Господа Дешам

«Оставь меня, но не в последний миг,

Когда от мелких бед я ослабею,

Оставь меня, чтоб сразу я постиг,

Что это горе всех невзгод больнее.

Что нет невзгод, а есть одна беда -

Твоей любви лишиться навсегда!»

Уильям Шекспир, 90–ый сонет. Перевод С. Маршака Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 127 лет Ольга Воронцова 59 лет Кривич Святослав Вернидубович 1080 лет 1939 г.       Было странно снова брести по смоленским улочкам. Словно и не было этих шести лет ада. В мужчине, одетом в лагерную телогрейку, было трудно узнать щеголя-доктора, лечившего сто с лишним лет жителей Смоленска. У маркиза Дешама прибавилось седины и новых печальных воспоминаний. Но все равно сердце радостно пело, воздух обретенной свободы пьянил. Жан буквально летел к двухэтажному домику, в котором находилась дедова квартира.       Получив справку об освобождении, маркиз Дешам долго не мог поверить, что его просто отпустят, а не оформят новый срок за нарушение режима или не придумают ещё что угодно. Но судьба была благосклонна к французу. Следователь, который вел его дело раньше, был расстрелян в 37-м, во время чистки, устроенной назначенным после расстрела Ягоды наркомом Ежовым, и никаких новых указаний лагерному начальству по поводу доктора Дешама из центра так и не поступило.       Теперь Жан-Клод хотел только одного: увидеть Ольгу и убедиться, что она смогла сохранить себе жизнь.       Кривич открыл дверь и обнял Жана. А следом послышался и голос Ольги Анваровны, бормочущей слова приветствия между приступами рыданий.       Святослав Вернидубович понимающе посмотрел на них и засобирался за красненькой, оставив деточек пообниматься после долгой разлуки наедине.       Жан рассеяно огляделся по сторонам. Дом, милый дом. Ничего не изменилось. Неужели он вернулся? А ведь словно вчера раздался стук в дверь и грохот сапог «восьмушек»… Дешам внезапно растерялся, и не знал, что сказать, испытывая мучительный стыд за то, что Ольга видит его в таком неприглядном состоянии.       Она села рядом и крепко сжала руку мужа. Жан давно не брился, от него несло кисло-горькой махоркой. Насквозь пропотевший ватник впитал в себя все запахи лагерного барака и поезда, в котором Жан добирался домой. Вместо начищенных туфель на ногах недавнего узника были растоптанные кирзачи. Но всё равно это был Жан. Графиня ловила его нежный, робкий, как у влюбленного юноши, взгляд, и видела перед собой своего маркиза Дешама. — А ты совсем не изменился, — пряча слезы, улыбнулась мужу графиня. — Ты очень добра, ma chérie.       Старинные часы мерно тикали в наступившей тишине. — Оля, дед не отдавал тебе столовое серебро? Может, что-то осталось? — глядя словно бы внутрь себя, немного заторможено спросил Жан. — Там было на 24 персоны. Помнишь? То, что мне в больнице дарили на юбилей. Я сейчас без работы, без денег. Можно продать и хоть на первое время обеспечить себе жизнь… — С этим серебром вышла прелестная история, — оживленно принялась рассказывать Ольга Анваровна, — Представь себе, Жан. В прошлом году я шла по главной улице, и вижу Ивана Александровича. Ну тот, который был пажом, а после октябрьского переворота спрятался в нашей глуши. — Он еще жив? — Глубокий старик, еле ходит. Но меня узнал. — Ольга! Ты, конечно же, не выдала себя, перешла на другую сторону улицы?.. — встрепенулся Жан. — Я пригласила его в гости. Мы сидели с ним в нашем флигельке. Вспоминали былое. Ну, разумеется, я внушила ему, что мне тоже 70 лет.       Ну конечно, Ольга не меняется. Все та же беспечность и любовь к риску. Осторожность не для графини Воронцовой. Для Ольги Анаваровны нет ничего запретного. — Никогда не поверю, ma chérie, — невесело усмехнулся Дешам, — неужели семьдесят? — Ну хорошо, шестьдесят пять. А потом я подарила ему всё столовое серебро, что у меня оставалось. У старика был такой изношенный костюм. А ведь он был одним из первых франтов! А какие букеты он присылал мне в день премьеры!..       Жан помолчал. Потеребил полу своей лагерной телогрейки. По рукаву пробежала жирная вошь. Ну и где теперь взять денег на приличную одежду?.. — Что это? — брезгливо спросила графиня, недвусмысленно указывая пальцем на насекомое. — Это мои милые компаньоны, — мучительно покраснел Жан, — В некотором роде, они наши родственники-кровососы. Мне бы помыться с дороги.       Надышавшись вонью от керосинки, Жан почувствовал дурноту и едва не потерял сознание. — Что с тобой, Жан-Клод? — удивленно спросила Ольга, протирая мужу лоб мокрым полотенцем. — Последствия отравления газами. Скоро пройдет. Это все из-за резкого запаха. Ольга, Ольга! Твой муж настоящая развалина. Что с нами сделала жизнь?       Графиня пожала плечами. — Главное, что ты вернулся. Мы еще их всех переживем. — Скорее всего, — согласился Дешам.       В ванной тускло светила лампочка. Трубы в подвале меняли и воду носили из колонки.       Только окончательно смыв всю лагерную грязь, Жан почувствовал себя человеком и несколько оживился. А потом занялся бритьем. — Жаль, что ты не оставил свои усы. Без них ты выглядишь совсем как мальчишка. Даже моложе меня, — ревниво заметила Ольга, глядя на преобразившегося Жана. — Столетний мальчишка? Посмотрим, что скажут Хранители. Может в этот раз мне придется отпустить бороду, как у графа Толстого. Вот повезло старику умереть еще до революции. — Мы тут все дряхлые старики, — задумчиво ответила Ольга, но уже через несколько мгновений убедилась в несправедливости своих слов, когда Жан молча подошел к ней и прижал к себе.       Пыл у маркиза Дешама был, как у сбежавшего в самоволку молоденького юнкера.       Губы и руки переплетались, не зная стыда. Жан был похож на путника в пустыне, нашедшего долгожданный оазис и жадно припавшего к колодцу. В квартире Кривича снова раздавались французские проклятья. Кровать стонала в унисон с любовниками. Дед участливо покряхтел, подходя к дому и услышав чутким вампирским ухом, каким утехам предаются господа Дешам. И решил погулять еще. За шесть лет отсутствия Жанчик сильно соскучился по своей жене. — Ты куда-то спешишь? Скоро придет дед.       Жан медленно застегивал пуговицы чистой рубашки, наслаждаясь прикосновением мягкого хлопка. После казенной робы даже такая малость казалась сокровищем. Ольга уже полностью оделась и теперь придирчиво разглядывала себя в зеркале.       На ней было дорогое платье, от неё веяло изысканным ароматом духов — она поддерживала свой уровень любой ценой.       Глядя на её безупречный профиль, Жан понимал: Ольга бежит не от дедули. Это для него, её мужа, подарившего ей вечную жизнь, она хотела навсегда остаться блистательной графиней. Жан был её рыцарем, её идеалом, и предстать перед ним в слезах, слабой и поверженной, было для неё невыносимо. — Вот именно поэтому мне лучше уйти сейчас, — бросила она, поправляя локон. — Пока мы не испортили нашу встречу. Старик начнет издеваться, ты по привычке будешь ему поддакивать…       Жан видел её насквозь. Он жалел, что ей пришлось испытать на себе не только ласку Кривича, но и его суровые методы воспитания — дед никому не давал спуску, вытравливая из них остатки человеческой гордыни. Но он был безмерно рад, что именно благодаря этой железной хватке Ольга выжила. — Ты и ночевать собралась одна? — в его голосе прорезалась тихая печаль. — Жан... — Ольга обернулась, её лицо снова стало непроницаемой маской. — Мы достаточно взрослые люди. Я не собираюсь ютиться в одной комнате с мужем, мыть посуду за Кривичем и стирать его бельё. Прости, но... пусть крестьяне живут поколениями в одной избе.       Ольга вызывающе посмотрела на Жана, и в этом взгляде, остром как лезвие, читался весь её невысказанный ультиматум. Она не просила — она требовала вернуть ей право на жизнь, которую не нужно делить с чужим бытом. — Эта квартира — настоящая роскошь после лагерного барака, милая моя... — негромко пробормотал Жан.       Слова прозвучали жалко, и он сам это почувствовал. В его памяти еще стоял запах гнилой соломы и промерзших стен, на фоне которых его комната у дедули казалась райским чертогом. Но для Ольги, привыкшей к шелку и хрусталю, эти стены были лишь лачугой, пусть и с чистыми простынями.       Жан опустил голову, окончательно осознавая: он не сможет обеспечить ей те условия, к которым она привыкла. По крайней мере, не сейчас. И, возможно, никогда, пока эта власть диктует, кому владеть особняками, а кому ютиться в углах. — Хорошо, — повторил он, гася в себе остатки гордости. — Иди к себе. Я приду завтра.              Святослав Вернидубович, пряча в бороде лукавую ухмылку, водрузил на стол полный графин.       Жан завороженно наблюдал, как дед разливает по стаканам «красненькую». Он довольно щурился в предвкушении: какое же это блаженство — спокойно сидеть с бокалом в руке и смаковать каждый глоток. В лагере приходилось довольствоваться торопливыми перекусами, вечно озираясь по сторонам, словно затравленный зверь.       Но на душе было неспокойно. Ольга оставила после себя шлейф дорогих духов и горький осадок ультиматумов. Она хотела особняк, прислугу, отдельную жизнь… Она видела в нем прежнего маркиза, способного обеспечить ей трон, тогда как он сам чувствовал себя лишь бледной тенью человека. Жан искал в этом доме тепла и семейного покоя, за которыми шел долгие шесть лет, а нашел лишь новые счета к оплате. — Ну рассказывай, Жанчик, — дед присел напротив. — Как теперь жить думаешь? Воспитали из тебя «нового человека»? Я похлопочу, пристроят тебя в больничку. Лечить-то не разучился за колючкой? — Я там как раз по специальности и вкалывал, — Жан пригубил кровь. — Пайку получал как санитар, а пахал за полноценного врача от звонка до звонка. — Это хорошо. Врач всегда в цене, — внушительно проговорил дед. — Война ведь скоро и к нам придет.       Жан удивленно вскинул брови: — Откуда такие сведения, позвольте поинтересоваться? — Капиталисты на нас зубы точат. — Кривич многозначительно постучал пальцем по столу. — На Францию твою уже напали, и до Смоленска нашего доберутся, помяни мое слово. Кровь нужна будет, Жанчик. Свежая. И ты её будешь приносить. Пользу приносить должен, понял?       Жан уставился в свой стакан. Приносить кровь… Он понимал, что в этой семье его выживание — это не просто милость Деда, а обязанность. Кривич не даст ему просто так греться у печи. А слова о войне отозвались в нем физической болью. Лагерь еще не отпустил его, а прошлое полкового врача уже тянуло к нему свои костлявые руки. Галиция, Крым, бесконечный хруст костей под пилой и запах гноя… Он с ужасом осознал: всё повторится. Его снова заставят стать военврачом, только теперь в мире, который окончательно сошел с ума. — Это скверно, если опять через Смоленск попрут. Многострадальная земля, сколько же здесь крови в почву ушло… — Не твоя то печаль, Жанчик! — воинственно отрезал Святослав Вернидубович. — Кривичи тут испокон веков на рубежах костьми ложились. Мы их, как в песнях поют: малой кровью, могучим ударом — и в прах!       Жан молчал. Внутри столетнего упыря всё давно выгорело, но сердце сжималось от предчувствий. Ольга требовала блеска, Кривич требовал крови, а мир требовал его жизни как солдата. Где в этом треугольнике было место для простого счастья, о котором он грезил на нарах?       Дед сосредоточенно насвистывал какую-то бодрую строевую песенку, приходя в видимое возбуждение с каждым выпитым стаканом. Военный азарт молодил его, пробуждая в Древнем василиске жажду большой крови. — Твоя стрыга со мной жить не пожелала, — как бы между прочим заметил дед, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Хранитель ей комнатку выделил. Но ежели решишь обратно её сюда привести — я мешать не стану. Семья всё-таки.       Жан промолчал, чувствуя, как внутри всё покрывается льдом. Он знал, что эта комната не свалилась на Ольгу с неба. Один из её «элитных» клиентов, очарованный гипнотическим взором графини, выбил для неё жилье во флигеле её же прежнего особняка. Там, где раньше ютилась прислуга, теперь жила его жена. Для советского Смоленска 1939 года это было роскошью, но для Жана, человека конца восемнадцатого столетия, это было клеймом позора.       В его мире мужчина был столпом, защитником, тем, кто обязан обеспечивать женщине блеск и безопасность по праву её слабости. А теперь? Маркиз Дешам вернулся из небытия нищим, в лагерной телогрейке, не способный дать своей женщине даже крыши над головой. Его жена принимает милость от мужланов во френчах и живет в каморке лакеев, пока он пьет чай у деда. — Ольга останется у себя, — произнес он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Так будет лучше. Более того, я решил, что нам стоит подать на развод.       Кривич в изумлении вытаращил глаза, едва не поперхнувшись: — Это как же так? Совсем, значит, разбежитесь? — Юридически — да. Это моя капитуляция, дед. Полная и окончательная. Какой я ей муж? Я не обеспечил ей дом, я оставил все заботы о ней тебе, а теперь её балуют чужие люди. В моем веке за такое пускали пулю в лоб, а в этом — достаточно просто расторгнуть бумажку в загсе. Я не имею права носить статус её супруга, когда у меня за душой ни гроша, а впереди — снова война. Меня снова призовут на фронт. Пусть по документам она будет свободна. Так ей будет легче… и мне будет не так тошно смотреть ей в глаза.       Судьба полкового врача была написана на роду доктора Дешама кровавыми буквами. Он снова уйдет, снова оставит её, и снова на попечение Кривича. Носить статус её мужа в таких обстоятельствах казалось ему почти кощунством. Он не мог защитить её как мужчина, не мог обеспечить как глава семьи — так какой смысл цепляться за формальность? — Ей и так досталось, — глухо продолжил Жан. — Мало радости числиться женой каторжанина. Пусть будет свободна. А по сути... она остается моей обращенной. Наша связь в крови, её не зачеркнуть чернилами в загсе. — А вот это ты, сынок, мудро придумал! — расплылся в улыбке Кривич, не замечая (или делая вид, что не замечает) той бездны, в которую проваливался Жан. — Видать, не зря в остроге штаны протирал, набрался-таки ума-разума. Теперь и спросу с тебя меньше, и ей спокойней. И Хранители одобрят.       Жан молча отсалютовал деду стаканом. Он пил эту «красненькую» как горькое лекарство. Признание собственной немощи принесло странное, опустошающее облегчение. Он больше не был обязан совершать подвиги. Он просто ждал новой бури, которая, как он чувствовал, сотрет последние следы их прежнего мира.       Святослав Вернидубович и Жан мирно пили чай, когда в дверь внезапно постучали. Дешам инстинктивно втянул голову в плечи, лицо его вмиг осунулось. Счастье оказалось недолгим — неужели за ним? Так быстро?       Дед покосился на Жана и неторопливо пошел открывать. Сердце маркиза ухало в такт тяжелым шагам Древнего вампира. Заскрипела дверь, и до Жана донесся голос Ольги, ворвавшийся из прихожей: — Слава, представляешь, какой досадный анекдот! У меня забавный случай сегодня произошел: вода в раковине совсем не уходит. И куда её теперь девать — ума не приложу? Такая мелочь, но мне ведь нужно где-то мыть голову… — Заходи, Оленька. А мы тебя уже заждались, — усмехнулся дед, смакуя неловкость момента. Его забавляло, как легко она привыкла решать свои беды через него. — У меня все удобства в порядке. Пользуйся, только волосья свои не разбрасывай да корыто помыть опосля себя не забудь. А я пока чайку тебе заварю, утешу.       Ольга Анваровна вошла в гостиную и застыла напротив Жана. На мгновение маска светской дамы дрогнула: она шла к Святославу Вернидубовичу— своей надежной опоре, — а наткнулась на вернувшегося мужа. Перед Кривичем она могла быть любой — слабой, раздавленной, покорной. Древний был для неё скалой, опорой, которой не нужны были её светские игры и маски. Ему она могла доверить свою боль, зная, что он примет её любой. Но маркиз Дешам, это была совершенно другая статья.       Ольга очаровательно улыбнулась, мгновенно скрывая оплошность. — Я думала, ты уже на работе, Жан-Клод. Но раз уж ты вернулся и всё равно сидишь дома без дела… Помоги мне, дорогой. Я решительно ничего не понимаю в этих водопроводных трубах.       Жан послушно поставил недопитый стакан на стол. Он ухватился за эту просьбу как за шанс снова стать нужным. Натянув лагерную телогрейку прямо поверх чистой рубашки, он начал торопливо собираться. — Дед, у тебя инструмент какой-нибудь есть?       Кривич наблюдал за этой сценой с едким сарказмом. Ему было смешно смотреть, как Жан — блестящий хирург, аристократ — по первому зову бросается чинить кран. — В сенях на полке посмотри, — недовольно проворчал дед, возвращаясь к стакану. — Да не забудь на место положить, мироед! Только с порога, а уже побёг… Даже чаю в охотку не допил! Смотри, набалуешь графинюшку.       Ольга уже не слышала ворчания старика, дожидаясь мужа на улице. Она дала Жану работу, стараясь забыть, что всего минуту назад называла совсем другое имя и рассчитывала на другие «утешения».              Оказавшись у ворот своего бывшего особняка, Жан замер, охваченный острым приступом ностальгии. Дом стоял всё так же, но смотрел на хозяина чужими, неживыми окнами. — Кто здесь сейчас обитает? — тихо спросил он. — Какие-то испанские голодранцы, — Ольга пренебрежительно повела плечом. — А до них был профилакторий для работников ОГПУ. — И куда же делись прежние постояльцы? — горько усмехнулся Дешам. — Исчезли, испарились, — графиня улыбнулась почти хищно. — Кажется, их всех арестовали. Вы не встречались там… в общих залах? — Она деликатно вздохнула, так и не произнеся вслух слово «лагерь».       Поднявшись на второй этаж флигеля, Жан почувствовал, как в горле встает ком от густого запаха кислых щей и дешевого курева. Лестница скрипела под его тяжелыми кирзачами, отвечая стоном на каждый шаг.       В коридоре их встретил мужчина в одних застиранных подштанниках. Он сидел на табурете, прислонившись спиной к облупившейся стене, и с остервенением растягивал мехи поцарапанной гармони. Увидев Ольгу и незнакомца в лагерном ватнике, он на мгновение прервал свой нестройный мотив и проводил их мутным, тяжелым взглядом.       Чуть дальше, у окна, Жан заметил женщину, от которой за версту разило самогоном. Она куталась в поношенную шаль, а под её левым глазом набряк свежий, багрово-желтый синяк. Женщина даже не обернулась — она безучастно смотрела во двор, где в лужах отражался свет фонаря.       Следом из полумрака вышел молодой человек в помятом пиджаке — с виду студент. Он остановился и внимательно, почти изучающе окинул взглядом визитера Ольги Анваровны. Жан, вопреки своей усталости, изобразил на лице безукоризненную, чуть усталую улыбку врача. — Добрый день, Ольга Анваровна, — вежливо произнес юноша. — У вас гости? — Это мой муж, хирург Дешам, — с легким вызовом в голосе удовлетворила его любопытство Ольга.       Юноша заметно преобразился. В его глазах вспыхнуло почтение, и он с искренним уважением пожал руку доктору. В этом мире, где всё рушилось, профессия хирурга всё еще оставалась незыблемым оплотом цивилизации. — Не хоромы, конечно, но живу, — Ольга захлопнула дверь в этот парад человеческого упадка и бросила сумочку на стул. — Прекрасная комната, милая моя. И во всем чувствуется твой безупречный вкус.       Жан взял надушенную перчатку с туалетного столика, пытаясь перебить аромат чужих обедов и немытых тел. — Словно ничего и не изменилось. Снова повсюду твои духи… Знаешь, они преследовали меня в бараке. Я вспоминал наше лето. Когда уродилось много земляники, и мы с тобой её собирали. — Когда тебе меняли легенду после холерного года? — горько усмехнулась графиня. — Как же, помню. Тебя сослали в какую-то глушь, и ты работал врачом в избе с красным крестом. А я зачем-то поехала с тобой… — И мы были так счастливы, — договорил Жан. — Я и сейчас счастлива. Ты вернулся. Мой маркиз Дешам. Мне было так одиноко среди этих плебеев. Уже почти никого не осталось. Наше время, наш мир исчезает. Ты говорил об этом раньше, а я не верила. Не думала, что это возможно. Я только сейчас это поняла. Мы остаемся жить среди мертвецов. Они ничего не помнят и ничего не увидят.       Жан бережно обнял Ольгу за плечи, чувствуя, как она вздрагивает. — Это пройдет. Мы привыкнем и будем когда-нибудь вспоминать наш тридцать девятый год, как теперь вспоминаем наш девятнадцатый век.       Ольга ускользнула из его объятий, возвращаясь к той единственной проблеме, которую Жан мог решить прямо сейчас. — Ты посмотришь раковину?       Жан поправил локон графини и оставил дорожку поцелуев на её руке. — Я слишком соскучился, Оля. Я посмотрю раковину, стол, подоконник, кровать… — Уже и забыла, какой ты коварный соблазнитель, — Ольга прищурилась, и в её глазах на мгновение мелькнула прежняя хищная искра. — Может быть, после…       Жан тяжело, на изломе, вздохнул. — Можем и не дожить до этого «после». — Боишься, что тебя опять арестуют? — полушутя спросила графиня, но, увидев, как Жан мгновенно побледнел, осеклась. — Не шути так, прошу тебя, — голос его сорвался. — Я больше не выдержу. Просто сойду с ума. Я до дрожи, до тошноты боюсь туда возвращаться…       Жан судорожно сжал кулаки, пытаясь выровнять дыхание и задавить накативший, парализующий ужас. Ольга смотрела на него с недоумением. — А я думала, ты сбежишь. Хранители шептались, будто была возможность исчезнуть еще на этапе… Почему ты не рискнул?       Жан истерически хмыкнул, и этот звук был страшнее крика. — Возможность? Оля, это была подстава! Расстреливать нашего брата — затея пустая, хлопотная. А вот при попытке к бегству можно законно окатить «упыря» горючей смесью из огнемета. И оставить гнить заживо. Месяцы, годы нечеловеческих мучений от ожогов! Я бы и на это пошел, кабы знал, что конец… Но какой толк, если дед всё равно почует, придет и своей кровью разбудит? Против его силы даже огонь не властен. — Такого не может быть… Это слишком ужасно, — Ольга побледнела, в ужасе отшатнулась и затряслась. — Ты преувеличиваешь, Жан! Они не могут так с нами… Не имеют права! — Не имеют права?! — Жан вскинулся, в его глазах на миг промелькнуло безумие, но он тут же взял себя в руки. — Прости. Прости, ma chérie. Я не хотел тебя пугать. Глупости всё это… лагерные байки.       Он насильно заставил себя улыбнуться, хотя губы всё еще подрагивали. — Так что там у тебя случилось с раковиной? Показывай фронт работ.             Жан в растерянности уставился на раковину, до краев наполненную мутной, пахнущей мылом и гнилью водой. — Ишь ты, застоялась… — пробормотал он, осторожно засучивая рукава рубашки. — Я, конечно, мог бы попробовать протолкнуть засор вантузом, но проблему это вряд ли решит. Так, а что тут у деда в сундучке?       Он откинул тяжелую крышку и замер. — Ого! Вот они где, оказывается, были всё это время! А я-то думал — с концами пропали…       Пальцы Жана с трепетом коснулись холодного, безупречно отполированного металла. В сундуке лежали его старые медицинские инструменты, привезенные из Франции еще в восемьсот двенадцатом году. Сталь тускло поблескивала, напоминая о временах великих побед и большой науки. — Ну надо же, сохранил дедуля… — Жан вздохнул и с горькой досадой покрутил в руках изящный зажим. — Только вот как этим кран чинить — убей бог, не знаю! Не та «хирургия»… — Подожди, — шепнула Ольга и выскользнула в коридор.       Вскоре она вернулась, ведя за собой того самого соседа-гармониста. Тот всё так же был в одних застиранных подштанниках, но гармонь сменил на тяжелый, пахнущий солидолом газовый ключ. С видом знатока он отпихнул маркиза плечом и полез под раковину, оглашая комнату кряхтением и запахом перегара.       Жан смотрел на копошащегося под раковиной соседа с усталой миной.       Когда вода со свистом ушла в обновленный сток, Жан выпрямился и по-хозяйски открыл кошелек. — Благодарю, голубчик, — спокойно сказал он и небрежным жестом протянул работнику красную десятирублевую бумажку.       Тот, удивленно крякнув от такой неслыханной «барской» щедрости, мигом спрятал деньги в карман подштанников и исчез за дверью. На эти десять рублей он мог купить целую бутылку водки и еще оставить на закусь — по нынешним временам Жан заплатил ему за пять минут работы как за целый трудодень.       Ольга, наблюдавшая за этой сценой от окна, невольно вскинула брови. Вид полной купюр пачки в руках мужа мгновенно изменил её настроение. Она прикусила губу и, дождавшись, когда дверь за водопроводчиком закроется, тяжело вздохнула. — Оля, не знаешь, где сейчас можно сшить приличный костюм? — спросил Жан, убирая кошелек. — Дедуля обещал меня снова в больницу устроить. Расщедрился, дал денег, наказал, чтобы оделся не хуже людей. — Приличный костюм стоит баснословно дорого, Жан, — Ольга подошла ближе, и в её глазах внезапно заблестели слезы. — А мне завтра за комнату платить… и духи почти закончились. Знаешь, это всё так унизительно. Жить во флигеле, считать копейки, просить этих людей о помощи… Я совсем на мели.       Вид её страдания ударил по Жану сильнее лагерного конвоя. Увидев её слезы, он не выдержал. Он снова достал кошелек и, не считая, протянул Ольге все ассигнации, что выдал ему Кривич. — А как же твой костюм? — спросила Ольга Анваровна, бестрепетно и мгновенно забирая деньги. — Merci, дорогой. — Ничего… — Жан постарался придать голосу уверенность, хотя понимал, что в больницу придется идти в лагерном обноске. — Куплю с первой зарплаты. Да и пальто мне сейчас не так уж нужно — весна на дворе. Перебьюсь.             Ольга благодарно прильнула к Жану, впитывая его тепло, но мысли её были далеко. — Жан, скажи… нам еще долго ждать? — прошептала она. — Ну, когда вот это всё закончится? Когда морок рассеется? — Боюсь, мы застряли в этом мороке надолго, — глухо отозвался он. Ольга недоверчиво хмыкнула и отстранилась. — А мы вот собираемся… Те, кто еще помнит прежнюю жизнь. Мы мечтаем, мы ждем возвращения старых порядков. Это дает силы дышать. — С кем это ты «собираешься»?! — Жан вскинулся, в его глазах вспыхнул подлинный ужас. — В каждой такой компании сидит стукач, Ольга! Вас всех арестуют, это лишь вопрос времени. Я запрещаю тебе! Слышишь? Запрещаю! — Не смей говорить мне, что делать! — огрызнулась она, и её голос зазвенел от обиды. — Я шесть лет как-то выживала без твоих советов. Будешь теперь презирать меня за то, как именно я это делала? — Да за что же тебя презирать? — в отчаянии воскликнул Дешам. — Я бесконечно рад, что ты уцелела. Если бы с тобой что-то случилось, я бы себе не простил. Никогда.       Ольга гордо вскинула подбородок. В её глазах промелькнуло нескрываемое превосходство. Она, «слабая женщина», сумела не просто выжить, но и обеспечить себе статус, комнату, духи. А этот великий маркиз, этот могущественный вампир, вернулся совершенно расклеившимся, точно запуганный человечек. — Ты всего боишься, Жан, — она пристально посмотрела ему в зрачки. — А ведь нужно всего лишь завести нужные знакомства. Правильные люди открывают любые двери. — С кем? — горько усмехнулся он. — С новой властью? Может, сразу с «восьмушками» под ручку пойти? После того, что они со мной сотворили? Благодарю покорно, я еще в своем уме. — Ну и оставайся со своей принципиальностью! — раздраженно бросила графиня, отходя к окну. — А я не собираюсь до конца вечности ходить в рванине и прятаться по подворотням. — А что ты предлагаешь? — Жан развел руками. — Без разрешения Хранителей шагу ступить нельзя, а они не спешат с новыми документами. Представляю, как меня встретят в больнице со справкой об освобождении… Знаешь что, Ольга? Я считаю, нам лучше оформить развод. Официально. Тебе так будет безопаснее. Не стоит графине Воронцовой числиться женой зэка.       Ольга резко обернулась. Она нахмурилась, и по её лицу было видно: такой «капитуляции» от своего рыцаря она не ожидала. — Бери пример со своего деда, — Ольга вырвала руку и отошла к окну, чеканя слова. — Обрати какого-нибудь простака. Расскажи ему сказочку про вечную жизнь, пообещай горы золотые — отбоя от желающих не будет. — И что потом? — угрожающе тихо спросил Дешам. В его глазах, привыкших к лагерным сумеркам, мелькнул опасный огонь. — Отдашь его «восьмушкам» вместо себя, — бросила она через плечо. — Пусть грызут его, пока мы будем строить свою жизнь. — Я уже обратил одного человека в вампиры, Ольга, — Жан сделал шаг к ней, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. — Я подарил вечность тебе. И посмотри, во что ты её превращаешь!       Ольга резко развернулась и с размаху влепила Жану звонкую пощечину. — Assez! — выкрикнул он, перехватывая её руку. — Хватит, достаточно! Ты с ума сошла?!       Ему пришлось силой схватить её за запястья, спасаясь от града обрушившихся на него оплеух. Ольга билась в его руках, как разъяренная кошка, её локоны растрепались, а в глазах полыхнула истинная вампирская ярость. — Развод?! Вот тебе твой развод! — шипела она, пытаясь извернуться и укусить его за плечо.       Жан не удержал равновесия, и они вместе повалились на узкую кровать. Пружины жалобно заскрипели. Он прижал её своим весом к матрасу, гася её сопротивление. — Глупенькая моя… — выдохнул он ей в самые губы, когда она наконец затихла, тяжело дыша. — Мы же венчались. Этот развод будет лишь пустой формальностью для этих бумагомарак. Для нас ничего не поменяется. Я никогда — слышишь меня? — никогда тебя не оставлю. Jamais...       Жан прижался лбом к её лбу, и его голос упал до шепота, полного горького предчувствия. — Если только… меня опять не арестуют.       Ольга затихла, впившись пальцами в его жесткую лагерную рубаху. В её глазах ярость мгновенно утонула в бездонной тоске. Жан не стал ждать ответа. Он припал к её губам с той жадной, исступленной нежностью, которую копил в себе все шесть лет одиночного ада.       За тонкими перегородками флигеля жизнь продолжала свой унылый бег. До соседей из комнаты графини теперь долетал не шепот светских сплетен, а яростный, надрывный скрип старой кровати и горячие стоны. В коридоре замер гармонист, так и не дотянув унылую ноту; женщина с подбитым глазом на мгновение перестала смотреть в пустоту, прислушиваясь к звукам этой неистовой жажды жизни.       В эти минуты они не были василисками, грациозно сплетающимися телами в холодном танце бессмертных. Сейчас они, как простые смертные, судорожно цеплялись друг за друга, пытаясь в этом слепом земном объятии вернуть свое человеческое прошлое. Жан жадно ловил её дыхание, заглушая в памяти запах махорки и параши, и клялся себе, что эта ночь — единственная реальность, ради которой стоило возвращаться из небытия.       Над Смоленском догорали фонари тридцать девятого года. Во флигеле для прислуги маркиз Дешам и графиня Воронцова в последний раз пытались обмануть историю, ища в объятиях друг друга не вечность, а короткое человеческое забвение. — Ничему тебя, дурака французского, жизнь не учит!       Святослав Вернидубович на чем свет стоит честил Жана. А тот со смущенной улыбкой разглядывал обноски, которые принес ему дед взамен прокученных на женские капризы денег. — Брюки немного коротковаты… — пробормотал Жан, прикладывая штанину к ноге. — А пиджак, пожалуй, в самый раз. Откуда ты их взял, дедуля? — Откуда, откуда! На рынке выменял, — ворчал Кривич, метая грозные взгляды на «внука». — Деньги-то я тебе на что давал? На справу! Чтобы ты человеком в больницу вошел, а не побирушкой. А ты? Снова за старое? Всё своей стрыге скормил, балуешь её, а самому и прикрыться нечем! Понимать надо: люди последнее продают, чтобы с голоду не пухнуть, а ты ассигнациями разбрасываешься. Забудь свои привычки, сынок, нынче не в Версале живем.       Жан задумчиво вертел в руках чужую одежду. Ткань была грубой, залоснившейся, но выбирать не приходилось. Нищему да вору вся одежка впору. — Ты меня очень выручил, дедуля, — тихо поблагодарил он, стараясь не смотреть деду в глаза. — Давай, натягивай уже, иди в госпиталь. Там ждать не станут, — дед сурово ткнул пальцем в сторону свертка. — Хранители за тебя слово замолвили, но и ты держи язык за зубами. А не то, смотри у меня — мигом опять на каторгу загремишь!       Дешам с досадой посмотрел на Кривича: — Как будто в прошлый раз я был в чем-то виноват… — А как же! Шпион ты и «контрик». И этот… диверсант. Я-то твое дело в ГПУ листал, там черным по белому: заслали тебя из самой Франции на мою шею. Меня ведь тоже из-за тебя в ихний партком таскали! — Дед, а как ты-то уцелел? — Да все ведь знают, что я за народ всегда стоял. Что с меня взять? — Дед пригладил пожелтевшими когтями реденькую челку. — Происхождение у меня самое подходящее — из простых. А вот к тебе, хранцузу, вопросы имеются. Но я за тебя поручился. Сказал, что ты сам пострадавший, на фронтах контуженный и вообще — иноземец, что с тебя взять? Ты уж деда не подведи, против власти не бунтуй.       Жан тяжело вздохнул. «Дали бы просто дожить в тишине», — подумал он. Его взгляд упал на массивный предмет в руках Кривича. — Это еще что?       Жан в ужасе уставился на громоздкое зимнее пальто. — Надевай! — скомандовал дед. — Смотреть на тебя тошно, высох весь, прозрачный стал. Застынешь на мартовском ветру — костей не соберем. А фуфайку твою лагерную я сжёг к чертям в печи. В ней вшей больше, чем в тебе совести! Чтобы и духу этой заразы в доме не было.       Кривич буквально втиснул протестующего француза в это ватное, пахнущее нафталином чудовище. Сил сопротивляться не осталось. Жан кое-как застегнул неподатливые пуговицы и поспешил скрыться за дверью, пока «щедрость» деда не обернулась еще какой-нибудь поучительной лекцией.              Начмед оказался упитанным розовощеким мужчиной, так и лучившимся казенным восторгом. Жан невольно принюхался и поморщился: от собеседника отчетливо тянуло мокрой псиной. «Оборотень? — кольнуло догадкой. — Сговорились они все, что ли?!» — Как мы вам рады, товарищ Дешамов! — врач расплылся в улыбке, не замечая брезгливости гостя. — В гнойной хирургии без крепкой руки никак, а тут вас как раз «откомандировали». Только что же вы такой мрачный, голубчик? С жалованьем не обидим, за переработки надбавки положены. Жить-то стало лучше, товарищ! — бодро процитировал он вождя и выжидательно уставился на Жана: — Жить стало… Ну же, продолжайте! — Веселее, — процедил Дешам, выдавливая из себя подобие улыбки. Его переделанная на советский манер фамилия резала слух не меньше, чем этот натужный энтузиазм. — Вот именно! Веселее. Так-то лучше, — начмед покровительственно кивнул. — Меньше слов, больше дела. Участок у вас сложный, но «товарищи» передали, что опыт у вас имеется… специфический.       Жан молча кивнул. «Специфический» — это еще мягко сказано. Гнойная хирургия. Грязь, вонь, запущенные раны и бесконечная борьба со смертью. Что ж, дело знакомое, почти родное.       В том же месяце Жан и Ольга посетили ЗАГС, буднично поставив штамп о разводе. Хранители, исполняя свою часть сделки, пристроили Ольгу Анваровну в театр. Это событие вампирская община Смоленска отмечала бурно. Жан, совершив почти невозможное, умудрился достать корзину свежих цветов и вручил их Ольге сразу после премьеры. — Может, и правда удастся наладить жизнь? — прошептал он ей на ухо, когда они остались одни. — Но, Оля… не знаю, откуда это чувство, сосет что-то под ложечкой. Повсюду эти военные лозунги, парады физкультурников, марши… Словно мы на вулкане. — «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю», — с безумной, лихорадочной улыбкой отозвалась слегка захмелевшая Ольга. Она прижала цветы к груди, и в её глазах вспыхнул опасный азарт. — Жан-Клод, всё к лучшему! У нас с тобой теперь первые места в зрительном зале истории. Будем наслаждаться зрелищем. — Думаешь, в зрительном зале? — Жан посмотрел на неё с горькой нежностью. — Если бы, Оля… Если бы…