Господа Дешам

«Женщина — это рай для глаз, ад для души и чистилище для кармана».

Бернар де Фонтенель

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 100 лет Графиня Воронцова 22 года Кривич Святослав Вернидубович 1053 года Годъ 1912       Поезд, прибывший из Смоленска, тяжело вздохнул и замер у перрона Брестского вокзала. Жан, Ольга и Кривич вышли из душного вагона, мгновенно попав в водоворот московской суеты. На привокзальной площади они наняли таксомотор — роскошный французский «Шаррон» с кузовом ландоле. Шофер в суконной фуражке ловко закрепил чемоданы на подножке, и машина, хрипло кашляя и подрагивая всем металлическим корпусом, тронулась с места.       Жан устроился сзади, зажатый между спокойным, подчеркнуто равнодушным Кривичем и Ольгой. Француз жадно и тревожно вглядывался в окно. Москва тысяча… девятьсот двенадцатого года оглушала. На улицах стоял невообразимый гвалт: пронзительно звенели первые электрические трамваи, грохотали по булыжной мостовой пролетки извозчиков. Обостренное вампирское чутьё улавливало едкую, густую смесь из запахов бензина, навоза, печеного хлеба и дорогих духов. Мимо проплывали яркие вывески синематографов, нарядные дамы в огромных шляпах со страусиными перьями и вечно спешащие приказчики              Жан не узнавал этот город. Он судорожно искал взглядом хоть что-то знакомое, но Москва была выстроена заново. Вместо выгоревших пепелищ и деревянных домишек на него смотрели помпезные фасады новых доходных домов.       В груди Жана рос ледяной, парализующий страх расплаты за прошлое. Ведь ровно сто лет назад он уже въезжал в этот город. Только тогда это была не мягкая карета и не автомобиль, а взмыленная лошадь в авангарде Великой армии Наполеона.       Память Жана, будто издеваясь, услужливо подбрасывала картины вековой давности. Тогда они чувствовали себя хозяевами мира. В уцелевших после страшного пожара богатых особняках французские офицеры устраивали безумные, сюрреалистичные вечеринки. Жан помнил этот пир во время чумы: на столах стоял реквизированный хрусталь и дорогое шампанское, а вокруг, освещенные зловещим заревом, танцевали полупьяные офицеры в испачканных сажей мундирах. Помнил, как они кутались в женские меха и парчу, спасаясь от первых холодов, и смеялись, уверенные в своей вечной победе. «Vae victis!» — этот древний девиз казался им тогда нерушимым законом, и побежденными в той игре были русские. Но теперь побежденным чувствовал себя сам Жан.       Таксомотор резко затормозил на перекрестке, уступая дорогу громоздкой, доживающей свой век конке. Жан скользнул отстраненным взглядом по угловому зданию и замер. Дыхание перехватило.Это был он. Один из немногих уцелевших в огне двенадцатого года особняков — с тяжелым классическим портиком и потемневшими от времени колоннами. Жан узнал его мгновенно по характерному, причудливому изгибу карниза. Именно здесь сто лет назад располагался их офицерский клуб. Память безжалостно воскресила эти ступени, по которым они — молодые, дерзкие завоеватели в блестящих мундирах — поднимались, небрежно придерживая эфесы сабель и звеня шпорами.       Сейчас мимо старого фасада, не замечая его величия, спешили безликие прохожие. Внутри автомобиля царила совсем другая жизнь: Ольга что-то увлеченно нашептывала на ухо Кривичу, то томяще растягивая гласные, то кокетливо поправляя соболье манто.       Жан чувствовал себя призраком, застрявшим в расщелине между веками. Прошлое не умерло — оно стояло прямо перед ним, безмолвно напоминая: за каждую выигранную когда-то битву рано или поздно приходится платить.             Кривич властным, не терпящим возражений жестом увлек Ольгу в снятый на троих роскошный номер. Жан шёл следом, и все его мысли занимало лишь одно — где достать крови. Жажда уже подступала к самому горлу, мешая дышать.       Ольга, шедшая впереди, улыбалась слишком часто и неестественно. Её холёное лицо пугающе побледнело, утратив живой блеск, а под безупречно подведёнными глазами зловеще проступили глубокие тёмные круги.Едва коридорный притворил тяжелую дубовую дверь, оставив их одних, Жан нервно обернулся к Кривичу: — Дедуль… Ольга едва не кинулась на нашего моторного ухаря! Прямо у подъезда. Надо же что-то предпринять, mon Dieu!       Кривич недовольно покосился на француза. На его гладко выбритом, благообразном лице не дрогнул ни один мускул. — Ну вон тебе, коридорный малец, — дед небрежно мотнул холеным подбородком в сторону двери, за которой по паркету затихали шаги мальчишки, разносившего их баулы. — Чем тебе не еда? Ступай да откушай, нешто я держу. Чего растрясся-то, хранцузская твоя душа?              Жан быстро выскользнул в коридор. Ольгу не пришлось долго звать — движимая безудержным голодом, она бесшумной тенью скользнула мимо. Они настигли мальчика на пожарной лестнице. Графиня с хищной жадностью, забыв о всяких светских манерах, набросилась на носильщика. Вцепившись тонкими пальцами в его плечи, она жадно припала к его шее.       Жану пришлось буквально силой оттаскивать ее, чтобы она не осушила бедного ребенка до капли. Приказав Ольге возвращаться в номер, он принялся за то, к чему привык за долгие годы жизни рядом с дедом. Жан понимал: дед бережет только смолян, а к жителям чужой ему столицы относится с ледяным презрением. Но сам Жан, будучи врачом, не мог оставить жертву умирать. Он бережно усадил бледного, испуганного мальчика на ступеньку, стер следы укуса, напоил его водой из карманной фляжки и щедро сунул в карман его форменной куртки бумажный рубль.       Сам Жан так и остался голодным. Вернувшись в номер, он замер на пороге. Картина повторилась с пугающей точностью, но теперь на месте Ольги был сам дед. Кривич с откровенным, утробным чавканьем сосал кровь прямо из шеи взрослого портье.       Закончив трапезу и бесцеремонно оттолкнув обмякшее тело портье на мягкий диван, Кривич вытер губы шелковым платком и с усмешкой взглянул на Жана. Впереди их ждал важный и опасный визит к Московскому князю, и дед требовал полной боевой готовности. — Ишь ты, гуманист выискался, тьфу на тебя! — проворчал Кривич, оправляя дорогой столичный сюртук. — Нечего голодным на глаза Ивану Калите показываться. Он чужаков за версту чует, враз сожрёт и не поморщится. Ступай и ты брюхо набей, не позорь смоленскую семью перед московитами.             По знаку главы семейства они вызвали в номер горничную. Хрупкая девушка вошла, опустив глаза, но вскоре попала под действие вампирского внушения. Ольга, уже утолившая свой первый страшный голод, теперь сидела в кресле. Она наблюдала за происходящим с ледяной, бесстрастной улыбкой, в которой сквозило жестокое наслаждение своей властью. Ведь именно она, забавляясь своей новой силой и проверяя Жана на прочность, секунду назад жестко приказала горничной подойти и послушно подставить свою шею французу.       Жан сделал шаг вперед. Голод, раздиравший его изнутри, наконец взял верх над остатками гуманности. Он бережно, но властно обхватил ладонями лицо девушки. Ее шея, беззащитно открытая, казалась в полумраке номера фарфорово-белой. Жан обнажил клыки и припал к пульсирующей жилке. Теплая, густая и сладкая жидкость хлынула в его иссохшее горло. На мгновение он зажмурился от экстатического облегчения, теряя связь с реальностью.       Этот вкус — вкус чужой жизни и абсолютной покорности — мгновенно сорвал замки с глухих подвалов его памяти. Реальность тысяча девятьсот двенадцатого года растаяла, и Жан провалился в глубокий, душный омут столетней давности. Туда, где он ещё не был монстром.       Годъ 1812       Жан стоял в роскошной зале одного из уцелевших дворянских особняков, превращенного французами в вертеп. Вокруг гремела музыка, звенел чужой хрусталь и раздавался пьяный хохот офицеров Великой армии.       Главным выигрышем в карты в этот безумный вечер была женщина — очаровательная актриса знаменитой московской французской труппы, которая наотрез отказалась бежать и добровольно осталась в опустевшем, обречённом городе. В глазах этой девицы горел тот же порочный азарт и жажда жизни посреди всеобщей катастрофы, что и в её соотечественниках. Она не была жертвой — она была царицей этого хмельного пира. — Monsieur Deschamps, le gain est à vous! Vous pouvez délacer le corsage de notre dame.       Шёлковые шнуры на её платье были затянуты на удивление туго. Тем сильнее искушал запретный плод, манивший своей недоступностью, а присутствие хмельных свидетелей лишь подстегивало азарт.       Жан подошел к ней. Его пальцы, привыкшие к хирургическим инструментам, теперь бережно и ловко распутывали упрямые узлы. Медленно, дразняще, ловя на себе её обещающий взгляд, он потянул за шелковые ленты, дюйм за дюймом открывая трепещущую, горячую шею. Но этого хмельному триумфатору показалось мало. Под одобрительный гул и звон бокалов Жан опустился на одно колено, бесстыдно приподнял подол её пышной юбки, мягко стянул шелковый чулок и обмакнул гусиное перо в чернильницу. Прямо на нежной коже девичьей ножки, чуть выше колена, он вывел свои инициалы.       Тогда, в двенадцатом году, это был его сладкий триумф. Они любили друг друга страстно и отчаянно, зная, что в любую секунду древняя столица может похоронить их под своими обломками.              В номере «Националя» Жан резко отпрянул от своей жертвы. На его губах алела свежая кровь. Он тяжело дышал под насмешливым и теперь уже по-настоящему пугающим взглядом Ольги.       Жан чувствовал, как внутри закипает глухая обида, и Святослав Вернидубович сразу приметил его злобу. — Чего мечешься, как вошь на гребешке? Кабы тесно тебе с нами стало, пойди да возьми себе отдельный номер, — предложил дед, и в его голосе прозвучал холодный вызов хозяина положения. — Только учти, Оленьку я тебе не оставлю. — Ольга Анваровна сама способна сделать выбор! — заносчиво выкрикнул француз. — Голос-то придержи, Жанчик, — мгновенно нахмурился Кривич.       Взгляд его тяжелых глаз буквально пригвоздил Дешама к месту. В нем читалась готовность сию же минуту жестоко покарать за малейшую дерзость.       Он затаил дыхание и с отчаянной надеждой посмотрел на графиню. Но та даже не подняла головы от тяжелых мелованных страниц модного парижского журнала. — Я останусь здесь, — коротко и равнодушно бросила она.       В груди Жана болезненно кольнуло. «Сговорились. Ну и пусть!» — обиженно подумал он. Пытаясь сохранить остатки гордости, он круто развернулся, громко хлопнул дубовой дверью и решительно зашагал вниз по парадной лестнице.             Однако на промежуточной площадке его шаги замедлились. Снизу, из полумрака служебного коридора, донёсся приглушённый, сиплый шёпот. Жан замер, мгновенно превратившись в слух. — Да толкую тебе, вселились ужо! Все трое, прямо с чугунки. Французика надо кончать первого. — Так он же вурдалак, — с явным сомнением пробасил второй, перехватывая поудобнее тяжелую ручку кожаного баула. — С имя вожжаться — себе дороже. Живо кровя пустит, и шабаш. И на кой хрен мы этот сундук с кислотой тащим? Руки ужо оборвал. — Молчи, дубина! Я его этой медной шиной по башке огрею, а провод-то к баулу прикручен. Как пущу гальванический огонь из батареи — нехристь враз и стекленеет! Они энтой силы страсть как не любят. Смирнёхонько вытянется, а мы живо карманы-то обчистим! Шершавого враз вынем!       Жан осторожно выглянул из-за угла. Картина, открывшаяся его взору, была весьма колоритной. Спиной к нему стоял мелкий, суетливый анчутка с облезлым хвостом, трусливо поджатым между тонких ног. Рядом с ним возвышался настоящий верзила-оборотень в грязной, потёртой телогрейке. В этот момент к заговорщикам бесшумно присоседился третий — коренастый, крепко сбитый волколак, оскаливший жёлтые клыки в знак одобрения плана.       Жан уже было рефлекторно выпустил клыки, а его пальцы согнулись, готовые вырвать наглецам глотки. Но, мгновенно оценив численное преимущество противников и не желая устраивать кровавую бойню в элитной гостинице прямо перед визитом к великому князю, он бесшумной тенью развернулся и с максимальной скоростью взлетел обратно по лестнице. Через полминуты он снова стоял на пороге их общего номера. На чужой стороне и в самом деле лучше было держаться вместе.       Ольга всё так же изучала изящные страницы Journal des Dames et des Modes, а Кривич, восседавший в кресле с прежним насмешливым превосходством, добродушно и чуть лукаво прищурился на стремительно вернувшегося вампира. — Что, за пожитками вернулся, Жанчик? — прогудел дед. — Нет, — Жан постарался придать лицу максимально невозмутимое выражение, приглаживая растрепавшиеся на бегу волосы. — Передумал. У них совершенно нет свободных комнат.       В этот момент в дверь номера негромко постучали. На пороге показался давешний коридорный мальчик — он выглядел бледным и слегка растерянным, но исполнительным. Поклонившись, он передал плотный конверт из дорогой вержированной бумаги, скрепленный увесистой сургучной печатью.       Это было официальное приглашение на прием от князя Калиты.Через полминуты он снова стоял на пороге их общего номера. На чужой стороне и в самом деле лучше было держаться всем вместе.       Ольга изящно отложила журнал и поднялась, Кривич тяжело оперся на подлокотники кресла. Сборы были недолгими, и вскоре Жан с дедулей вышли из парадных дверей гостиницы прямо в сырые сумерки Тверской улицы. Графиня задержалась в номере, но мужчины не собирались её ждать. Жан был задумчив и погружен в себя, а Кривич готовился к встрече с Калитой как к трудному, но неизбежному делу. — Дедуль, а как обычно... Кусать будут, да? — не удержался Жан, оглядываясь на Кривича и представляя размеры клыков московских упырей. — Вот заладил... Будешь много балакать, дома покусаю. Помалкивай покамест, — отозвался Святослав Вернидубович.       Не успели вампиры сделать и десяти шагов по брусчатке, как из подворотни бесшумными тенями вынырнули пятеро. Среди них Жан мгновенно узнал тех самых оборотней и анчутку с лестницы. Они плотным полукольцом перегородили дорогу смолянам.       При виде такой неприкрытой наглости у Жана мгновенно проснулся боевой дух. Он расправил плечи и приготовился к драке, но дед лишь по-доброму улыбнулся бандитам, глядя на них, как на неразумных щенков. — Видно, спутали вы нас с кем-то, — удивлённо произнес Кривич. — Ступайте своей дорогой, сынки, а то дедушка может и расстроиться… — Так улица-то наша, исконная! — осмелел один из перевёртышей, демонстративно поигрывая коренастыми плечами. — Сначала позолоти ручку, дед. Отстегни за проход, а опосля вали, куды шёл.       Кривич опасно сузил глаза. В его позе больше не осталось прежнего лукавого благодушия. — Ох, ребятки, не знаем мы ваших здешних порядков. Мы ведь издалека, из Смоленщины прибыли, а вы на нас тявкать вздумали. Нехорошо так гостей встречать, — Кривич недовольно расправил могучие плечи, примеряясь к шеям оборотней, — Жанчик, примись-ка ты в сторонку, от греха подальше. Как бы тебя ненароком не зацепить.       Заводила дерзко ухмыльнулся и взмахнул в воздухе самодельной дубиной. К ней от тяжелого деревянного ящика с кислотным аккумулятором, висевшего у него на поясе на широком брезентовом ремне, тянулся толстый шнур. Стоило вожаку зажать скрытую кнопку, как на конце медной шины с сухим, страшным треском зашипел ослепительный синий сноп электрических искр. Кустарный гальванический прибор завыл, источая запах озона.       И именно в этот момент под арку подворотни бесшумно ступила Ольга. Вокруг неё шлейфом витал густой аромат дорогих парижских духов. Графиня смерила бандитов ленивым, царственным взглядом и вдруг поймала на себе восхищённый, почти ошалелый взор молодца с электрическим дрыном. — Какое у вас замечательное приспособление, голубчик, — ласково произнесла Ольга, намертво удерживая взгляд своей жертвы. — Вы ведь так хотите опробовать его на своих друзьях? Они совсем не против, начинайте же.       Хитрован дёрнулся, его зрачки на мгновение расширились и поплыли, отражая тупую, рабскую покорность. С безумной, блуждающей улыбкой он резко развернулся и с силой ткнул гудящим дрыном прямо в шею стоявшему рядом верзиле. Тот дико, нечеловечески взвыл, судорожно забился в конвульсиях и повалился на булыжную мостовую, цепляясь за остальных и увлекая всю ватагу за собой. В сыром воздухе подворотни мгновенно поплыл резкий, едкий запах палёной шерсти от грязных телогреек. Бандитов трясло и корежило от мощной гальванической силы в паре шагов от парадного фасада «Националя». — Спасибо вам, голубчик, — скучающим тоном обронила Ольга, изящно переступая через копошащиеся у её ног тела. — А теперь ступайте домой. И больше не играйте с электричеством. Пока не набежали городовые.        В этот момент из ночной темени, прямо за спинами бьющихся в судорогах перевёртышей, бесшумно соткались три фигуры.       Возглавлял прибывших высокий, холёный господин в безупречном вечернем фраке и со старомодной, тяжелой тростью в руках. То был знаменитый граф Толстой — верный соратник государя Петра Первого, некогда заправлявший всеми делами его зловещей Тайной канцелярии. По правую и левую руку от него застыли двое — суровые воины Бденного приказа.       Граф Толстой и его безмолвные помощники с нескрываемым изумлением и даже некоторой опаской воззрились на Ольгу. Они привыкли к безусловному верховенству древних упырей, разменявших не первую сотню лет, и никак не ожидали встретить столь тонкое и при этом смертоносное очарование со стороны провинциальной, совсем еще молодой вампирши, ещё недавно человека, не достигнувшего предела даже своего земного срока.       Кривич едва заметно усмехнулся. Ему не потребовалось много времени, чтобы сообразить: эти хитрованы с гальваническим сундуком были лишь пробой сил. Наглядной демонстрацией нового, грозного оружия, коие появилось в руках у смертных в этот безумный век прогресса. Святослав Вернидубович вежливо, но с лёгкой ехидцей поклонился графу. — Ну что, господа московиты, припоздали ужо к шапошному разбору, — упрекнул их дед, добродушно прищурившись. — Пора и к хозяину ехать. Негоже великого князюшку заставлять дожидаться, нешто мы не понимам.       Толстой долго винился перед Смоленским первородным, рассыпаясь в изящных светских извинениях и уверяя, что всё произошедшее — лишь досадный конфуз. — Грех мой, первостатейный грех, Святослав Вернидубович! — сокрушался граф, раздражённо постукивая тяжелой тростью по булыжной мостовой Моховой улицы. — В сей же час надобно было к вам конвой приставить. Людва-то ныне в Москве совсем распустилась, но хуже всего — шваль эта подколодная, перевертыши хитровские да анчутки хвостатые! Повылезали из своих нор, смертные псы, страх потеряли перед истинными хозяевами! Кругом эти дьявольские синематографы, трамваи, моторы, гальваническая иллюминация… Возомнили, будто и им, подзаборным, супротив благородной крови пойти дозволено! Тьфу, прости Господи! Голов нынче не рубят, на дыбу не тягают, а ведь при покойном государе Петре Алексеиче порядок был, тишина… Знали твари свое место.       Кривич сочувственно вздохнул, искусно пряча ухмылку в густых усах. Жан не смел поднять глаз. Он нутром чуял страшную, ледяную угрозу, исходившую от петровского палача, и мелкие волоски на его шее стояли дыбом.       После приёма у Калиты Жан вышел, с трудом держась на ногах. Ему припомнили всё, огульно повесив на него чужие грехи. — Пёс паршивый! Осквернил наши святыни… Пожар Москвы на твоей совести! Паскудник…       Князь Калита молча впивался в Жана леденящим взглядом, пока оглашали мнимые прегрешения француза перед Неблагой Москвой. Отзвуки дедовского гнева и его суровые выговоры, которые Жан привычно выслушивал дома, по сравнению с этой аудиенцией казались детской забавой. Настоящий, парализующий ужас внушал сам Московский государь. Жан покорно повалился в ноги и замер, бледнея и дрожа всем телом.        Когда Святослава Вернидубовича с великим почтением поблагодарили за то, что в двенадцатом году он спас Смоленск от нашествия безбожных супостатов и сумел заполучить ценного пленного, а после попросили оставить Жана для частной аудиенции и уточнения некоторых интересующих следствие моментов — Кривич тяжело вздохнул и отказал. Отказал самому Калите. — Ежели нужда какая медицинская будет — милости просим к нам, в Смоленск. А на дознание Жанчика не оставлю, у самих великая нужда в дохтуре. Пора нам, за милости ваши благодарствуем.       Святослав Вернидубович чинно поклонился в пояс, признавая главенство Неблагого двора. Он слишком хорошо помнил те времена, когда его родное племя уже исчезло, а полчища московского князя пришли под стены Смоленска, предав огню и мечу всё княжество, прежде чем окончательно подчинить его Москве. Жан заметил, как от этого нарочито покорного, но исполненного вековой памяти поклона Древнего вампира у Калиты отлила от лица вся кровь. По мановению руки московского владыки к Кривичу подлетели слуги с дарами: на тяжёлом золотом подносе покоился ларец, усыпанный драгоценными каменьями. — Красота неописуемая, — пришел в притворный восторг дед, даже не прикоснувшись к подарку. — Вот пусть в Грановитой палате и лежит. Как приеду в гости, всякий раз любоваться буду. Счастливо оставаться.       Жан почувствовал, как его локоть сдавило словно стальными тисками — дедуля буквально поволок его к выходу. Никогда ещё маркиз Дешам не был так отчаянно рад своей принадлежности к роду Древнего архонта Смоленщины. Свита Калиты досадливо морщилась, жалея, что им так и не удалось продемонстрировать французскому лекарю все изощренные экспонаты Тайной канцелярии.       Ольга молча пошла вслед за Кривичем и своим мужем. — Ваше сиятельство, вам здесь всегда рады, — Толстой чуть не в три погибели согнулся, провожая графиню к выходу.       На Жана он бросил мимолётный презрительный взгляд, искренне недоумевая, какое отношение это французское недоразумение имеет к великолепной Ольге Анваровне. — Благодарю. Но я не представляю себя без Смоленска, как и вы не представляете себя вне Москвы, — с безупречным достоинством ответила Ольга.       Калита, наблюдавший за сценой прощания, недовольно сжал губы в тонкую нить. Зато Толстой коварно, понимающе усмехнулся: — Петербург — блистательный город, графиня. — О, да… Но здесь — колыбель.       Жан никогда ещё не испытывал такой острой гордости за жену. Но Кривич, шедший впереди, лишь сильнее помрачнел.       Когда они наконец покинули кремлевские палаты и вышли на широкую, залитую лунным светом площадь, Святослав Вернидубович обернулся и глухо высказал своё недовольство: — А всё же постерегись, Оленька. Глаза спрячь в другой раз. — В другой? — графиня лукаво приподняла безупречную бровь. — А говорили, что меня к московскому двору и не пустят… В щёлочку заглянуть разрешат, не больше.       Ольга победно просияла улыбкой. Она упивалась своим могуществом, которое буквально открывало перед ней все двери.       Кривич тяжело переглянулся с Жаном. — Беда выйдет от этого, — отрезал дед. — Нешто сама не кумекаешь. И помни, вертихвостка, что Жанчика за всё благодарить должна. Кабы не он, давно бы уж кости сгнили. Костомахой бы мыкалась, али ещё чем похуже.       Дед брезгливо сплюнул на булыжную мостовую Моховой. Ольгу пробрала внезапная дрожь, а Жан спокойно, с нежной заботой прижал её к себе и мягко поцеловал в висок.        — Вечером уезжаем? — спросил он. — Я хочу зайти к Константину Сергеевичу. Будет невежливо не навестить его, когда мы здесь.       Графиня умоляюще, как умела только она, посмотрела на Кривича. Дед Слава обречённо вздохнул, дёргая воротник щегольского сюртука и скучая по родной крестьянской рубахе. — Да мне-то што… В теантер, так в теантер, — проворчал старик, смягчаясь. — Почапаем, детки, приобщимся к искусству. Лови, Жанчик, мотор.