Господа Дешам

      «Французик из Бордо…приехал — и нашел, что ласкам нет конца; ни звука русского, ни русского лица не встретил: будто бы в отечестве, с друзьями; Своя провинция. Посмотришь, вечерком Он чувствует себя здесь маленьким царьком; Такой же толк у дам, такие же наряды…. »

Грибоедов, «Горе от ума».

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 78 лет Графиня Воронцова новообращенная Кривич Святослав Вернидубович 1031 год 1890 год       Доктор Дешам с отменной уверенностью пробирался по запутанным улочкам Смоленска. Убогие лачуги, теснившиеся вдоль дороги, наводили неизбывную тоску своим сирым видом. Достигнув конца улицы, Дешам — некогда маркиз и блестящий хирург великой армии, а ныне бессмертный вурдалак — постучал в дощатую дверь.       Послышалось шарканье. — О как! Жанчик, пожаловал. А я уж заждался, — обрадовался Святослав Вернидубович.       Дешам почтительно снял цилиндр, с удивлением увидел чисто выбритое лицо Кривича и поцеловал старика в щеку. — Бонжур, дедуля. Всё ли у тебя собрано? Меня коляска дожидается, здесь ей никак не проехать.       Святослав Вернидубович причмокнул губами. — Неужто и не зайдешь? Аль запачкаться опасаешься? Вон каким важным господином заделался. Перчатки, цилиндр... Настоящий граф! Забыл как в сермяжном кафтане ходил? Это ведь вовсе не дело, — принялся укорять древний вампир, — разбаловался с Оленькой своей. А вам бы теперь потише жить... поскромнее надоть.       Жан-Клод подхватил тяжелые сундуки с дедовым скарбом и потащил их по неровной мостовой. — Помилуй, совершенно мне недосуг заходить, — оправдывался доктор. — Едва отпросился из лазарета, а к вечеру вновь уезжаю.       Старик, невзирая на годы, бодро прихрамывал вслед за французом, крепко сжимая в руках громоздкие амбарные книги, перевязанные суровым шнурком. — Молодец, сынок. Лечи, людишек-то. Ох и тяжко им при вас, господах, живётся. Все жилы изорвали. — наставлял Святослав Вернидубович. — А я вот ныне в отставные капитаны зачислен, буду по всей форме променады совершать. А мне-то что? Дело привычное. Я этих битв на своем веку поболее иных видел — и татарва приходила, и ляхи одолели. Вот взять хотя бы тебя, Жанчик... — Помню, дедуль, всё помню, — прервал его Дешам, боязливо озираясь, не слышат ли прохожие этих языческих речей. — Признаться, мундир тебе к лицу. Да и без бороды, право слово, бравый генерал. — Ох уж этот Бредихин! — добродушно ворчал старик. — Уж так старается, так хлопочет вокруг моей персоны. И пачпорт новый выправил, и мундир с золотым шитьем доставил. Как будто у меня своего платья за столько-то веков не скопилось!       Жан, едва тащивший битком набитые сундуки, невольно усмехнулся. Чего только у Кривича не было припасено в его бездонных закромах. — Мода ныне капризна, дедуля. Мог бы, право слово, выйти пренеприятный конфуз перед светом. — француз был вполне уверен, что большая часть дедовых вещей давно сопрела и обратилась в труху под действием времени. — Ну, так на то я Хранителей при себе и держу, — покосился Святослав Вернидубович на ухмыляющегося маркиза.       Совершив несколько ходок за пожитками, Жан наконец усадил деда в фаэтон, дожидавшийся его у края улицы. Тщательно закрепив сундуки и важи, он приказал кучеру трогать. Лошади, почуяв близость упырей, испуганно захрапели и понесли вскачь, едва сдерживаемые удилами. — Жанчик, лучше бы ногами дочапали, — заметил Святослав Вернидубович, ворчливо устраиваясь на кожаных подушках. — Всё ты форсишь, всё норовишь по-господски. И как только тебя, душегубца, скотина к себе допускает? — Так я сахар в кармане ношу, — с усмешкой отозвался француз. — Приучил-с. Добром, дедуля, да лаской. Пред сахаром и самая строптивая тварь пасует.       Коляска въехала в Никольскую слободу и остановилась у свежевыстроенного двухэтажного дома.       Жан с привычным изяществом выпрыгнул на мостовую и поспешил подать руку Святославу Вернидубовичу. Дед с затаенной усмешкой оперся на плечо Дешама — и маркиз тотчас побагровел от натуги, едва не крякнув. Тяжелехонек Древний: плоть его, казалось, весила столько, сколько весит сама мать-сыра земля, за долгие века напитавшая его силой.       Кривич, не спеша обошел дом кругом. Он заглянул в дровяной сарай и, обнаружив глубокий, пахнущий сыростью подвал, одобрительно поцокал языком. — Ну, ничо, ничо. Жить можно, — промолвил он, по-хозяйски похлопав по стене.       Чувствовалось, что стоит ему лишь слово молвить, и вся нечисть смоленская — от запечных домовых до лесовиков в окрестных дубравах — склонится перед его волей. Подвал этот был добрым знаком: здесь, в тишине и хладе, старый вампир мог вершить свои дела, скрытые от людского взора. — Давно уже пора было в каменный дом перебираться, — заметил Жан, отирая пот со лба и оглядывая крепкую кладку. — Много ты понимаешь, каменный... — проворчал старик, недоверчиво касаясь ладонью холодной стены. — В деревянном-то дышится вольнее, дух живой от бревна идет. А камень — он и есть камень, холод могильный. — Зато пожара можно не опасаться, — возразил Дешам, машинально коснувшись висевшего под сорочкой католического креста. — Помнишь, как в прошлый раз слобода наша полыхнула? Весь Смоленск зарево видел. — Уй, Жанчик! Нашел, что вспоминать, — охнул Кривич, замахав руками. — Едва успели пожитки спасти, все амбарные книги чуть прахом не пошли. Тем и живы остались. Ну да ладно, дело прошлое... Ты вот что: этот сундучок в сарайчик определи, а корзинку плетеную непременно в подвал спусти. — Что там за секреты припрятаны? — полюбопытствовал француз, подхватывая ношу. — Травки мои, снадобья заповедные, — наставительно ответил хозяин Смоленской земли. — Их в холодинах держать надобно, дабы силу не растеряли. Я ведь, Жанчик, для людей стараюсь, им на пользу, мне на радость. А ты всё со своим римским Богом да сахаром, да касторками ядовитыми... Толку-то от них, когда хвороба за горло возьмет?       Жан безропотно разгрузил фаэтон и, повернув ключ в замке, настежь отворил тяжелую дубовую дверь. — Изволь, дедуля. Квартира — чистый восторг, как раз для такого бравого ветерана, как вы.       Кривич внимательно смотрел по сторонам, поводя носом и точно принюхиваясь к новым стенам, будто желая учуять саму судьбу этого места. — Дорого, чай, стоит? — спросил он с лукавым прищуром. — Хоромы-то и впрямь барские. Ты задаток хозяину верно внёс? — Полно, дедуля, какой задаток! — Я купчую на дом справил по всей форме. Отныне мы здесь полные хозяева, и ни одна живая душа нас не потревожит. А второй этаж, ежели нужда выйдет, жильцам сдавать станем — мне, как земскому доктору, лишний глаз не помеха. Коли нет — пускай пустой стоит, нам простор на руку.       Кривич, по давнему своему обыкновению, вознамерился запустить пятерню в густую бородищу, которой владел еще во времена языческих капищ, но, не найдя её на прежнем месте, лишь разгладил когтями волоса на темени. — Вона как, купил! — крякнул старик, и в глазах его на миг блеснул холодный огонь древнего упыря. — Хмм... Это что же, на Олькины капиталы сподобился? — Отчего же только на её? — с кротким достоинством возразил Жан.       Он знал: Ольге, ставшей ныне по документам Хранителей просто госпожой Дешам, не было никакого дела до этих низменных расчетов. Она по-прежнему жила в своем «райском саду», не вникая в счета и купчие. Для неё деньги мужа и её собственные были единым потоком, обеспечивающим блеск особняка, и она даже не поинтересовалась бы, на что потрачена эта сумма. Её аристократизм был выше приземленной бережливости. — Я и сам откладывал из жалованья и частной практики. Хирургия ныне в почёте. — Ну, спасибо, Жанчик. Благодарствую, сынок, — расчувствовался старик и крепко обнял француза.       Дешам лишь зубами скрипнул: объятия тысячелетнего Кривича могли бы раздавить и быка, но вампирская стать выдержала.             Грядущий XX век сулил перемены к лучшему. Подвал Хранителей с его мрачными застенками и жуткими пыточными инструментами, казалось, окончательно канул в лету, и к прошлому тому не было возврата. По крайней мере Жан, как человек просвещенный и гуманный, всей душой на это надеялся.       Доктор Дешам с нескрываемым удовольствием взирал на высокие потолки и обширные окна нового пристанища. Он уже представлял, как Ольга войдёт в стены этого дома и займет место за обеденным столом. — Гостиная, кабинет, спальня. Здесь прислугу можно поселить, — продолжал показывать квартиру Жан, — Будет кому тебе белье стирать, воду носить. — Так я сам не обезножил пока, слава Перуну. Ишь ты, прислугу он затеял! — заворчал Святослав Вернидубович, подозрительно оглядывая свежие обои. — Негоже чужим людям подле нас тереться, вынюхивать да высматривать. Лишние глаза — лишние хлопоты перед Хранителями.       Жан невольно задумался о том, что за последние почти сто лет, что он знал этого древнего упыря, Кривич ни капли не постарел. Время над ним было не властно, словно над изваянием из черного гранита. А уж после того, как он _ — по настоянию Бредихина — сбрил свою дремучую бороду, и вовсе стал выглядеть моложе. Жан давно смекнул, что древний вампир вовсе не так прост, каким желает казаться. Приспособиться к вечно меняющемуся миру людей — задача не из легких, но деду это удавалось с каким-то природным лукавством — Скоро, может, и водопровод сделают. Москве и Петербурге уже опробовали сие новшество, и до нас, в Смоленск, должно дойти, — с ученым видом предположил Жан. — Это что же за зверь такой — водопровод? — с недоверием переспросил Кривич, поводя бровью. — Кран открываешь, дедуля, и вода сама собою из него истекает. На рыночной площади сперва бассейн с чистой водою обустроят, а после и по домам трубы чугунные разведут. К Днепру-батюшке с тяжелыми ведрами более ходить не надобно будет. — Чудеса! Истинно чудеса расчудесные, — восхитился старик-вампир, и в глазах его, видевших еще языческие костры, промелькнуло детское любопытство. — Даже не верится, Жанчик. А ведь я помню, как здесь одни болота гибелые кругом были да леса дремучие, где Леший за загривок брал. А теперь, ишь ты, трубы в земле... Водяному на смех, людям на радость. — Вот, а здесь можно ванну принимать, — показал Жан на небольшую каморку с окном подле входной двери.        Как истинный европеец и католик, маркиз питал глубокое отвращение к раскаленным русским баням и втайне радовался, что в новом доме будет место для цивилизованного омовения. — А тут кухня с печкой. Самовар твой сюда поставлю. Будешь чай пить. — Ставь, Жанчик, — оживился дед, и в глазах его блеснул огонек былого гостеприимства. — Да сейчас и напьемся с тобой чайку, по всем правилам. А как же! Давно ты с дедушкой не чаевничал.       Но едва Жан водрузил пузатый медный самовар на стол, как тотчас направился к выходу. Кривич обиженно сопнул носом.       «Вот же нерусь, — подумал старик, — кто же так делает? Душа беседы просит, а он в бега». Но Жана было не удержать: вампирская натура, скрытая под маской земского врача, требовала действия. — Дедуль, мы с Ольгой Анваровной к тебе обязательно зайдем, parole d'honneur, — бросил он на ходу, поправляя цилиндр. — А сейчас, право слово, в больницу спешу. — Ага, ага... И Оленьку приводи. Она наша теперь, навеки в семью вошла...             Дешам виновато застыл на пороге. Святослав Вернидубович смотрел на него, и в его пугающе ясных глазах читалась тяжелая истина. Он ведь знал. Знал ещё тогда, в тот вечер, когда Жан, сияя от восторга, объявил о венчании. Дед пытался предостеречь, заклинал не лезть в это барское болото, но «французик» был пьян своей любовью, не желал слушать его голос.       Теперь Кривич видел результат. Стоило лишь вскользь помянуть Ольгу, как лицо Жана каменело, а в глазах поселялась беспросветная печаль. Ему не нужны были доносы Бредихина или улики тайной полиции. Старый ворон-поветник принёс на крыльях запах свежей смерти, а тихий шепот несчастной девицы, чья душа не нашла покоя в озерном иле, поведал Древнему о её последнем часе.              Француз до последнего пытался обелить своего «ангела», но от Кривича не укрылся ни запах первой неосторожно пролитой крови, ни звон золота, которым Жан затыкал рот алчному Бредихину.       Дед понимал: пока Ольгу защищает безумная, жертвенная любовь Жана. Но Древний чувствовал, как в графине крепнет хищник, как её петербургская гордыня вскипает под действием бессмертной крови. Рано или поздно она потеряет осторожность. Ей наскучит прятаться и она начнет убивать не таясь, не считая жертв, уверенная в своей безнаказанности. И тогда Жану придется выбирать между «Договором» и своей страстью.       «Эх, Жанчик, — думал Дед, глядя в окно на удаляющийся фаэтон доктора. — Жалею я тебя, дурня. Тысячу лет я храню эту землю и знаю: кто не чтит закон крови, того сама кровь и поглотит. Думаешь, что спасаешь её. А она сама на плаху и взойдет, а тебе смотреть придётся, как её голова полетит».       Грохот экипажа по булыжной мостовой затих, и в доме воцарилась особенная, гулкая тишина. — Эх, Жанчик, Жанчик… Всё бегом, всё суета мирская, — пробормотал старик, привычно сутулясь, будто скинув маску «солидного господина».       Древний вампир медленно обошел кухню, заклиная углы шепотом на языке, который не слышали в этих краях уже добрую тысячу лет. Лицо его осунулось, став суровым и древним, как лик идола, обветренного степными ветрами. — Пора требу справлять, — глухо проронил старик.       Не колеблясь, Кривич полоснул себя острым пожелтевшим от времени когтем по ладони. Его кровь — густая, темная, пахнущая сырой землей и вековой полночью — не капала, а тяжело стекала на деревянный пол. — Пейте, детушки, — властно произнес Смоленский архонт.       Как только первые капли коснулись половиц, воздух в комнате сгустился и задрожал. С тихим, плотоядным шипением из щелей и теней потянулись незримые рты. Слышно было, как нечисть жадно приникла к багряному угощению, принимая из рук хозяина силу и подчинение.       Лишь накормив своих подданных, Кривич прижал рану, которая тут же затянулась, не оставив и следа. Теперь, когда иерархия была подтверждена, он со спокойной душой принялся за самовар. Раздувая пламя в самоваре старым сапогом, Кривич прислушивался к тому, как гудит огонь, и как в ответ ему отзывается притихший дом. Нечисть, насытившись хозяйской кровью, благодарно затаилась в щелях, охраняя покой хозяина. Теперь это место было освящено его волей, и ни один чужак не посмел бы переступить порог без дозволения.       Но настоящая его семья — та единственная, ради которой стоило веками топтать смоленские дороги, — была сейчас далеко.       Святослав Вернидубович достал три надтреснутые чашки и расставил их на дубовом столе, покрытом свежей накрахмаленной скатертью. Поставил медленно, бережно, словно хрустальные. В центре водрузил пузатый самовар, чей кран-петух победно взирал на пустую горницу.       Дед сел на лавку, сложив тяжелые узловатые руки на коленях, и замер, превратившись в изваяние. Он не включал электрический свет, который так любил Жан, — ему хватало багрового отсвета углей из топки. — Ну, обживаемся, стало быть... — негромко пробасил он в пустоту.       Дед закрыл глаза, чувствуя, как за стенами дома гудит Смоленск. Он подождет, когда за этим столом наконец соберётся вся его семья — непутевый «французик» и его хищная красавица. Они придут. Обязательно придут, когда вечность станет для них слишком тяжелой ношей.