Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 89 лет Графиня Воронцова 11 лет Кривич Святослав Вернидубович 1042 года Годъ 1901 — Душа моя, я возвратился.       Жан-Клод небрежным жестом передал подоспевшему слуге котелок и перчатки. Подойдя к жене, он запечатлел на её руке едва весомый поцелуй выше кружевной перчатки. — Жан, чем от вас снова так нестерпимо разит?       Радость, на мгновение осветившая лицо прежней графини, ныне уездной докторши Дешам, тут же сменилась выражением глубочайшей брезгливости. Ольга прижала к губам надушенный платок и её брови недовольно сошлись у переносицы. — Повсюду дезинфекция, — ответил Жан и устало прикрыл глаза, — Увы, холера вернулась. — И вы так легко об этом говорите... Quelle horreur! Я не собираюсь прозябать в зачумленном городе, — Ольга решительно вскинула гордый подбородок. — Мы уедем прочь, и как можно скорее. — Ma chère, холера — всё же не чума, — светски улыбнулся Дешам, по усвоенной им с младых ногтей привычке он старался не придавать ничему серьезного значения. — Нам, бессмертным, нечего бояться. Хотя, от больной крови может быть лёгкое недомогание. Остерегайтесь случайных перекусов...       Ольга так грустно вздохнула, что Жан тут же раскаялся в сказанных словах. Его укор, хоть и промелькнувший мимолетно, задел её. Тень прошлой трагедии незримо встала между ними. Жан помрачнел и заговорил с увлечением врача и ученого. — Le simple peuple ищет небесную кару в воздухе, а она сидит на дне колодца. Их убивает не гнев Божий, а грязная вода. L'hygiène — вот спасение! — воскликнул он с той внезапной пылкостью, которая всегда просыпалась в нем, когда он видел бессмысленную гибель людей. — А ведь врачи просили Синод ввести в курс семинарий основы медицины. Хотя бы au niveau élémentaire. Да куда там…       «Перекусать бы этих святош в рясах», — мелькнула в его уме шальная мысль, в которой смешались и гнев старого аристократа-просветителя, и хищная природа вампира. Ольга заметила, как изменилось лицо мужа, и поняла, что наступила минута, когда он будет наиболее податлив. — Вот поэтому я и предлагаю уехать, — быстро проговорила она. — Может быть, в Париж? Там прошла l’Exposition Universelle Говорят, это электричество творит истинные чудеса. Город вашего детства, Жан, он так изменился.       Упоминание о Париже разбередило старую рану в душе маркиза. Мечта о возвращении домой была теперь так же бесконечно далека, как и в те роковые дни отступления Великой армии. Мысль о живом, сияющем электричеством городе кольнула его этим окончательным, бессмертным «никогда». — Mon ange, — проговорил Жан-Клод с той грустной нежностью, с какой смотрят на прелестное, но капризное дитя. — C’est impossible. Я уезжаю в бараки, в самый эпицентр. C'est mon devoir.       Чтобы скрыть подступившую горечь, он решительно отстранил слугу и принялся сам укладывать чемодан. За годы брака с графиней Воронцовой он составил себе блестящий гардероб, точно пытаясь восполнить изысканностью тканей пустоту своего вечного изгнания. В каждом изгибе воротничка здесь чувствовался Париж.       Рядом с парадным фраком висел безупречный смокинг и прогулочные костюмы из английской шерсти, сшитые по последним лекалам «Journal des tailleurs». Тут же покоился тяжелый меховой гепельц и строгий черный герок. Этот сюртук был для Дешама своего рода доспехом: без него маркиз, даже ставший земским врачом, не мыслил своего появления в свете.       Жан виновато взглянул на Ольгу. Гордая и неприступная madame la comtesse принесла в его застывшее существование свет, тепло и то забытое чувство достоинства, которое он почти утратил, прозябая в обносках на задворках Смоленска. Но какую цену заплатила она? Видя тоску в её глазах, он проклинал себя за то, что поддался её мольбам и обрек на это тягостное существование. — Не забывай, скоро мы исчезнем. Уедем на несколько лет... Оля, я... — Он замолчал, обнимая её со спины и оставляя поцелуй на гордой шее — безмолвное признание и мольба о прощении.       Им предстояло уехать в глухую смоленскую деревню. Раствориться там среди крестьян, не смея выделяться ни платьем, ни вкусом, как вечно делал сам Жан, следуя за неразлучным Кривичем. — Мы будем скрываться, пока Бредихин не выправит документы. C’est la fatalité, о которой ты умоляла. Скажи мне теперь, что всё еще любишь меня... Что хочешь быть моей вечность, — в его голосе вспыхнула страсть.       Ольга не ответила. Она окаменела — то было новое, пугающее свойство их природы. Жан чувствовал в руках не живое тело, а холодное изваяние. Он медленно разжал ладони, но графиня даже не пошевелилась. — Нам надо непременно зайти к дедуле перед моим отъездом, — быстро пробормотал Дешам, стараясь разрушить тяжелое молчание.       Жан переключил внимание на стальные инструменты мастера Шаррьера. Он бережно, словно живых существ, укладывал их в саквояж, избегая встретиться с женой взглядом. — Мне одеться для праздничного ужина? — Ольга вдруг оживилась. При упоминании о могущественном Первородном в её глазах вспыхнул тот самый éclat, который когда-то кружил головы Петербургу. — Обычный визит, mon ange, — буднично произнес Жан-Клод, остужая её восторг. — Une robe de thé будет весьма кстати. Это не прием у губернатора. — С чего бы губернатору приглашать земского доктора... А ведь ты мог бы возглавить кафедру в Париже или в Петербурге. С твоим-то опытом! Это немыслимо. — Ну почему же... Мне доверили санитарный кордон. Старший врач. Всё не так уж плохо, — продолжал он подтрунивать в своей светской манере. — Нет, я отказываюсь понимать. Мы заперты в захолустье. Это... чудовищно. — Оленька, но ты сама этого желала. Возьми себя в руки, — Жан мягко коснулся её плеча, напоминая о приличиях. — Мы — невидимки, и в этом наше спасение.       Ольга резко отстранилась. Она не любила правды, а еще больше — напоминаний о том, что ценой бессмертия стали забвение и скука. — Et tu, Brute? — бросила она с той нервической ноткой, что всегда предвещала светскую грозу. — Всё те же песни Хранителей: «Ne vous faites pas remarquer!» Но не могу же я похоронить себя здесь заживо! — Говорят, вся губерния рыдала над вашим гробом. Это было эффектно, — не удержался от злой насмешки Жан, утомленный скандалом. Графиня нарушала главный закон высшего общества, предписывающий никогда и ни в чем не впадать в крайность. — Ne vous oubliez pas! — процедила она и, прежде чем он успел уклониться, наградила его звонкой пощечиной. — Довольствуйтесь теперь обществом вурдалака и моими визитами в бараки, — пробормотал Жан, мгновенно перехватив её запястья стальной хваткой. — Вечность в Смоленске — не предел ли мечтаний для светской львицы? Или я неверно истолковал ваши мотивы в ту кровавую ночь? C’était votre choix.       Он отбросил её руки. На его лице алел след от удара. Ольга задрожала, и влага в её глазах мгновенно обезоружила старого француза. — Жан, не будьте столь жестоки... soyez miséricordieux... — Я не стану удерживать вас силой, — произнес он значительно мягче. — Вы вольны ехать куда пожелаете, если Бредихин не найдет изъяна в бумагах. Но не забудьте предупредить о своем отъезде Кривича. C’est notre destin.       Он ласково поправил её локон и с той вкрадчивой покорностью, которая доступна лишь кавалеру старой школы, поцеловал ей руку, вымаливая примирение.       Ольга капризно вздохнула, и в этом soupir Жан прочел не гнев, а желание быть снова завоёванной. Она понимала всю шаткость своего положения под именем «докторши Дешам», но её тревожило лишь одно: уверенность в любви своего француза — та абсолютная уверенность, ради которой она когда-то шагнула за порог жизни. Вечность в Смоленске в объятиях Жана более не казалась ей каторгой; в ней виделось мрачное, но величественное упоение. А Хранитель Бредихин был для неё лишь un contretemps, на небе её триумфа над смертью.       Ольга потерла виски и с изящным отвращением поднесла к носу флакон с солью. — Не могли бы вы избрать иную тему для разговора? — проговорила она по-французски. — Как вам угодно, ma chère, — снисходительно отозвался Жан, застегивая саквояж. — Надеюсь, вас устроит общество Святослава Вернидубовича. В мое отсутствие он поживет здесь. Так будет лучше и для вас, и для Хранителей. — Je serai charmée! — просияла Ольга искренней улыбкой.       Жан поцеловал жену в лоб, точно дитя. — Вот и умница, ma chérie. Скоро печали останутся в прошлом. Мир меняется, и наука разрешит все скорби. Le progrès est en marche. Мы доживем до эпохи всеобщей свободы и равенства!       Liberté, Égalité... Ольга с трудом сдержала усмешку, слушая лозунги начала века, столь явно выдававшие почтенный возраст её супруга. — Mon trésor, — кокетливо спросила Ольга, бросая на Жана взгляд, против которого маркиз был совершенно безоружен. — Для мертвеца ты выглядишь отменно, но ворчишь, как столетний дед.       Жан с дерзкой ухмылкой заключил прелестницу в свои объятия. — Piquer l’ail dans le gigot d’agneau... — пробормотал он.       В 1901 году, когда мир уже вовсю грезил электричеством и автомобилями, в этой тихой смоленской спальне время словно повернуло вспять, замирая в изгибах драгоценного шелка. Жан, с изяществом истинного кавалера и страстью влюбленного хищника, принялся распускать шнуровку корсета.       Тончайший шелк цвета топлёного молока, прошитый искусным шитьем, поддался его пальцам. С каждым движением обнажалась полоса безупречной кожи, столь белой и гладкой, что она казалась сотворенной из самого лунного света. Это было знаменитое белье от сестер Калло — шедевр парижского мастерства, где каждый стежок был призван подчеркнуть божественную линию стана.       Прозрачный газ сорочки, едва касаясь её груди, подрагивал в такт её дыханию. Жан смотрел на неё, и в его глазах теперь отражалось лишь коленопреклоненное обожание. В этом облаке кружев, в аромате кожи, напоминавшем свежесрезанные лилии, была сосредоточена вся его вечность. Он касался губами её плеча, ощущая ту самую атласную прохладу, которая сводила его с ума еще в их первую ночь. — Ma reine... — выдохнул он, когда корсет, наконец, пал к их ногам, оставив Ольгу в одном лишь облаке парижских кружев.       Жан с нетерпением юноши потянулся к поясу своих брюк. Наконец, освободившись от последней преграды, он склонил Ольгу на кровать. В полумраке спальни её тело казалось изваянием из драгоценного мрамора, брошенным на алтарь его страсти.       С упоением и пылом Жан вошёл в неё. Тончайшее парижское кружево панталончиков теперь лишь подчёркивало неистовость момента — того, что французы именовали tremper le biscuit. — Je t'aime si fort, — забыв о всяких приличиях, прерывисто шептала Ольга, впиваясь пальцами в его плечи.       Жан не отвечал сразу; он был весь сосредоточен на этом мощном, почти стихийном ритме, который возвращал его к жизни. Его признание вырывалось из груди прерывисто, в такт каждому тяжелому толчку, словно он впечатывал эти слова в её податливое тело: — Et... — выдохнул он при первом движении. — moi... — последовал второй, еще более глубокий выдох. — aussi... — Жан почти стонал от этого невыносимого наслаждения. — je... t'aime... — каждое слово теперь было неотделимо от его плоти, становясь частью их общего, лихорадочного бега в вечность.        Две недели спустя       На кухне Святослава Вернидубовича было по-деревенски просто, и этот покой всегда сбивал графиню с толку. Уютно потрескивала печь, и мерно пыхтел самовар, пуская в потолок струю пара. Едва заря осветила серое небо, как Ольга уже поскреблась в его дверь — тихо, но настойчиво. Древний упырь, шаркая стоптанными лаптями, впустил гостью. — А я уже самоварчик поставил. Заходи, Оленька, — обрадовался он.       Графиня принюхалась, прижимая к носу надушенный платок, который здесь казался лишним и нелепым. — Я вся пропахла смолой и известкой, — пожаловалась она, брезгливо поводя плечами. — В городе совершенно невозможно находиться, c’est un enfer. Святослав Вернидубович, разве вам плохо у нас жилось? Возвращайтесь в имение.       Ольга присела на край лавки, и её платье, несмотря на кажущуюся простоту, легло на грубые доски безукоризненными складками парижского кроя. — Я решительно не могу без вас обходиться, — прибавила она с той вкрадчивой грацией, которая всегда действовала на мужчин. — Нагостился ужо, — прогудел он, вытирая руки о ветошку. — Хорошего помаленьку. Здесь тоже без присмотра нельзя. Смоленск — он ведь пригляда требует.       Дед присел напротив, и его древний, проницательный взор скользнул по дорогой ткани её наряда. Слишком дорогой для простой докторши. — Да скоро и Жанчик вернётся, — проговорил он, и в его голосе послышалась та особая, старческая уверенность. — Когда, когда он вернётся? — вскричала Ольга.       Вся её светская выдержка вмиг испарилась, обнажив томившую её жажду.       В дверь снова постучали. Дед впустил в дом мужичка и всучил ему гривенник — плату за добровольное донорство. Ольга тут же впилась в жилистую шею своей жертвы и стала жадно пить. Старик только головой покачал, глядя на лихорадочный блеск её глаз. — А ещё из благородных... Куда так шварко? — укоризненно заметил он. — Кровь нонеча на вес золота. Людишки от этой хвори еле ноги таскают. — Жан говорил, это из-за воды, — Ольга зашипела, чувствуя, как по венам вскипает дикая, сытая сила, возвращающая ей уверенность в своем превосходстве. — Много он понимает, лекарь — смерти помощник, — дед пренебрежительно махнул рукой, и в этом жесте было всё вековое недоверие русского мужика к заграничной науке. — А я и не такое видал, матушка моя. Придумали — воды да воздуха бояться! Всё у них миазмы какие-то... Ничо, перемелется. Не впервой такая напасть на нашу землю падает.       Дед посадил ослабевшего мужика на лавку и методично, с той тяжелой медлительностью, которая всегда раздражала Ольгу, принялся разливать чай по стаканам. — Merci, Святослав Вернидубович, — поблагодарила за завтрак графиня. В её осанке вновь проступила прежняя величавость, точно кровь наполнила её не только силой, но и спесью. — Но если завтра его не будет, я прикажу закладывать экипаж. Я более не намерена ждать. — Сиди уж, егоза, — примирительно отозвался дед, вытирая руки. — Болезного спровадим, — кивнул дед на задремавшего мужика, — чайку попьем и поедем. Пригляжу я за тобой, чтоб ты в этих бараках беды не натворила. Знаю я твой нрав… А сперва к Хранителю заглянем, дело есть.       Ольга бросилась на шею старика с той порывистой искренностью, которая рождалась из её слепой веры в его могущество. В этом шаркающем лаптями упыре она видела своего главного защитника. Она была твердо уверена, что её красота, перед которой не устоял изысканный маркиз, покорит и этого деда, и он, как некогда Жан, падет к её ногам, вернув ей статус блистательной графини. Визит к Хранителю вместе с самим Первородным — смоленским архонтом — казался ей величайшей честью и началом триумфа.       Она звонко поцеловала его в морщинистую щеку, от которой пахло кислой овчиной и сушеными травами. — Ну будет, будет. Жанчик заревнует, — заулыбался дед своей доброй, совсем человеческой улыбкой, от которой вокруг глаз собирались лучистые морщинки.       Он ласково, но твердо отстранил её, поправляя жилет. Все её уловки, всё кокетство и тайные расчеты были для него ясны, как детская азбука. — Поедем, поедем, дочка, — кротко согласился он. — Всё увидишь сама, Оленька.              Визит к Бредихину прошел в атмосфере тягучей, подчеркнутой любезности, которая неизменно устанавливается между могучим хищником и его вежливым тюремщиком.       Святослав Вернидубович, присев на край обитого кожей кресла, осведомился о Жанчике. Хранитель тут же рассыпался в похвалах: мсье Дешам проявил себя истинным героем, его искусство спасло десятки жизней там, где прочие лекари пасовали перед косой смерти. — Из Петербурга пришла депеша, — сообщил Бредихин, заискивающе потирая руки и стараясь не смотреть в глаза Первородному. — Всем отличившимся врачам обещана солидная премия. Но поскольку мсье Дешам... гм... — Хранитель смущённо покраснел, словно не решаясь произнести слово «вурдалак» и явно не желая выпускать из пальцев казённые ассигнации, — я взял на себя смелость распорядиться иначе.        Вместо денег Хранитель предложил вампирам нечто более ценное для их круга. На этот вечер помощники Бредихина, суровые люди, ревностно следившие за исполнением «Договора», поступили в полное распоряжение Кривича и Ольги. Это был жест высшего признания заслуг Жана — своего рода плата кровью за его подвижничество.       Напившись вдоволь этой редкой для холерного времени, чистой и здоровой крови, графиня почувствовала, как к ней возвращается былая дерзость. С каждым глотком поднесённым ей в кабинете Бредихина, Ольге казалось, что её власть над миром возвращается, становясь еще более неоспоримой. Само осознание покорности Хранителей наполняло Ольгу тем особенным, приподнятым настроением, которое всегда овладевало ею перед выходом в свет. Она смотрела на сутулую спину Святослава Вернидубовича и думала с той легкомысленной жестокостью, которая была ей свойственна, что этот старик — лишь ступень, верный страж её истинного величия.              Холерные бараки из сырого теса напоминали огромные общие гробы. В тяжелом воздухе смешивались сладковатый запах тления, едкая хлорка и удушливый деготь. Жан-Клод, занимавший отдельный флигель, насаждал здесь военную дисциплину Пирогова, видя в гигиене единственную преграду хаосу.       Не найдя его на обходе, Ольга и Святослав Вернидубович подошли к аптечному пункту. Дед, уловив за перегородкой лихорадочный ритм живой жизни, внезапно помрачнел. Он силой оттащил Ольгу в тень. — Не шали, девка! — прохрипел он. — Сама знаешь его норов. Не накличь беду.       Но Ольга, ведомая вспыхнувшим любопытством, заглянула в приоткрытую дверь. Жан был не один. С молоденькой сестрой милосердия он предавался любви с тем французским пылом, в котором искал забвения от окружавшей смерти. — Какой подлец! — бросила графиня, выбегая на улицу.       Дед попытался сочувственно погладить её по спине, но она гневно отпрянула. — Не надо... — процедила она. — Он жалок и заслуживает лишь презрения. C'est infâme. — Известное дело, француз. Что с него взять, — мрачно произнес дед. — Он ведь понимает мое положение! Я полностью в его власти, я отдала ему всё: и имя, и жизнь, и покой! Он дорого за это заплатит...       На следующий день Жана ожидал неприятный сюрприз. Стоило ему зайти в аптечный пункт, где его ожидала прекрасная сестричка, как тишину барака прорезал его собственный, полный подлинного страдания крик. Выскочив на улицу, маркиз, забыв о всяком приличии, бросился к ведру с холодной водой. До его ушей, долетел радостный, серебристый смех графини Воронцовой.       Ольга не долго упивалась победой. Небо потемнело, а потом из-за кустов вышел Святослав Вернидубович. — Твоя работа, — укоризненно протянул дед, глядя, как несчастный француз корчится от боли, пытаясь обрести спасение в ледяной воде.       Жан, наплевав на достоинство офицера великой армии, вцепился в покрасневший и распухший мужской орган, чувствуя, как едкий химикат выжигает в нем остатки вчерашнего пыла. — Я всего лишь напомнила этой прелестной девушке о правилах гигиены, — невозмутимо ответила графиня, оправляя белоснежные кружева на рукаве. — Раствор сулемы должен убить любую заразу. C’est radical, n’est-ce pas?       Кривич видел, что месть свершилась, и в глазах графини блестит опасное, недоброе торжество. — Так ему и надо. Все равно же бессмертный... — Ольга снова рассмеялась, упиваясь своим могуществом. — Вот же язва бурливая. — проговорил дед тем тоном, каким говорят с непослушной лошадью перед тем, как взяться за кнут. — А ну, пойдем, потолкуем...       Кривич положил тяжелую руку на плечо Ольги, и в тот же миг мир вокруг нее размылся в вязкую, серую кашу. Когда же вращение остановилось, Ольга почувствовала приступ мучительной тошноты. Пока она, шатаясь, выбирала из волос сучки и сухие листья, дед с пугающей неспешностью наломал свежих берёзовых веток. — Что это вы придумали, Святослав... Ай! — вскрикнула она.       Ольга не ожидала, что старик, этот добрый, вечно ворчащий «дедуля», без лишних предисловий поднимет подол её бесценного платья. Она предстала перед ним в облаке тончайшего батиста от «Doucet» — той самой мастерской на улице Мира, чьи кружева считались в Париже верхом роскоши.       Святослав Вернидубович на мгновение замер. Он посмотрел на эту хрупкую, затянутую в шелка фигуру, на ослепительную белизну её кожи, едва прикрытую прозрачной тканью панталон, и в его древних глазах промелькнула тяжелая, старческая жалость. — Эх, Оленька, — выдохнул он с состраданием, — Кабы не дурь твоя...       Но, вопреки этой секундной жалости, он взмахнул пучком розог. Батист, стоивший целое состояние, на глазах превращался в лохмотья. — А вот будет тебе урок, — приговаривал Кривич с каждым свистом лозы. — Чтобы не думала людей калечить. Уразумела, Оленька? Я злодеев, матушка, не терплю.       Ольга не отвечала сразу; она была вся во власти неумолимого, стихийного ритма. Её клятва вырывалась из груди прерывисто, в такт каждому удару, словно Древний впечатывал эти слова в её податливую плоть: — Больше не буду... Никогда... Jamais! — Вот, и по-хранцузки клянись, раз для тебя это слово крепче, — дед порол Ольгу с методичностью и основательностью, не замечая её жалобных всхлипов.       Ей казалось, что всё её существо объято огнем; кожа горела, и в этом пламени она ненавидела и свою ревность, и слабость Жана, забывшего о клятвах любви. Никогда ещё графиня Воронцова не испытывала такого поругания: её, богиню и владычицу чужих воль, секли, как нерадивую девку на конюшне.       Когда экзекуция прекратилась, в голове её наступила удивительная ясность. В эти минуты Ольга поняла истинный смысл того страха, что порой мелькал в глазах её мужа. «Быть при нём» означало не светскую защиту от мира, а беспрекословное подчинение той древней, стихийной силе, перед которой её парижский лоск был лишь пустой пылью. — Шутки шути, да только меру знай, — пробормотал Кривич, ласково, по-отечески гладя графиню по голове, словно и не он только что сокрушал её плоть. — Сила тебе великая дана, а людей губить не смей. И поперек моего слова не становись.       Святослав Вернидубович, не знавший ни парижских восторгов, ни аристократического поклонения, сорвал с неё последние лохмотья с той же суровой деловитостью, с какой мужик обдирает кору с дерева, и заботливо одернул юбку графини, нарочно медленно расправляя тяжелые складки дорогого сукна. Ольга невольно вздрогнула, всё её существо рванулось вскрикнуть, оттолкнуть эти тяжелые руки, но она лишь сильнее закусила губу, чувствуя на языке солоноватый вкус собственной крови. Она молчала. И в этом её молчании, в этой неподвижности перед его суровой лаской, дед почуял долгожданный перелом. — Вот и ладно, вот и по-умному, — пробасил он, в последний раз похлопав её по бедру, как притомившуюся, но наконец смирившуюся лошадь. — Терпи, матушка. Терпение — оно из зверя человека делает, а из нашего брата — и подавно.       Проводив её до графского сада и наотрез отказавшись от чаепития в беседке, Кривич вернулся восвояси, оставив Ольгу наедине с её позором.                          Жан вернулся домой только на исходе третьей недели. Всё это время он питался весьма скудно, не желая забирать кровь у своих измученных коллег, и теперь едва держался на ногах. Лицо его осунулось.       Ольга сидела у окна с томиком Метерлинка, делая вид, что увлечена чтением. Только пальцы, судорожно сжимавшие переплет, выдавали её волнение. Завидев его, она не шелохнулась, но книга в её руках заметно дрогнула.       Жан порывисто бросился к графине, забыв о своей усталости. — Ты... Ты всё-таки пришел, — её голос был полон яда и боли. — Вспомнил про свою бедную Ольгу. — Je te jure, я никогда не забывал. Ни на секунду... — Я видела тебя в бараках... Ты libertin, Жан-Клод! Ты бросил меня здесь совсем одну, на растерзание страхам! А твой ужасный дед! Ты знаешь, что он сделал?! Он покрывает твой adultère! Я видела вас... виделa эту женщину! Какое malheur, Жан! Какое бесстыдство — променять меня на эту... créature.       Ольга вскочила и отвесила мужу звонкую пощечину. След от её ладони вспыхнул на бледном лице Жана, но он только моргнул. — Зачем только ты отдал тогда мои дворянские грамоты этому ничтожеству? — вспомнила Ольга о том дне, когда Бредихин вписал её имя в новенький паспорт мужа: Ольга Амвросьевна Дешам, докторша. — Лишние улики. Le devoir du Gardien — скрывать наши истинные лица. Скоро ты и сама забудешь о прошлом.       Жан на мгновение коснулся её подбородка, заставляя смотреть прямо в свои глаза. — Mon âme, mon tout, ma vie...— Его голос смягчился, переходя в ту вкрадчивую, бархатную глубину, которой он когда-то покорил её сердце. — Ты — единственная, кто пройдет со мной сквозь века. Ты — моя вечная спутница. Ты — моя жизнь, и другой у меня не будет, пока стоит этот мир.       Ольга вздрогнула, вжимаясь лицом в его лацкан. Жан впился взглядом в её шею, отыскивая следы клыков деда и, не найдя их, заметно успокоился. — À propos, раз уж ты вспомнила про дедулю. Он просит тебя быть осторожнее. Люди не должны знать, на что ты способна. — А разве не все вампиры умеют это? — Это твоя faculté spéciale, ma chérie. В нашем мире очень редкая. Обычно мы можем слегка надавить, отвести глаза, charmer... Но ты — нечто невероятное. Ты буквально подчиняешь чужую волю. — Редкая и особенная? Это... Это хорошо, Жан? — с сомнением спросила она. — Это замечательно. Дед гордится тобой. Осталось только научиться держать себя в руках.       Ольга усмехнулась и крепче прижалась к шее супруга, покрытой тонкой сетью непонятных ей шрамов. — Je le ferai, Жан-Клод, — пообещала она.