чужим и опасным — в этом новом мире Древнего больше не интересовала прима Смоленского театра Ольга Воронцова. Овации залов смолкли, поклонники сгинули в подвалах, и дед больше не видел смысла баловать ту, кто перестала приносить пользу семье. Их союз окончательно дал трещину. — Святослав Вернидубович! — голос Ольги дрогнул.       Она замерла, по привычке пытаясь изобразить холодное презрение, но внутри всё сковал ледяной страх. Она знала: рассчитывать на деда больше нельзя. Наоборот, он пришел за последним. К тридцать третьему году почти всё наследство, доставшееся Ольге от графа Воронцова, ушло на бесконечные взятки Хранителям и новым хозяевам жизни. Вампиров загнали в угол, заставив платить за право просто дышать смоленским воздухом. — Не дрожи, не дрожи. Не трону, — презрительно бросил дед.       Без тени смущения он принялся снимать с неё украшения. Его грубые пальцы расстегивали замки колье, вынимали серьги, стягивали кольца. Ольга не сопротивлялась. Она смотрела сквозь него, чувствуя, как с каждым снятым камнем тает её прошлая жизнь. Ей было жизненно необходимо спасти Жана. Он оставался единственным, кто по-настоящему заботился о ней, кто приносил из больницы драгоценные склянки с кровью, позволяя ей восстанавливаться после изматывающих сеансов гипноза. Теперь, когда Жан в застенках, голод начал ворочаться внутри неё, как холодный змей. — Вам бы на большой дороге с кистенем кареты грабить, — надменно, из последних сил, произнесла Ольга. — Ты не дерзи! — осклабился дед, разглядывая на ладони последние бриллианты чистой воды. — Маркиз твой далеко теперь. Сымай всё! Жанчик вернется — ещё подарит.       Ольга осталась стоять посреди пустой комнаты, лишенная блеска камней и последней надежды. Без крови, без мужа, под присмотром деда, который теперь видел в ней лишь обузу, она впервые почувствовала, что вечность может быть не даром, а бесконечным, серым голоданием в углу, из которого нет выхода. — Жан не оставлял для меня кровь? — спросила графиня, едва сдерживая дрожь в голосе. — Совсем очумела, стрыга?! Мужика твоего три дня как замели, — проворчал дед, не оборачиваясь. — У него был порошок... Генрих Адамович передавал из Москвы. Цитрат. С ним кровь можно долго хранить. Жан сделал запас, я знаю...       Ольга выглядела еще бледнее обычного. После ареста мужа она заперлась в их каморке, надеясь пересидеть беду, но голод оказался сильнее страха. Он выгнал её на ночную охоту, но Смоленск тридцать третьего года больше не принадлежал хищникам. На каждом перекрестке ей мерещились патрули Хранителей, а тяжелый запах оборотней, казалось, пропитал сами камни мостовой.       Опасаясь вездесущих «восьмушек», она вернулась ни с чем, втайне рассчитывая, что старик плеснет ей хоть немного из своих запасов. — Чай, не дитя малое, — усмехнулся дед, почуяв её слабость. — Сама пропитание добудешь. Токмо не шали мне тут! Советская власть шутить не любит, живо в расход пустят.       В дверь властно постучали и старик, забыв о хромоте, поспешил открывать. Только что на крыльях не полетел. Пройдя в гостиную, Ольга увидела, как дед глухим стуком высыпал на стол драгоценности Воронцовых. От резкого запаха дегтя, которым были начищены сапоги Хранителя, и тяжелой вони его кожаной куртки у неё нестерпимо засвербило в носу. Бредихин, торопливо озираясь, принялся распихивать камни по карманам. Несколько колец со звоном упали на пол, и Кривич, к ужасу Ольги, угодливо согнулся, собирая их. — Спасибо, Святослав Вернидубович. Вы нас всегда выручали, — пробормотал Бредихин, опасливо косясь на замершую в дверях графиню.       Ольга ослепительно, почти хищно улыбнулась — никто не должен был увидеть её страха. С царственным видом, словно принимая гостей в салоне, она подошла к граммофону. Иглу со скрежетом переставили. «Вихри враждебные» захлебнулись, и по комнате поплыл изломанный, грассирующий голос Вертинского.       Хранитель, не выдержав этого салонного вызова, загремел сапогами и поспешно скрылся за дверью. — Разве это не для Жана... — Ольга с трудом сглатывала подступившую к горлу горечь. — Так вот он, Петенька-то, за Жанчика и похлопочет! Поможет нам, горемычным, — принялся нарочито юродствовать дед, пряча глаза. — Графине Воронцовой от господ Бредихиных подачки не нужны, — процедила Ольга Анваровна, и её голос зазвенел, как надломленная сталь. — Значит, крови у вас для меня нет? — Иди, дочка, подобру-поздорову, — буркнул Кривич, внезапно теряя всякий интерес к разговору. — А «красненькой» тебе Жанчик принесет. Когда отпустят.       Старик, не церемонясь, принялся выпроваживать её за порог, буквально вытесняя из гостиной своим грузным телом. — Да может, его давно расстреляли! — крикнула она, и плотина её вековой невозмутимости окончательно рухнула. Аристократическая выдержка пасовала перед первобытным страхом. — Лежит в общей могиле, как в прошлый раз! Сам выбраться не может, истощен... Три дня прошло! А тебе и дела нет, только бы Хранителю угодить. Одно слово — семья!       Ольга оказалась на улице прежде, чем успела договорить. Дверь за ней захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Оказавшись в сырых сумерках Смоленска, графиня рассерженно, по-звериному зашипела, обнажая клыки.       Жан пришел в себя от того, что по лицу текла ледяная вода. Он жадно ловил капли пересохшим языком, не обращая внимания на то, что бетонный пол под ним залит его собственной кровью. Желудок, пустой и истерзанный голодом, свело мучительной судорогой, и Дешама вырвало желчью. — Пить... дайте, — прохрипел он. Язык, казалось, намертво присох к гортани.       Следователь сменился. Грубого оборотня больше не было — теперь за столом, в ореоле лампы, сидел человек. Живой мужчина, от которого пахло не псиной, а чистым бельем и — Жан почувствовал это каждой клеткой своего существа — густой, горячей, невыносимо притягательной кровью. — Курить хотите? — вкрадчиво спросил незнакомец.       Он наполнил стакан водой и щелкнул крышкой пачки «Герцеговины Флор». — Благодарю...       Жан залпом осушил стакан, чувствуя, как живительная влага обжигает горло. Дрожащими пальцами он взял папиросу и прикурил. Сизый дым на мгновение заглушил сводящий с ума запах жизни, исходивший от следователя. — Вы можете продолжать, Жан-Клод? — вежливо уточнил человек, листая дело.       Дешам молча кивнул, собирая остатки воли. — В таком случае... расскажите нам о своей жене, мсье маркиз. Какова её роль в ваших связях с французской миссией? – Слава, дай мне своей крови. Умоляю... мне очень нужно.       Ольга едва держалась на ногах, цепляясь за косяк побелевшими пальцами. Кривич охнул и почти волоком втянул графиню в прихожую. — Где ж ты так нагулялась, дочка? — проворчал он, но в голосе прорезалась непривычная тревога.       Графиня рухнула на диван, не в силах больше держать спину. От голода в голове гудело, как в пустом колодце. Гипноз выпивал её без остатка. — Я нашла, где Жан... добилась свидания, — выдохнула она. — Завтра к восьми утра нужно быть там. — Это хорошо, Оленька. Это дело, — дед засуетился, пряча глаза. — Бредихин и пальцем не пошевелил! — в голосе Ольги вспыхнула прежняя ярость. — Жана обвиняют в шпионаже и контрреволюции. А он этой... жене начальника обкома мозоли срезал лично! Совесть у них есть? — Ну так и что? Работа у него такая, лекарская, — буркнул Кривич. — Нам ордер обещали на отдельную квартиру! Лживые твари... — Ольга сорвалась на шепот. — Любовниц своих к нему на аборты пачками водили, тайны доверяли. А как дело завели — вмиг всё забыли. Ни один не принял, ни один порога не дал переступить. Иуды... — Время сейчас такое, строгое, — внушительно произнёс старик, оправдывая то ли власть, то ли собственный страх. — Свидание выгрызла... Я должна его увидеть!       На глазах Ольги выступили слезы, которые она тут же зло смахнула. — Diable... я с пяти утра в этой очереди. Ей конца не видно, и все там — тени, едва живые. Я до дома дойти не чаяла...       Кривич молча полоснул когтем по коже на предплечье и протянул руку Ольге. — Ладно уж... Пей. Заслужила.       Графиня припала к ране, из которой толчками била густая кровь Древнего. По телу Ольги Анваровны пробежала судорога наслаждения: за глоток такого нектара не жаль и душу заложить.       Кривич молча наблюдал, как Ольга жадно слизывает последние капли. Рана на его руке мгновенно затянулась, но её язык всё еще порхал по загорелому предплечью, пробуждая воспоминания о временах, когда перед этой женщиной было невозможно устоять. Ольга изящно опустилась на колени и заглянула Святославу в глаза — снизу вверх, с той самой вкрадчивой покорностью, которая когда-то заменяла ей любые просьбы. — Merci, — прошептала она, едва касаясь его колена.       Ольга глубоко вздохнула, и её высокая грудь взволнованно приподнялась, словно в немом призыве.       Дед многозначительно ухмыльнулся и твердо отстранил её. Ишь, разлакомилась. Он видел её насквозь: дай ей палец — всю руку откусит, а потом и до горла доберется. Старые фокусы больше не работали. К тому же Кривич и сам едва держался: без Жана, который исправно поставлял «провиант», старик заметно сдал и не хотел, чтобы Воронцова почуяла эту слабину. — Ты бы, Оленька, на красноармейцев лучше поохотилась, — нарочито бодро присоветовал дед, скрывая за усмешкой нарастающую жажду. — У них паек сытный. А у меня сейчас дел невпроворот, пока Жанчик под арестом кукует. Не до нежностей твоих. — А мне потом Хранители голову снимут! — возмущенно сверкнула глазами графиня, мгновенно сменив милость на гнев. — И дело пришьют за диверсию против Красной армии.       Старик водрузил на стол тяжелый самовар, и тот отозвался глухим, утробным гулом. — Ишь, как заговорила. Понабралась словечек, графинюшка… А давай-ка лучше чайку попьем. У меня и травка есть душистая: мята, пустырник. Тебе сейчас в самый раз нервы подлечить.       Ольга присела на край стула, чопорно сложив руки на коленях. Она понимала: то, что произошло сегодня, — исключительная милость. Кровь Древнего была слишком дорогим лекарством, чтобы тратить его на её капризы. — Они могут меня арестовать? — глухо спросила она. — Могут. А чего ж нет? — Дед пожал плечами. — Они теперь всё могут. Пожили вы в свою волюшку, пора и честь знать.       Ольга язвительно прикусила губу. Жан был «своим» — аристократом, понимающим цену изящного жеста и комфорта. А быт Кривича, этот грубый уклад лесного язычника, застрявшего в каменных джунглях, вызывал у неё почти физическую тошноту. Жан оберегал её, а дед... Дед просто терпел. — Как ходили в рваных фуфайках, так и ходят, — язвительно бросила она. — Жан рассказывал, как этот «народ» ему в медицинском флигеле все стекла перебил, когда холера пошла. Сам виноват был — всё хотел им за кровь добром отплатить. Вот и получил в награду тюремную решетку.       Кривич мерно постукивал желтым когтем по тонкому стеклу в подстаканнике. — Стало быть, вздохнул народ, — повторил он. — Отведет душу, отдохнет от кровопийц.       Ольга демонстративно закатила глаза. Её бесило это показное смирение. Она помнила скупые рассказы Жана о том, как он долгие годы жил с дедом в землянке — Как вам будет угодно, — выдавила из себя светскую улыбку графиня. — Жан до последнего твердил, что эта власть долго не выстоит.       Святослав Вернидубович осклабился. Эта ухмылка показалась графине совершенно невыносимой. — Вечного ничего нет, Олечка. Ни империй, ни терпения.       Она обвела постылые стены гостиной мученическим взглядом. После ареста Дешама мечты о Париже рассыпались в прах. Жан был её билетом в жизнь, а Кривич был лишь суровым надзирателем в их общей клетке. Перспектива делить быт с этим властным стариком, знающим цену каждой капле своей силы, пугала её больше, чем пыточные застенки. — Нам с Жаном необходимо уехать из страны, — Ольга нервно сцепила пальцы. — Это невыносимо. Преследования никогда не прекратятся, они вцепились в нас мертвой хваткой.       Дед неторопливо, с расчетливой медлительностью разлил чай по чашкам. Пар от самовара окутал его лицо, делая морщины похожими на трещины в древней коре. — Не первый раз напасть такая, — прогудел он. — Бредихиных надо держаться. Они Хранители, им нас беречь положено. С документами подсобят, с работой… Им тоже сейчас несладко, понимать надо. Говорили же тебе: сиди спокойно, не барагозь. Сама беду накликала, а теперь в бега мылишься. — Я лишь хотела выбраться из этого болота! — Ольга вскинула голову. — Ты же знаешь, на что я способна. Мой дар…       Древний заскрипел сухим, надсадным смехом. — Кхе-кхе… Способности! А чего ж ты тогда тут слезы льешь, дочка? Значит, не такая уж ты и сильная, раз против рожна поперла. Хранители и не таких обламывали. Жанчика вон чуть заживо не сожгли, он с тех пор-то малость умом и тронулся. — Mon Dieu! — не удержалась графиня, прижимая ладонь к губам. — Какая варварская, дикая расправа… — Долго я тогда маркиза своей кровью выпаивал, — Кривич прищурился, уходя памятью в те темные годы. — Почитай, вся жила в нем моей стала. А как раны затянулись, молоком женским его поил, ровно младеня несмышленого. И стал он после того птиц понимать, зверя лесного слышать… — Старик замолчал, вглядываясь в колыхание чая. — Не сразу я тогда дотумкал, как его к людям-то обратно возвернуть. А то ушел бы в Чисть, бродил бы с лешими.       Ольга слушала, и холодок пробегал по её спине. Она понимала: Жан, которого она знала, был буквально «вылеплен» заново из плоти и воли этого старика. И цена его спасения была куда выше, чем она могла себе вообразить. — Ваша жена, графиня Воронцова… — следователь сделал паузу, выжидающе глядя на Дешама. — М-м... Вообще-то, она прежде всего моя обращенная, — Жан поправил воображаемую манжету. Его голос звучал подчеркнуто светски, хотя внутри всё сжалось от холодного предчувствия.       Следователь не сводил глаз с его лица. — Вы заключили законный брак. Более того — венчались в церкви.       Жан на мгновение запрокинул голову, словно изучая трещины на потолке. Это позволило ему скрыть секундную вспышку паники: он наконец понял, куда клонит этот человек. Им не нужны «бывшие», им нужны инструменты. Когда он снова посмотрел на визави, на его губах играла выверенная, почти циничная усмешка. — Слухи об этом событии явно пережили свое время. Представляете, какой шум мы наделали в конце девятнадцатого века! Разумеется, Ольга Анваровна жаждала бессмертия, а я… я не упустил случая поправить свои дела. Состояние графини — это был в высшей степени расчетливый союз. — Хотите сказать, что вас связывают исключительно материальные соображения? — следователь подался вперед. — Можно сказать и так, молодой человек.       Жан выглядел ровесником чекиста, но это обращение расставило всё по местам. Маркиз специально напомнил о веках, разделяющих их. — Вашему виду приписывают исключительные способности, — голос следователя стал сухим. — Советское правительство намерено привлечь на свою сторону всех, кто может быть полезен. Какими талантами обладает ваша супруга?       Внутри у Жана всё похолодело. «Полезен». Если они узнают о её гипнозе, Ольгу превратят в живое орудие. Чтобы спасти её, он должен был сделать её неинтересной для системы. — Полезен? — Жан картинно вздохнул, изобразив легкое недоумение. — М-м, ну, положим, она всегда увлекалась театром, мнила себя актрисой… Но, признаться честно, это скорее салонное кокетство, чем реальное дарование. В остальном же? Помилуйте! Графиня Воронцова — это капризная, дорогая и, увы, совершенно бесполезнбесполезная обуза. Она рудимент прошлого, украшение гостиных, которое совершенно не приспособлено к вашему суровому строю.       Жан улыбался, глядя следователю прямо в глаза, и только кончики его пальцев, впившиеся в колени под столом, выдавали, как дорого ему дается эта ложь о женщине, чей истинный дар он оберегал всеми силами. — У вас будет возможность обсудить это с ней лично, — следователь равнодушно захлопнул папку. — По закону вам положено свидание с родными. Кого вызвать первым? Супругу?       Внутри у Жана всё сжалось. Представить Ольгу здесь, в этом пропахшем махоркой и страхом коридоре, было выше его сил. Он видел её только в сиянии люстр, в шелках и облаке дорогих духов. Увидеть её здесь — значило впустить заразу этого места в их общую жизнь, осквернить её саму. Он не мог позволить ей увидеть себя таким: раздавленным, грязным, с дрожащими руками и сожженными голодом глазами. — Нет, — Жан сглотнул ком в горле, стараясь придать голосу твердость. — Пусть придет Святослав Вернидубович. Он мой обративший. Глава семьи.       Следователь на мгновение перестал писать. В его взгляде промелькнуло холодное любопытство. Он ожидал от измученного аристократа чего угодно: мольбы о последней встрече с красавицей-женой, рыданий, просьб о помиловании. Но не этого глухого, почти рабского признания. — Вы уверены? Графиня, насколько мне известно, крайне обеспокоена вашим положением. Обивает пороги. — Да, — отрезал Дешам, и в его глазах на мгновение вспыхнул холодный огонь. — Ольга Анваровна подождет.       Жан закрыл глаза. Он не просто защищал её от смрада этой камеры. В эту минуту он отчетливо осознал: без Кривича он — ничто. Ни блестящий врач, ни маркиз, ни мужчина. Без древней силы, текущей в его жилах по милости старика, он — лишь горстка тлена, временно наделенная формой. Всё его изящество было лишь отраженным светом той мощи, которой обладал дед. Но главное было в другом. Жан знал свою Ольгу: его мольбы об осторожности она сочтет слабостью, его предостережения — трусостью. Она не послушает мужа, она полезет в самое пекло, решив, что её чары сильнее мандатов ГПУ. Только Дед мог её остановить. Только его тяжелое слово и стальная хватка способны были удержать её на краю бездны.       «Она должна жить, — стучало в висках Жана. — Даже если возненавидит меня за этот отказ. Дед поймет опасность. Дед сбережет». — Мне нужен Святослав Вернидубович, — повторил Жан, почти не шевеля губами. — Только он.       Следователь коротко кивнул и вышел, оставив Жана в гулкой тишине. Маркиз свернулся на нарах, прислушиваясь к каждому звуку в коридоре.       Ольга допила чай и, помедлив, подлила себе ещё. Кривич молча пододвинул ей свою опустевшую чашку. «Привык старик, что Жан за ним ухаживает», — тоскливо подумала графиня, глядя на его морщинистые, заскорузлые ладони. Она взяла тяжелый чайник, чувствуя, как привычный мир рассыпается в прах. — А что говорил Бредихин? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Почему Жану нельзя было просто сменить биографию? Сжечь бумаги, назваться кем-то другим? — Наверху боятся, что шпионить будете, — дед прихлебнул кипяток с блюдца. — Говорил я вам: надо простого народа держаться, в тени сидеть. Так нет же, всем титулы подавай, князьями да графьями заделались! Что ни вампир, то непременно «благородный». Вот теперь сундуки и растрясают. Откупиться хотят, да только кровь на золото не меняют. — Но Жан-Клод — земский врач! — Ольга подалась вперед, её глаза лихорадочно блестели. — В Белую армию его силой затащили. Он за это уже сполна расплатился в лагере! — Маркиз он, вот в чем горе, — отрезал дед, и в его голосе прорезалась суровая правда века. — Кабы из простых был, от сохи — тогда другое дело. А у них сейчас борьба классовая. Не нужны им теперь ни ваши манеры, ни профессура в пенсне.       Ольга внезапно схватила деда за руку. Её пальцы, тонкие и холодные, впились в его жесткую кожу. — Первородному не откажут в такой малости, — горячо зашептала она. — Нам нужно вырваться за границу... в Париж, куда угодно!       Кривич недовольно засопел, вытягивая руку из её хватки. Несколько раз тяжело, по-стариковски вздохнул. — Раньше надо было думать, дочка. Ваши-то, кто посметливее, давно берега сменили.       Ольга вскочила, едва не опрокинув стул. — Можно подумать, он не пытался! — выкрикнула она, и в голосе её послышалось отчаяние. — Да он с войны еле живой вернулся. А тут его снова в самое пекло бросили. Потом расстреляли. Из-за этого и не успел на пароход. Его чудом рыбаки подобрали, когда лодку в шторм в щепки разнесло! — Везучий наш Жанчик, — неожиданно мягко, почти с нежностью ухмыльнулся дед. — Лежал бы сейчас на дне морском, ни жив ни мертв. Ракушками бы обрастал да крабов пугал.       Ольга подалась вперед, едва касаясь его колена, и заглянула в глаза с той призывной покорностью, которой когда-то — бесконечно давно — подчинила себе этого древнего змея. Она знала силу своего тела, знала, как умеет плавиться лёд в его тяжелом взоре. — Помоги, Святослав Вернидубович… — прошептала она, и в её голосе задрожала та самая нотка, перед которой он не мог устоять в их общие ночи. — Нам надо вырваться. Ради меня. Ты же помнишь...       Кривич замер. Секунду в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как остывает самовар. А затем старик зашелся в сухом, лающем смехе. Он хохотал долго, до слез, вытирая глаза заскорузлым кулаком. — Ишь, чего достала из сундука! — выдавил он сквозь смех. — Старые козыри, дочка? Решила, раз я тебя когда-то пометил да к телу допустил, так теперь у тебя на деда уздечка имеется?       Он резко оборвал смех и подался к ней. Расстояние между их лицами сократилось до дюйма. Ольга почувствовала запах запах зверя, а не мужчины. — Что тебе стоит пойти к Калите! — выдохнула Ольга, теряя остатки самообладания от этого унижения. — Добейся приема, потребуй свободный выезд. Нам тут рукой подать до границы.       Кривич зло осклабился. — К Калите? На поклон посылаешь?! В бега с родной земли собралась! — Его голос упал до низкого рыка, от которого завибрировала посуда на столе. — Уйди с глаз, девонька. Забыла ты своё место...       Ольга увидела, как лицо Кривича почернело, пожелтевшие глаза прорезал вертикальный зрачок. Губа приподнялась, обнажая полный оскал — частокол зубов василиска, не знающих жалости.       Черной тенью графиня метнулась в прихожую, мгновенно вспомнив, что для этого существа она никогда не была королевой — лишь забавной игрушкой, которую он может сломать в любой миг.       Ольга стояла у кованой ограды своего особняка, кусая губы до металлического привкуса. В голове набатом била мысль: Жан ведь предупреждал. Он десять лет отказывал ей в обращении, боясь той минуты, когда она окажется один на один с Древним и этой беспощадной новой реальностью. Жан боготворил свою графиню и хотел уберечь её от этой доли, но она сама настояла на венчании, сама выбрала вечность.       Кривич не мог помочь ей вернуть особняк или вытащить Жана из тюрьмы. Он сам был частью этой земли, привыкшей к голоду и крови. Дед не «дрессировал» её — он просто знал, что её гордыня и жажда блеска сейчас смертельно опасны.       Но Ольга не умела быть тенью. Голод властно скручивал желудок, а привычка к роскоши требовала реванша. Она посмотрела на огни во флигеле и особняке, на черные машины ГПУ.       Даже если Жан погибнет, Кривич вытащит его из самой смерти, влив по каплям свою силу. Но старик и палец о палец не ударит, чтобы вернуть ей Париж и прежнюю роскошную жизнь. С дедом она будет обречена на выживание, а Ольга всегда хотела жизни.       В ворота, тяжело урча мотором, въехала машина. Из салона выбрался приземистый чинуша с лоснящейся шеей и пухлым портфелем. По тому, как вытянулись дежурные, было ясно: крупная рыба.       Ольга медленно вышла из тени под желтый свет фонаря. Страх перед будущим отступил, вытесненный холодным расчетом. Здесь, на этой темной улице, ей не нужна была сцена, чтобы сыграть свою новую роль. — Какие у вас замечательные глаза… — негромко произнесла графиня Воронцова.       Мужчина замер. Его мир сузился до её сияющего взгляда. Ольга едва заметно улыбнулась. Если дед Слава учил её терпению и нищете, то она выберет свой путь. Она станет тайным пороком этой новой элиты. Она внушит этим мужланам, что за одну ночь с ней можно отдать всё. Они будут чувствовать себя героями-любовниками, богами, а она будет пить их кровь и забирать их подношения. Кольца, спецпайки, меха — она выжмет из них всё, чтобы построить свой маленький Париж внутри этого Смоленска. — Пойдемте, — прошептала она, увлекая мужчину в темноту. — Вам нужно отдохнуть от дел.       Она оставалась жить в Смоленске под властью Кривича, но отказывалась от его опеки. Над городом сгущалась ночь, и графиня Воронцова выходила на свою охоту.       Жан свернулся клубком на жестких нарах, пытаясь выровнять рваное дыхание. Тело била мелкая, изнуряющая дрожь. Все его силы забирала регенерация. От голода он ослаб настолько, что грань между явью и забытьем окончательно стерлась. Проваливаясь в очередной полусон-полукошмар, Дешам чувствовал на коже склизкое касание невидимых языков, слизывающих его застоявшуюся кровь. Из непроглядных углов камеры на него пялилась нечисть и похуже — порождения его собственного угасающего разума, питавшиеся его отчаянием и болью.       «Что же произошло? Чего они ждут?» — билась в голове единственная связная мысль. Они прекрасно знали, кто он. Но почему тогда до сих пор не отсекли голову, не обложили соломой? Неужели опять? Неужели снова заставят гореть заживо, чувствуя, как плавится бессмертная плоть? Или они боятся Кривича и выжидают момента, чтобы этапировать его подальше от Смоленска, в глухое место, где дед не дотянется? А уж потом…       Мысли путались, превращаясь в вязкую, горькую кашу. «Дедуля придет, — шептал он себе, как молитву. — Придет на свидание и даст своей крови». Надо терпеть. Из последних, из невозможных сил. А когда они иссякнут — ползти дальше на одном упрямстве. — Ничо-ничо, — сухим эхом отозвался в сознании голос Кривича. — Что нам, вампирам, сделается!       Жан заскрипел зубами, чувствуя, как клыки вышли на всю длину, раздирая десны. Рот был превращен в кровавое месиво, но эта скудная солоноватая влага лишь распаляла жажду, не принося облегчения. Внезапно откуда-то из коридоров донесся издевательски отчетливый запах жареного мяса и тяжелые алкогольные пары.       Память услужливо подбросила яркую вспышку — их недавняя поездка в Москву. Хрусталь, тяжелый шелк портьер, залитый ослепительными огнями зал «Метрополя»… Контраст с удушливой вонью камеры был настолько невыносим, что Жан глухо застонал, впиваясь когтями в гнилые доски нар.       В ту ночь в ресторане всё пошло прахом. — Ольга, мы немедленно уезжаем! — Жан едва сдерживал дрожь, подходя к столику.       Графиня, сияющая и безмятежная, сидела в компании маршала Тухачевского. Перед ней в хрустальном бокале колыхалось густое красное вино, подозрительно напоминающее цветом то, чего им обоим так не хватало. — Мишель, познакомься — это мой муж.       Жан зашелся в мучительном, надсадном кашле, пытаясь скрыть истинную причину своего смятения. — Бокал вина, доктор? — Тухачевский чуть приподнял бровь, в его взгляде читалось холодное, оценивающее любопытство военного хирурга.       Дешам протестующе выставил руку вперед, делая шаг к жене. — Que lui as-tu dit d'autre? Tu joues avec le feu, ma chère, — прошипел он по-французски.       Жана трясло от бешенства. Маршал, с которым он не был знаком лично, уже знал о его врачебной практике. Как далеко зашла откровенность Ольги? Неужели она решила, что в Москве вампирские тайны превращаются в светские сплетни? — Pour le Polonais, vous avez un bel accent parisien, Dr Deschamps, — с безупречным проносом заметил Тухачевский. — Для поляка у вас подозрительно прекрасный парижский акцент, доктор. — Мы очень спешим, — процедил Жан сквозь зубы, борясь с новым приступом кашля. — Лично я никуда не спешу, — Ольга одарила мужа снисходительным, почти покровительственным взглядом. — Мишель, прошу простить моего супруга. Это последствия газовой атаки... Жан до сих пор не восстановил здоровье. — Чудо, что вы вообще выжили, — искренне удивился маршал, и в его голосе прозвучал сухой профессиональный интерес. — Я использовал газы в тамбовских лесах. Когда облако оседает в низине, спасения нет. Сгорает всё живое. — О, вы так спокойно об этом говорите! — притворно восхитилась Ольга, подавшись вперед. — Сразу виден истинный герой, любимец Марса.       Жан побледнел, чувствуя, как внутри всё леденеет. Он смотрел на этого лощеного человека, который с одинаковым изяществом держал бокал вина и отдавал приказы о массовых казнях. — Неужели... вам совсем не было жаль тех несчастных? — тихим, прерывающимся голосом спросил он.       Тухачевский посмотрел на него в упор. В его глазах не было ни тени сомнения, только бездна абсолютной уверенности в своем праве убивать. — Я не знаю жалости, доктор. Моя профессия — побеждать. Цена меня не интересует.       Когда Жану наконец удалось увести Ольгу из «Метрополя», он набросился на неё с упреками, едва они оказались в относительной безопасности ночной улицы. — Зачем тебе этот мерзавец? — прошипел он, оглядываясь по сторонам. — Он русский Бонапарт, Жан-Клод, —             Ольга поправила меховое манто с вызывающим спокойствием. — Я устала ждать у моря погоды. Вот увидишь, скоро всё переменится. Мы снова заживем по-старому, в блеске и почете. — Дед велел в Москве не задерживаться! — Жан почти сорвался на крик. — С Калитой я уже встретился, билеты на вечерний поезд до Смоленска у меня в кармане. Перестань вести себя как капризный ребенок! У большевиков повсюду глаза и уши. Там сидят не дураки, Ольга, они чуют чужаков за версту. — Посмотрим, что ты запоешь, когда Мишель станет новым генсеком, а потом и императором, — она снисходительно коснулась его щеки кончиками пальцев. — Может быть, я даже устрою тебе протекцию в его штаб. Полковой врач еще вернется в Париж с триумфом, на белом коне. — Ольга... — Жан замер, похолодев от страшной догадки. — Только не говори, что ты применяла к нему гипноз. Ты ведь не сделала этого?!       Графиня лишь загадочно усмехнулась, подставив лицо холодному ночному ветру.       Вспоминая теперь эту усмешку в сырой камере, Жан покрывался липким потом. Ольга заигралась. Она не просто привлекла внимание — она оставила след в сознании человека, за которым ГПУ следит пристальнее, чем за кем-либо другим.        «Я её обративший, — стучало в висках. — Они знают это. Они хотят, чтобы я сломал её, заставил работать на них».       Жан лихорадочно искал выход, сжимаясь на нарах. Что он будет делать, если Ольгу введут в кабинет и поставят перед ним? Из соседних коридоров то и дело доносились женские крики — здесь не смотрели на титулы и пол, допрашивали с одинаковой, методичной жестокостью. Если графиня попытается применить свои способности, чтобы защититься или спасти его, за неё возьмутся по полной программе. Это станет концом для всей семьи.       «Надо предупредить деда, — Жан впился зубами в костяшки пальцев. — Сказать, чтобы она залегла на дно. Пусть прикинется дурой, бездарностью, капризной куклой... Пусть соглашается на любые условия Хранителей. Любая легенда, любая грязь — лишь бы выжить».        В тот приезд в Москву Генрих прямо изложил Жану суть происходящего. — Древние весь молодняк сдали, — выдохнул он, глядя в сторону. — Так что сам понимаешь, в каком мы положении. У Ольги Анваровны способность редкая, и нас очень просили эту тайну не разглашать. Ты, минхерц, прости за прямоту, особого интереса для Системы не представляешь. Но Святослав Вернидубович за тебя вцепился мертво. Сказал: «Живет на моей земле, и только мне его судьбу решать. – Никому я, кроме дедушки, не нужен, – кивнул Жан, выслушивая от друга истину, вбитую в него Кривичем кровью со сладким запахом каленого масла. – Спасибо за откровенность, Генрих. – Будут потом себе локти кусать. Такие хирурги, как ты, на вес золота, – горячился Виттенбург, – Но меня никто и слушать не стал. Из Бденных мало кто уцелел. Калита затаился, никого к себе не подпускает. Кромешник у него, как пес цепной, в охране сидит. Может и устоит Иван Даниилович. А нам надо к новой власти привыкать. От Неблагого двора помощи ждать не стоит. – Мне, французу, смешно даже надеяться на это, — Жан поправил воротник пальто, чувствуя, как круг сужается. – Жан-Клод, — Генрих понизил голос, —Аглая узнавала, княгиня Ольга готова принять тебя у себя. Но там очень суровый устав, монастырский. – Спасибо, Генрих. Но я лучше домой. – ...покайся, Жанчик. Сними камень с души – Дед, да в чем каяться? За что они так со мной? Я же ничего не делал. За то, что вампир? Я больше не выдержу. Лучше смерть. – Ты не упорствуй. Признай вину. Чай, острог для людей построен, и там живут. Тебе же не впервой. – Что же я, сам себя оговорить должен?! Кривич возвёл очи горе. – Почему? – возмутился Жан. – Да за что?! А как же Ольга без меня?       Дед молча вздохнул. Его рука привычным, почти будничным движением метнулась к запястью. Длинный желтый коготь с тихим хрустом рассек кожу, и Святослав Вернидубович сунул руку прямо под нос своему обращенному.       Жан замер. Запах этой крови — тяжелый, животный, с привкусом каленого масла — мгновенно парализовал остатки его человеческой воли. Он припал к ране, глотая жизнь короткими, жадными глотками. С каждым движением горла его собственные мысли — страх за Ольгу, обида на несправедливость, парижский лоск — тускнели и осыпались пеплом. Связь с создателем крепла, заполняя всё существо Жана первобытной покорностью.       Когда-то дед часто кусал его, приучая к этому сладкому рабству. И сейчас, насыщаясь, Дешам чувствовал, как его «я» растворяется в могучей и древней воле Кривича. — Покайся, сынок. Не таись, — приговаривал дед, поглаживая Жана по слипшимся от грязи и крови волосам. — Всё расскажи, как на духу.       Жан долго не мог оторваться, пока Святослав Вернидубович не похлопал его по плечу — властно, требуя внимания. — Буде, буде! Хватит безобразить. Следователь на тебя жалуется — охранника, вишь, загрыз. — Так это от голода… — Жан поднял голову. В его глазах больше не было метаний, только тусклый отблеск чужой силы. Голос стал ровным, послушным. — Я себя не помнил. А он — живой! В Хранителях у нас раньше служил. Я думал, его нарочно прислали… — Смотри у меня, не балуй! — строго пригрозил дед, и Жан вздрогнул, принимая этот окрик как высший закон. — А ну как худое удумаешь — на себя пеняй. И про стрыгу свою тогда забудь, не вытащу. — Дед, ей переждать надо, — Жан произнес это уже без прежней паники, а как сухую констатацию факта. — Меня про неё спрашивали. Они её ищут. Кривич насупился, мрачно кивнул. — Говорил я тебе: доведут тебя бабы до цугундера! — Да у них на меня и нет ничего реального. — А ты сделай так, чтобы было, — отрезал дед, и его воля окончательно вошла в Жана, как клинок в ножны. — Пока чего хуже не вышло. Пока её вместо тебя в оборот не взяли.       В тот же день на допросе Жан-Клод Дешам, чей взгляд стал странно неподвижным и покорным, внезапно «осознал тяжесть содеянного». Он признался, что состоял в тайном заговоре. И участвовал в нем не один, а в паре с неким белогвардейским офицером.       Это был его пациент. Жан сразу узнал в мужчине с седыми висками и сетью ранних морщин бывшего однополчанина, с которым делил тяготы в Галиции, а после — в Крыму. Выслушав хрипы в легких, Жан поставил диагноз — двусторонняя пневмония — и отправил беднягу на рентген.       Тогда, в редкую минуту тепла, Жан искренне порадовался, что хоть кто-то из «своих» уцелел в этой мясорубке. В глубине души даже теплилась надежда, что они доживут до краха этой власти, увидят долгожданные перемены…       Теперь, успокаивая истерзанную совесть, Дешам твердил себе, что офицер и так был обречен. Но с тех пор его сны превратились в пытку. Среди бледных теней в лазурных французских мундирах к нему неизменно являлся человек в белогвардейской шинели. Он держал на руках мертвую девушку в платье с белоснежным фартуком и ужасной, изодранной шеей. Горничная открывала глаза и смотрела на Жана с немым упреком. Дешам просыпался в холодном поту, захлебываясь собственным криком.       Следователь с азартом ухватился за новый поворот. Приговор вынесли стремительно: Жана перевели в общую камеру к тем, кто дожидался отправки на этап.       Когда бывший Хранитель, тайно сочувствующий «своим», шепнул Жану, что заменил антивампирские кандалы на обычные и готов устроить побег при транспортировке, Дешам лишь молча качнул головой. Бежать? Куда? Ольга без защиты Деда не продержится и месяца. Она неизбежно попадет в лапы к «восьмушкам» — темным выродкам, не знающим кодекса. Лучше испить эту чашу до дна здесь, самому.       Воспоминания о ледяных ветрах Соловков еще жгли кожу, но Жан твердо решил идти до конца. Его жертва должна была стать щитом для той, которая воскресила его душу и подарила когда-то десять лет настоящего человеческого счастья.       В Смоленск Жан-Клод Дешам вернулся только в тридцать девятом году...