Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 132 года Ольга Воронцова 54 года Кривич Святослав Вернидубович 1085 лет 1944 г. — Ольга Анваровна! Товарищ Воронцова!       От крика звенело в ушах. Ольга бросила платье на стол в костюмерной и удалилась, не желая слушать упреки, но плотная женщина в сером халате-спецовке поверх столь же невзрачной и явно перешитой из военной формы одежды, топая, неслась за ней вслед. — Нет, ну так относиться к казенным вещам! Опять в пятнах и весь подол изорвали. Нельзя же так носить неаккуратно. Вам государство такие костюмы доверило! Да эту материю ещё поискать.       Женщина вздыхала, разглядывая шёлковое платье, сшитое в парижском отелье ещё до революции. Графиня Воронцова отдала часть своего гардероба в театр и иногда брала вещи на прокат.       Этой ночью Ольга опять гуляла в своем саду, а потом ушла в лес и бродила там, не разбирая дороги. В груди теснило от воспоминаний. Раны, нанесённые войной, терзали сердце графини Воронцовой. Стало ясно, что всё самое лучшее и счастливое в её жизни осталось в прошлом, а впереди мрак и одиночество. Жизнь прожита зря.       Ольга металась среди повалившихся от недавних взрывов деревьев. Сучья раздирали в кровь её кожу. Она даже вошла в воды Днепра, но почувствовав ледяной холод, пропитавший влагой её одежду, испугалась и выбралась на берег. — Чинить платье разучились? Почему я должна все это выслушивать? Я вас спрашиваю! — холодно спросила Ольга, круто развернувшись навстречу костюмерше. — Да мне-то что. Мое дело маленькое. Петр Васильич, Петр Васильич! У Воронцовой опять порча имущества. И где такую грязь-то нашла? У нас в театре паркет, а тут весь подол в грязи… В лоскуты весь изодрала! Нарочно, что ли?       Обличительная речь гражданочки закончилась оглушительным визгом. Графиня с размаху бросила в костюмершу свою туфлю. — Надоело. Как мне это все надоело, — пробормотала Ольга, рухнув в кресло в зрительном зале и прикрывая глаза рукой.       Послышались торопливые шаги, визгливый женский голос и тихий приятный мужской баритон. Ольга усмехнулась и закурила сигарету на длинном мундштуке.       Через некоторое время к креслу, где сидела Ольга Воронцова, подошел приятный мужчина с выразительным подбородком и красиво очерченными губами. Весь его облик, начиная с модной стрижки и заканчивая костюмом-тройкой, выдавал в нем вечного актера на амплуа героя-любовника. Конечно, главные роли партийцев и героев революции такому не доверят, но симпатии публики обеспечены. — Ольга Анваровна, душечка, — вкрадчиво заговорил баритон, опираясь руками на спинку кресла и склоняясь к Воронцовой, — вчера я так вас и не дождался. — А разве я обещала прийти? Не помню, — равнодушно отозвалась Воронцова, глядя куда-то в сторону. — Я ждал вас с букетом у служебного входа после спектакля, но вы куда-то исчезли. — Ваше подношение лучше отдали бы Лизе. Она и моложе, и первые роли играет. — Жестокая! — взвыл баритон. — Я же не виноват, что режиссер отдал эту роль Елизавете Матвеевне!       Ольга поморщилась. — Оставьте меня. Я не желаю больше вас слушать.       Ольга изящно выдохнула тонкую струйку дыма. Ноздри затрепетали. — Прочь, я сказала, — промурлыкала Ольга, когда кавалер сполз на колени и стал ловить ее свободную руку, чтобы поцеловать.       Туфелька была возвращена владелице на ножку, но Ольга не спешила сменить гнев на милость, с усмешкой глядя на незадачливого поклонника.       Раздался грохот сапог, по залу пополз запах крепкого одеколона. — Вот, Петр Васильич, полюбуйтесь! Всё платье…       Костюмерша снизу вверх заглядывала в лицо грузному высокому мужчине в военном кителе. Брюки были заправлены в сапоги и в помещении распространился ещё и крепкий запах гуталина. Петр Васильевич носил необычайно пышные, пожелтевшие от табака усы и не выпускал изо рта трубку. — Это что такое здесь творится? — загремел его бас, гулко раздаваясь под сводами театра.       Ольга покосилась на оробевшего при появлении начальства актера так, словно только что его заметила. — Мы репетируем, — невозмутимо произнесла Воронцова. — Тогда почему в зале, а не на сцене? — багровея, рявкнул ответственный работник культуры.       Ольга легко поднялась на ноги и обвела скучающим взглядом всех присутствующих. Никто на шевельнулся, отводя глаза от Воронцовой, словно она могла подобно Медузе Горгоне обращать в камень. — Ко мне еще какие-нибудь вопросы есть? Не смею вас задерживать.       Ольга Анваровна вышла из вестибюля на улицу. Дворник только что дочиста отскреб дорожку от раскисшего снега и удостоился благосклонной улыбки ее сиятельства. Настроение примы немного улучшилось, но, стоило показаться на дороге кряжистому старику в шапке-ушанке, как Ольга нахмурилась. — Святослав Вернидубович? Чем обязана? — недовольно поинтересовалась Ольга, узнав Кривича. — Я за тобой, девонька. Пойдем-ка, прогуляемся до дома, — без лишних предисловий заявил вампир и потянулся к Ольгиному плечу. — У меня сегодня еще были дела, — сделала слабую попытку увернуться от хватки Кривича Ольга Анваровна. — Жанчик тебя зовет, — пробормотал дед вполголоса. — Как?! Жан-Клод жив?! Вы же говорили… анабиоз… — Ольга прикрыла рот рукой, на секунду замерев. — Очухался. Нечего ему в спячке прохлаждаться.       Теперь уже по своей воле Ольга заторопилась за Древним.       На лавочке возле двухэтажного дома сидел осунувшийся мужчина в военной шинели. Он курил и, крепко зажмурившись, подставлял солнцу лицо. Ольга еще издалека узнала родные черты маркиза Дешама и ускорила шаг.             И тем не менее, Кривич, опередив ее, споро подскочил к Жану первым. — А ну-ка, глянь, Жанчик, кого я тебе привел?..       Жан открыл глаза и перевел на Ольгу невидящий взгляд. — Узнаешь свою Оленьку? — улыбнулся Кривич.       Жан медленно кивнул, замер, а потом закрыл лицо руками. Он пару мгновений сидел так, а потом потер лицо руками и встрепенулся. — Ольга! — выдохнул Жан-Клод, поднимаясь ей навстречу.              Кривич долго смотрел на лопочущих по-французски деток, сморкался в большой клетчатый платок и вытирал льющиеся по морщинистым щекам слезы. Вот и ладненько, придёт теперь французик в себя. А то ведь как врач Смоленску нужен! Хватит в спячке прохлаждаться, пора бы уже и за работу взяться.       С первого дня оккупации Кривич вместе со своим обращенным доктором партизанил в лесах Смоленщины. Дешаму довелось побывать в смоленском гетто, спасая по мере сил жизни несчастных узников. В бою француз тоже сумел себя показать, и с самой лучшей стороны. Кривич только диву давался, когда Жан в змеином обличье распахивал свои крылья, отливавшие сталью, и беспощадно разил врага. И уже под самый конец оккупации немцы исхитрились заманить храбрых соратников в западню. Дед ушел, взметнулся в небо. А невезучий француз не сумел и остался в лапах Аненербе. Вызволив бедолагу или вернее то, что от него осталось, из плена, дед отставил его в подвале, отлежаться. Увы, вампирских сил не хватило восстановиться сразу и Жан-Клод Дешам впал в анабиоз.             Вернувшейся в город графиньке Святослав Вернидубович объявил, что на ближайшие лет сто она может считать себя вдовой героя, и со спокойной совестью занялся насущными делами: стал присматривать нового толкового дохтура, чтобы обратить его в упыри. Иногда дед спускался в подвал, проведать француза. Но Жанчик лежал словно мертвый. И дед даже начал задумываться о поминках и могилке для героического французика.       Шли месяцы, войска шли на запад и никто из врачей, работавших в Смоленске, так дедушке и не приглянулся. И тогда, скрепя сердце, Святослав Вернидубович напоил злополучного маркиза своей кровью. А потом еще и еще раз. Через несколько месяцев раны, оставленные Жану палачами гестапо и садистами из спецотдела по аномалам затянулись, внешне вампир стал как раньше.       Он стал открывать глаза, иногда даже говорил что-то по-французски, а после, с помощью деда, начал подниматься на ноги, выходить во двор, на свежий воздух. Но сколько ни бился над ним Кривич, в здравый ум Дешам приходить не желал. С лица не сходила растерянная блуждающая улыбка, глаза смотрели куда-то вглубь себя. А по ночам он лежал без сна, уставившись в потолок.       Хранитель, изучив состояние Дешама, объявил, что раз по документам француз уже погиб, делать новые никакого смысла нет. Все равно о возвращении в профессию в таком состоянии и говорить нечего.       Помня о любви Жанчика к женскому полу, дед стал водить к нему разных дамочек, «подмогнуть контуженному». Но ни одна не могла заинтересовать Дешама и привести его в чувство. Он все так же отрешенно смотрел мимо них. И вот, наконец, дед решился заручиться помощью графини, не без оснований полагая, что Ольга Анваровна сможет вернуть Жана из его грез в бренный мир грешных страстей и плотских желаний.       В гостиной на столе вспыхивал разноцветными искрами хрусталь. Ольга хмыкнула, разглядывая Мейсенский чайный сервиз и трофейную немецкую мебель. Поживился Святослав Вернидубович. Многое из прошлой обстановки за время оккупации исчезло, но дед обновил интерьер. А вот эта вазочка ничего. Ольга благосклонно посмотрела на немецкий фарфор. — Сейчас красненькой за встречу! А потом и чайку… Я ужо самоварчик поставил, — хлопотал Святослав Вернидубович.       Разлили остро пахнущую железом кровь. Сверкнули клыки. Вампиры с тихим довольным шипением припали к своим бокалам. На бледных лицах живых мертвецов появился румянец и заиграли сытые улыбки.       Жан снова замолчал, погрузившись в себя. Ольге было не по себе от его отрешенного взгляда. Кривич заметил испуг и безмолвный вопрос графини и вполголоса произнес: — Ничо, ничо. Отойдет.       Жан словно никого не слышал. Но стоило деду подойти к нему и предложить оставить их с Ольгой наедине, как Дешам вцепился в его руку. — Не уходи, дедуля. — Здесь я, Жанчик. Здесь, никуда не денусь.       Святослав Вернидубович грузно опустился на стул.       Ольга внимательно смотрела на Жана. Военная форма, в которой теперь ходили все без исключения мужчины, была новой и отлично сидела. Жан даже выглядел по-другому. Но погон на плечах не было. — Ни медалей, ни орденов, Оленька, — неожиданно произнес Жан, поймав взгляд графини Воронцовой, — не заслужил.       Кривич виновато закряхтел. — А дед у нас герой, — продолжил Жан. — Так я что, — заерзал на стуле дед, — Виталий Семеныч предложил. Отметил наши с Жанчиком великие заслуги.       Ольга вежливо улыбнулась. Значит, хранители теперь упырям льготы выделяют. А про нее никто и не вспомнил! — Нам с Жаном тоже что-то полагается, Святослав Вернидубович? Вы же вместе воевали. Это было бы кстати. Может, удастся увеличить жилплощадь, а Жану не помешало бы съездить на курорт…       Кривич хлопнул ладонью по столу. — А то ты не накаталась еще! Только возвернулась с курорта своего, из-за Уральского хребта!       Жан умоляюще посмотрел на деда и обернулся к Ольге: — Милая моя. Сколько же тебе пришлось вынести…       Губы графини исказила горькая усмешка. — Места там чудесные. И в полнокровных людях нехватки не было. Эшелонами со всей страны туда потянулись. И вас, Святослав Вернидубович, хорошо помнят. Семью Кривича Смоленского обидеть побоялись.       Дед, словно коршун, внимательно ловил каждое слово графини. — Ну так, ежели бы я свою земельку не отбил, другой разговор был бы. А так, дело-то житейское. Сегодня мы к ним за милостью побежали, а завтра и они к нам могут на поклон прийти. Значит, Оленька, привольно тебе на чужих хлебах жилось, пока мы тут с Жанчиком кровь проливали, — прищурился дед. — Наш театр по госпиталям всю войну выступал, — вспыхнула Ольга, — У меня благодарность от советского правительства! И хранители тоже могли бы как-то отметить вклад нашей семьи в общее дело. — Ну-ну, благодарность. Всего у тебя вдоволь, не блажи попусту, — проворчал Кривич, раздражаясь всё больше. — А то еще какую беду накличешь.       Ольга устало покосилась на обшарпанные стены. По нынешним временам настоящая роскошь. Высокие потолки, просторные комнаты, удобства и отдельная кухня. Никаких соседей. Ольга с удовольствием поменяла бы каморку в общежитии, в которое превратили графский флигель, на дом Кривича. — Эта квартира, конечно, давно обветшала. Но мы с Жан-Клодом могли бы сделать ремонт… А вам как ветерану, отдельное жилье пусть выделят. Да хоть мою комнату забирайте! — щедро предложила Ольга. — Чаво? Оля, ты погромче, дочка. Не слышу я, чаво ты такое говоришь? — привстал дед и прочистил пальцем ухо.       Жан испуганно посмотрел на Вернидубовича, потом на подобравшуюся и не желающую уступать Древнему Ольгу. Грудь сдавило тяжким предчувствием, Дешам начал задыхаться, часто-часто заморгал и все его тело скрутило судорогой. — Что с ним? — пораженно спросила Ольга Анваровна, глядя, как француз с закатившимися глазами бьется в припадке.       Кривич распорол когтем руку и поднес ко рту Дешама. Темная кровь коснулась губ, затекла в приоткрытый рот, и Жан стал затихать, а потом жадно, со стоном присосался к ране на руке деда, и слышно было лишь, как он с хлюпаньем втягивает живительную жидкость. — Пытали его, девонька. Фрицы эти, ни дна им, ни покрышки. Какая-то у них контора специальная, по нечистым. Всю душу ему наизнанку вывернули. Умеют же!       Ольга молча сглотнула. Вот как? Пытали… Вот тебе и упырь.       Дед бережно поднял Жана на руки, будто младенца, перенес на диван, утер ему пену с губ. — Ну вот и хорошо. Потолкуйте пока, — произнес Святослав Вернидубович, услышав свист закипевшего самовара.       Ольга присела рядом с Жаном, и он тут же вцепился в ее ладонь. Кисть маркиза была горячей и покрасневшей. — Что у тебя с рукой? — спросила Ольга.       Жан некоторое время молча тяжело дышал, а потом слабо, но внятно сказал: — Ерунда, пройдет. Воспалилась немного. Но уже значительно лучше.       Ольга вздохнула. По ее представлениям, вампирская регенерация должна была все давно излечить. Господи, да что же с ним сделали?! — Они что, тебе в самом деле иголки под ногти загоняли, как в гестапо? — Почему «как»? Я же партизан… Был.       Ольга испуганно прижала руку ко рту, подавляя крик ужаса. — Олечка, все уже позади. Дедуля меня выходил. Не надо плакать. — Спас, потому что ему нужен врач для Смоленска! — Оль, знаешь, я привык. Скоро уже полтораста лет будет, как мы с ним одной семьей. У меня никого ближе и нет. И у него тоже.       Жан говорил медленно, размеренно, четко выделяя слова. Ольга похолодела. — Нет, этого не может быть. Ты остаешься с ним… А как же я? Я думала, что мы опять заживем вместе. Теперь-то все закончилось. Тебя больше никто не тронет. Жан, послушай. Мы ведь можем попробовать уехать. Должно же быть какое-то… послабление?!.. — О чем ты говоришь?! Какое послабление! Стало только хуже… Нет, Ольга. Ехать нам некуда. Да я и не смогу. Сама видишь, — Жан горько развел руками, признавая свое неприглядное состояние. — Если бы не дед, я бы, наверное, так и валялся трупом лет сто… — А рано тебе, Жанчик, спать. Только жить начинаем! Власть народная. Фашиста скоро прогоним! — Кривич водрузил на стол самовар.       Жан улыбнулся дедуле. И Ольга ревниво сморщилась. — Ну хорошо, хорошо. Я вижу, вы прекрасно спелись. Жан-Клод, я рада, что ты уже пошел на поправку. И если Святослав Вернидубович говорит, что все наши невзгоды остались в прошлом, значит, так тому и быть.       Кривич смотрел на графиню с подозрением. Что-то больно сговорчива… но ничего не сказал, с шутками и прибаутками разливая чай.       Утром, едва встало солнце, Ольга заторопилась на работу, с облегчением покидая «фамильный склеп», как она про себя окрестила дедову квартиру.       Кровь Древнего и правда обладала большой силой. И как только доктор Дешам достаточно окреп, Хранитель устроил его на работу.       Ольга привыкла к тому, что Жан зачастую появляется на ее пороге с флаконами донорской крови из больницы. О возвращении прошлого пока речи не шло, но ее сиятельство не хотела терять Дешама.       Внимательный женский взгляд замечал, как побежденный и сломленный «бывший» все больше сливается с общей массой. Всех сплотила причастность к общей победе, добытой такой огромной ценой. Хотя, к неудовольствию Хранителя, француз все равно умудрился выделиться на общем фоне, добираясь до места работы не пешком, как все советские граждане, а на велосипеде.        — Я теперь настоящий смолянин. Во мне и крови-то французской не осталось, — полюбил приговаривать Жан.       Ольга ждала, чем закончится этот период искренней привязанности Жана к Святославу Вернидубовичу. Ну еще бы, прикормил старик француза! От крови обратившего у Жана полностью зажили все раны, исцелилась рука и оперировал хирург Дешам с прежней ловкостью.       У графини Кривич ничего, кроме злости, не вызывал. Свое нынешнее положение Ольга считала унизительным и не достойным вампира. Но все ее попытки потребовать что-то от Древнего натыкались на твердый отпор. Кривич начинал юродствовать, отговаривался шуточками и советовал Ольге Анваровне забыть графские замашки. И Жан, как ни больно было это признавать, занимал сторону своего дедули. — Я уже это проходил, милая моя, — говорил Жан, угощая графиню бокальчиком донорской на дедовой кухне, — Великая Французская революция, потеря дворянских привилегий. Понимаю твое состояние, но ты привыкнешь. Бессмертные не должны вовлекаться в дрязги людей. — Ты же первый пострадал из-за этого бардака, в лагерь попал по какому-то глупому обвинению! Шпион иностранной разведки. И это ты, который и мухи не обидит. А оборотни! О-о! — выходила из себя Ольга. — Оборотней дедуля пополам рвал, когда мы фашиста били, — оскалился Дешам, — хвостатым на своей земле воли не дадим. А остальное не наша головная боль. Я не лучше остальных, с чего бы мне избежать общей доли. Всем тяжело. Генрих вообще…       Жан внезапно замолчал, помрачнев, а потом договорил, севшим от нахлынувших эмоций голосом: — Из Москвы в Казахстан отправили. Только за то, что он немец. А ты говоришь, благодарность. Хотя, конечно, хорошо, что в живых оставили.       В отличие от физического здоровья, психика француза еще далеко не восстановилась, вот и сейчас, разволновавшийся Дешам с трудом сдерживался, чтобы позорно не разрыдаться на глазах у графини. — Помнишь, как мы раньше в Москве у Виттенбургов останавливались? — спросил Жан, пытаясь поменять мучительную для него тему разговора. — Кузнецкий мост, модные лавки. Это уже никогда не вернется. Я отдала свои платья в театр. Хоть так удалось их сохранить. Но все равно, скоро от них останутся одни лохмотья. Совсем как от нас с тобой. — Я чувствую себя намного лучше, — слегка обиделся Дешам, — А ты, милая моя, как всегда, свежа, словно цветок розы. — Розы должны стоять в хрустале, а нас бросили в погнаное ведро! Нет, это невозможно. Нельзя сидеть, сложа руки. — Я мечтаю лишь о том, чтобы они забыли мою фамилию и то, что я вампир, — признался Жан и глухо застонал. — Это невозможно, я понимаю, но кроме покоя мне ничего не нужно. Я так устал…       Ольга после таких слов начинала злиться еще сильнее. И Жан даже чувствовал облегчение, когда она уходила. Кривич, наоборот, утешал, поил своим травяным чаем, капал настои, а иногда и давал своей крови. И на смену выкручивающей душу тревоге приходило ватное отупение и желанный покой.       Весной 1945-го, празднуя Победу, семья смоленских вампиров снова собралась за одним столом.       Кривич расстарался, добыл побольше свежей крови. Поставил закипать большой медный самовар. Когда отзвучали тосты и графины с красненькой были выпиты до донышка, настало время чая.       Святослав Вернидубович пошел колдовать с травками на кухню, а Ольга пересела на диван с Жаном. Он положил голову ей на колени и блаженно щурился, когда она неторопливо ласкала его посеребренные сединой кудряшки.       От мерного тиканья часов тянуло в сон, накатывало успокоение. Для бессмертных, на долю которых выпало много испытаний, это было блаженством.       Если бы из углов не тянуло сыростью, и затхлый запах не лез в горло, в квартире было бы даже уютно. Но графиня помнила другую гостиную, где жарко горел камин, играл рояль и шумел за окном графский сад. Потерянный рай. — Мы навсегда потеряли наш дом? — спросила Ольга у мужа. — Ты про особняк?       Ольга кивнула. — У нас еще будет много разных домов. Не стоит привыкать. Всё ветшает. Люди исчезают. Да что там люди!.. — Жан приподнялся на локте, — Помнишь наше озеро? Оно почти высохло, вброд перейти можно. А ведь когда-то мы там катались на лодке. Время беспощадно. — Нашел тоже что вспоминать! — зашипела графиня, запуская когти в волосы французу. — Хорошо, что у нас осталось хотя бы это прибежище, — примирительно сказал Жан. — Дед даже умудрился сберечь что-то из вещей. Хотя за тысячу лет он отвык от привычки хранить всякий хлам, — сообщил Ольге маркиз.       Ольга передернула плечами. — Тысяча лет! Это слишком много. Такие древности надо сдавать в музей! — А непременно, Оленька, сдам, — отозвался с кухни Кривич. — Много у меня барахлишка французского скопилось. А пусть лучше люди полюбуются, кто только их землю разорять не приходил! И кому их предки приплыздну навешали… — Вилы тоже отнесешь? — вяло поинтересовался Жан-Клод, с неохотой покидая Ольгу и возвращаясь за стол. — А как же. И мундир твой, и свою рубашку ополченца сдам, и лапти. Они же теперь все в сапожищах ходят. А какие раньше лапти были, заглядение, — пустился в воспоминания Святослав Вернидубович. — Оля, а ведь дед мне «Мерседес» подарил, — вдруг, встрепенувшись, похвастался Жан. — Совсем новый почти. Весь сияет. Хочешь, пойдем в наш сарай, посмотрим? Он там стоит.       Жан взял ключи и повел графиню смотреть заграничное авто.       Водить машину графиня Воронцова научилась в начале XX века. Тогда автомобили называли моторами. Вампиры были рады использовать технику, вместо привычных лошадей. Увы, благородные скакуны чуяли нечисть и это доставляло массу хлопот. Жану еще как-то удавалось ездить верхом, но Ольга Анваровна так и не смогла приручить ни одного жеребца. Зато ездить, за рулем автомобиля графиня научилась превосходно. И часто с ностальгией вспоминала свой Rolls-Royce «Серебряный призрак».       Ольга залюбовалась сияющими деталями. Пришла в давно уже не охватывавший ее восторг. — Я только единожды прокатился по городу. Бензина достать негде. Но машина превосходная. Сразу вспомнил, как ездил в Первую мировую, хирургом фронта, по галлицийским дорогам… — усмехнулся Жан.       Ольга провела рукой по мягкой коже водительского кресла. — Ничего особенного. В прежние времена у меня была не хуже, — невозмутимо Ольга Анваровна. — Да тут совсем другой мотор стоит! — горячо возразил Жан, — С началом века и сравнивать смешно. А посмотри, какой мягкий диван… — он запрыгнул в салон и провел по коже заднего сидения, протянул руку и с коварной улыбкой притянул Ольгу к себе. Выпитая с избытком кровь бурлила в венах и заставляла биться сердце, к щекам приливал румянец, упыри чувствовали себя почти живыми и полными сил… и вскоре Ольга и Жан обновили заднее сиденье «Мерседеса», вдоволь насладившись предоставленной возможностью побыть наедине. А потом ключи от машины были торжественно вручены графине Воронцовой. Подарок обратившего. Ольга была польщена… но явно рассчитывала на большее.       Кривич смотрел исподолбья, когда Ольга, снова вернувшись к столу, взахлеб принялась обсуждать достоинства своего нового автомобиля и размышлять, где же все-таки достать талоны на бензин. Не сумев сберечь прическу, графиня распустила волосы, да и платье было заметно смято.       Довольный тем, что сумел таки порадовать графиню, Жан не обратил внимания, как помрачнел и насупился Кривич. Старику явно не понравилось, что француз по-своему распорядился его подарком. Кривич даже не удержался и пробормотал что-то про неблагодарную нерусь, которая ради женской юбки и отца родного продаст, но радостный Дешам пропустил его слова мимо ушей. Он искренне полагал, что подарок подразумевает право распоряжаться им по своему усмотрению.              Ольга вернулась в свою комнату во флигеле и стала собирать вещи. Пора, пора возвращаться. Конечно, графине набили оскомину разговоры деда о домашних делах и хозяйственном Жанчике, который «один так умеет чисто стирать белье. А раньше-то, бывало, от прачки принесешь все коричневое и в морщинах, грязнее только станет».       Но все это старческое брюзжание можно было потерпеть. Особенно теперь, когда Жан снова стал уважаемым хирургом. И сделал ей роскошный подарок. Вспоминая свою машину, Ольга не могла не улыбаться.       В дверь позвонили, и Ольга забрала у хранителя свои документы. Старые потерялись во время эвакуации и наконец-то хранители выправили ей новые. — Что это за шутка, Жан? Здесь опять стоит штамп о разводе!       Ольга продемонстрировала Жану свой паспорт, не зная плакать ей или смеяться. — Обязательно скажи деду, пусть накажет этих хранителей. Совсем распустились. Забыли, с кем имеют дело?!       Жан поморщился от крика Ольги. В госпитале работы было не впроворот, а тут ещё Ольга закатила скандал. Откуда у нее только силы на это берутся? — А что тебя удивляет? Мы в разводе. Так лучше, — устало ответил Дешам.              Графиня не сводила с Жана оскорбленного взгляда. Каков подлец! Неужели и впрямь решил избавиться от нее, как от пары использованных перчаток? А она опять поверила… — И в конце концов, как ты себе это представляешь? С дедом вы, как кошка с собакой цапаетесь. Мы поженимся, а жить будем раздельно? Зачем тогда что-то менять? — Ты просто жалкий трус, Жан-Клод! Надо было сразу сказать, что бросил меня, а не морочить голову разговорами о семье. Вот и оставайся со своим Кривичем! А ко мне больше не смей приходить. — Но как же кровь? — Я в состоянии сама о себе позаботиться, — процедила графиня Воронцова. — Ольга, я понимаю, что ты злишься на меня. Но так ты можешь навредить всем нам, — нахмурился Дешам. — Мы все равно остаемся одной семьёй. — Когда мне понадобится кровь, я сама тебе сообщу, — оборвала поток нравоучений Жана Ольга Анваровна.       Дешам увидел в окно, как «Мерседес» уносит графиню прочь от опостылевшего вампирского пристанища. — Ушла стрыга твоя? И скатертью дорожка. Эту бабу не удержать. Разве что на цепь посадить, да и то сорвется, — философски изрёк дед.       Святослав Вернидубович, выспавшись и умывшись холодненькой водой из колонки бодро пил чай из граненого стакана в железном подстаканнике с портретом Сталина и гербом СССР. — В чем-то Ольга права. И мы все-таки заслужили право спокойно пожить, — принялся рассуждать Жан.       Дед отставил недопитый чай и всплеснул руками. — А кто вам мешает? Живите себе. А я старый, помру скоро. В камень превращусь. Ждёшь, поди, не дождёшься, — смахнул слезу Кривич. — Да я же совсем не это имел в виду… — Вот помру, всё твоим будет. А пока я тут хозяин. Моя воля. Ну, чего приуныл, французик? Ты пей чаек-то, пей…