Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 78 лет Графиня Воронцова новообращенная Кривич Святослав Вернидубович 1031 год Годъ 1890       Прошло несколько месяцев с тех пор, как графиня Воронцова и её почтенный супруг покинули эти края. Как и было решено Бредихиным, вскоре в Смоленск пришла новость о смерти графини и кладбище пополнилось красивым каменным крестом над могилой усопшей.       Всё это время чета Дешам провела в северной столице. В Петербурге Жан так и не смог заявить права на полагающееся ему наследство. Закон, столь благосклонный к подданным империи, оказался глух к притязаниям француза: обивать пороги судов ради интересов иноземца никто не пожелал. Вампирские связи также не принесли плодов. В столичных кругах Жан не имел никакого веса, оставаясь для древних кланов всего лишь «упырем молочным», не разменявшим и первого столетия, обращённым Первородного вампира — Кривича Смоленского.       Их приняла только семья немецкого доктора, знавшего Жана еще по обороне Севастополя. Это были молодой хирург с женой, обращенные в Крыму и жившие весьма стесненно. Их создатель — аристократ, разменявший вторую сотню лет, — предпочитал пребывать за границей и совершенно не желал опекать своих кровных «родственников». Наблюдая за их затворничеством, Ольга с теплотой вспоминала Святослава Вернидубовича, который при первой же встрече простодушно назвал её дочкой.       В Петербурге кишмя кишело от молодых вампиров и вопрос пропитания жестоко регулировался властями. «Ночным гостям» нужно было соблюдать предельную осторожность, дабы не вызвать подозрений Хранителей. Почти вся скудная добыча Жана доставалась Ольге. Сам он довольствовался малым, перехватывая толику крови в госпитале, куда его приглашали для медицинских консультаций.       Побывав на свежей могиле старой подруги, скончавшейся от скоротечной чахотки, Ольга замерла в оцепенении. В ту минуту ей почудилось, что она выкупила свою жизнь у самой смерти, и неясная тревога отступила. Чего нельзя было сказать о жажде крови, терзавшей её без всякой пощады. И хотя Жан всегда был рядом, делая всё возможное, чтобы утолить аппетит жены, очень скоро они оба осознали: им пора возвращаться.       Отныне их единственным якорем и кровом оставалось старое смоленское имение Ольги — последнее место на земле, которое они еще могли называть своим домом.              Лето догорало, и город наконец вздохнул, избавившись от удушливого марева. Сентябрь выдался дождливым; тяжелая коляска месила грязь, въезжая на широкий двор старого особняка. — Не забывай, ma chère, ты впервые в этом доме, — с нежной кротостью произнес Жан. Но тут же, вспомнив о своей новой роли наставника, добавил строже: — И не пугай прислугу...       Он надел высокий шелковый цилиндр и поспешил выйти, чтобы помочь жене. Ольга оперлась на его руку с прежней грацией. На ней было дорожное платье из плотного темно-изумрудного сукна с высочайшим воротником-стойкой, скрывавшим шею, и характерными для сезона рукавами-жиго, пышными у плеч. Тяжелый подол юбки, расширявшийся книзу колоколом, едва заметно шуршал по гравию.       Пока лакей забирал чемоданы, они вошли в холл. Ольга равнодушно опустилась на кушетку. Мир вокруг не изменился, разве что трещины на стенах стали отчетливее — следствие её нового, обострившегося зрения, которое теперь подмечало лишь изъяны и тлен.       Жан поспешил освежиться с дороги и вскоре предстал перед супругой в свежем домашнем пиджаке из серебристо-серого кашемира с идеально завязанным шейным платком. — Ты так и сидела всё время? Оленька, надобно переодеться, — напомнил он, склоняясь к самому её уху.       Его щеку пощекотал белокурый локон, выбившийся из-под маленькой фетровой шляпки с короткой вуалью. — Мне ничего не нужно. Я не чувствую усталости, не хочу спать... Я решительно ничего больше не чувствую.       Жан меланхолично вздохнул, скрывая за этим вздохом горечь. — Не обманывай себя. Ты бы не отказалась от завтрака. Пойдем в сад, я приказал подать чай в беседку.       С этими словами маркиз предложил руку Ольге и, не давая ей возможности возразить, повлек её из дома.       Как только лакей принес самовар, Жан исполнил свой долг мужа. Одним невидимым глазу движением он напал на слугу, а затем ловко набрал кровь в чайник.       Ольга прихотливо поморщилась и взяла чашку с парящей жидкостью. После первого же глотка у неё показались клыки. Жан последовал её примеру. Проведя по зубам языком, он задумчиво произнес: — Почки не в порядке и мало железа.       Ольга проигнорировала медицинское заключение. Она медленно стянула тонкую лайковую перчатку, обнажив мертвенно-бледную руку. — Жан, когда придет твой дед Слава? — Зачем он тебе? Не бойся, он не станет докучать нам. — Я и не боюсь. Он вовсе не показался мне... — Ольга замерла, подбирая слово. — Продолжай, — усмехнулся Дешам. — Кривич не вселил в тебя ужас, и ты бы с удовольствием приглашала его на чай по средам? — Нет, разумеется. Но мы могли бы... — Что мы могли? Запомни, ангел мой Оленька: Смоленский архонт — это не добрый родственник. Он стихийное бедствие. Ты не сможешь избежать его появления в твоей жизни, как и подчинить его своей воле.       Ольга откинулась на спинку стула: — Это вам, мужчинам, непременно нужно всё себе подчинять. А нам достаточно видеть иное. — И что же это — «иное»? — заинтересованно спросил Жан.       Ольга допила свой «чай», и Дешам поспешил снова наполнить её чашку. Сам он едва сделал пару глотков, привыкнув к умеренности и сделав её своей второй натурой, — Кривич мог бы гордиться своим воспитанником. — Надо допивать, а то скоро свернётся. Слишком жарко сегодня, — заметил Жан. — Какая прихотливая субстанция, — отозвалась графиня, принимаясь за новую порцию.       Жан печально посмотрел на Ольгу. Она была не менее своенравной, чем та субстанция, что только что наполнила её чашу. Как врач, он с тревогой наблюдал за состоянием новообращенной. Дешам ждал, что она вот-вот утратит власть над собой, забудется в кровавом безумии и бросится на людей. Но Ольга не делала ничего подобного; напротив, она казалась пугающе безучастной.       Однако Жан нутром чуял: за этим показным равнодушием скрывается натянутая до предела пружина. Она замерла в ожидании своего часа, и чем дольше длилось это затишье, тем сокрушительнее обещал быть неизбежный рывок.       Маркиз перекрасно сознавал, что его кровь породила хищника, и теперь обречённо ждал минуту, когда это создание — лишь внешне напоминавшее его прежнюю Ольгу — совершит роковую ошибку и нарушит «Договор». — Смотри, что я нашел в своем кабинете, — Жан извлек из кармана пиджака конверт и протянул его Ольге. — Нам следует нанести визит господину Бредихину. Это письмо дожидалось нашего возвращения.       Ольга быстро пробежала глазами по строкам, написанным уверенным, тяжелым почерком:       «Monsieur le marquis Дешам, я непременно желаю видеть вас и Madame la comtesse Воронцову тотчас по вашем приезде. Le Conseiller d'État Бредихин» — Хранитель хочет знать, кого я привез в Смоленск. Ольга, закрой своего хищника на замок и яви этому человеку всё своё хвалёное sang-froid.       Ольга, не задавая лишних вопросов, отправилась к себе. В отличие от мужа, её волновал лишь выбор уместного наряда.       В спальне царил беспорядок: на кровати и креслах ворохами лежали шелка и атлас. Жан безжалостно забраковал несколько вариантов. Одно платье казалось ему слишком вызывающим, другое — чрезмерно простым для встречи с Хранителем. Наконец, он остановил выбор на самом строгом и величественном наряде. Это было закрытое платье из черного плотного шелка. На его фоне бриллианты в ушах Ольги вспыхивали холодным, неживым огнем. — Подойди, — негромко велел Жан замершей в углу горничной.       Та не успела даже вскрикнуть: Дешам привычным, будничным движением лишил её чувств и отворил вену. Слив немного крови в бокал, он добавил туда несколько капель своей собственной — густой и старой.       Графиня, помня о недавнем завтраке, удивлённо посмотрела на мужа. — Тебе понадобятся силы, чтобы держать себя в руках, — Жан протянул бокал жене.       Ольга не спеша, с явным удовольствием выпила всё до последней капли; в её глазах на мгновение промелькнул живой, почти человеческий блеск. Когда она закончила, Жан взял со столика широкую черную бархотку. Он сам обвил её вокруг шеи супруги, чувствуя, как Ольга покорно замерла, не смея пошевелиться без его дозволения. — Écoute-moi, ma chérie, — прошептал он, глядя на их отражение. — Во всём, что коснется Бредихина и ses acolytes, его помощников, ты будешь послушна моей воле. Ты не заговоришь, пока я не позволю. Ты не посмотришь на него, пока я не кивну. Это вопрос твоей жизни и смерти. Я буду очень расстроен, если ты… — голос Жана прервал нервный спазм, — … si tu ne faisais aucun cas de ma prière.       Графиня кивнула — молча и упрямо. В душе её против воли шевельнулся холодный страх, порожденный его кровью. Но она помнила, что муж уже пугал её знакомством с Древним, и тогда всё закончилось благополучно. А советника Бредихина Ольга Анваровна встречала в свете и прежде, поэтому не испытывала ни малейшего трепета.       От выпитой смеси её стало клонить в сон. Она едва не задремала в глубоких подушках, пока коляска, которой Жан правил сам, не желая брать лишних свидетелей, катилась к дому Бредихиных.       Как только она ступила на дорожку, Жан накинул на её голову глубокий капюшон плаща. — J'étouffe déjà, мне и без того душно! — Ольга резким движением сорвала ткань.       Жан твердо вернул капюшон на место, едва не задев пальцами край бархотки. — Это требование Хранителя. Потерпи. У всех Бредихиных свои caprices.       Супружеская чета ступила на скользкие ступени, ведущие в подземелье. Ольга, ожидавшая куда более достойного приёма, нисколько не испугалась — напротив, её пленяла мистическая составляющая их маленького приключения. Она с восторгом и обожанием.взглянула на Жана, до боли сжавшего её руку. Глаза её как бы говорили: «Злой проказник, вы напрасно дразнили меня и скрывали столь восхитительную тайну!»       Но Жан не мог разделить её радости; с каждым шагом он становился всё мрачнее. Ольга, превратно истолковав это обстоятельство, решила подыграть настроению мужа и тоже придала лицу торжественно-скорбное выражение.       Миновав гулкий, сочащийся сыростью коридор, процессия свернула под низкий свод и оказалась в обширном подвале, где их встретил главный Хранитель. Здесь Жан встревожился не на шутку. Ольга, чьи чувства ныне обострились до пугающей чуткости, отчетливо уловила, как неровно и гулко бьется сердце в груди супруга. В этом мрачном, почти средневековом застенке всё дышало первобытной угрозой. В стены были намертво вмурованы тяжелые цепи; в углу, подобно безмолвному часовому, застыл остро заточенный осиновый кол. Огромный медный чан на холодной жаровне казался немым свидетелем былых истязаний.       Воздух здесь был тяжелым, с привкусом старой ржавчины и застарелого тлена. На массивной плахе, покрытой бурыми пятнами, чей смысл не требовал пояснений, покоился начищенный до зеркального блеска топор — единственный предмет, вбирающий в себя скудный свет факелов.       Действительный статский советник Бредихин держал себя с непривычной, почти оскорбительной развязностью. В каждом его жесте сквозило ядовитое торжество: он явно давал понять, что прежнее высокое положение Ольги Анваровны в свете ныне не стоит и ломаного гроша. — Сей инструмент именуется секирой, — с вкрадчивой полуулыбкой сообщил Бредихин, заметив пристальный интерес графини к орудию казни. — Неужели она из чистого серебра? — холодным тоном предположила Ольга, не отводя взгляда от блестящего лезвия. — О, помилуйте, графиня, — Бредихин слащаво прищурился. — Чистое серебро слишком мягко для подобных... хирургических нужд. Это особый сплав, лишь плакированный серебром. Именно здесь, при малейшем нарушении «Договора», вам изволят отсечь голову. — Неужели? — с ледяным достоинством процедила графиня Воронцова, выпрямившись так, словно находилась на балу в Зимнем дворце. — А вы превосходно держитесь, сударыня. Весьма похвально, — статский советник покивал, заложив руки за спину. — Да, именно так. Впрочем, не стоит торопить события, всему свой черед. — Vous êtes on ne peut plus aimable, — светски улыбнулась Ольга, начиная скучать.       Бредихин внезапно осекся. Его спесь мгновенно улетучилась, и он с затравленной поспешностью покосился на Жан-Клода. Повернув голову, Ольга увидела, что маска светского лекаря на лице её супруга исчезла. Верхняя губа маркиза хищно приподнялась, обнажив сверкающие клыки, а из горла вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого, казалось, вздрогнули сами стены подземелья.       Жан более не видел перед собой чиновника. Он видел врага. Его разум, доведенный до исступления десятилетиями притворства, выплеснул наружу всю накопленную желчь. Он вспомнил, как предки этого сановного борова подвешивали его к потолку, как ржавые кольца впивались в запястья, а раскаленное масло шипело на его лице, выжигая остатки человеческого достоинства.       В глазах Жана зажегся тот самый багровый огонь, который он так старательно гасил молитвами и латынью. В эту секунду он жаждал лишь одного — вцепиться в жирную шею Бредихина. Ему было плевать на «Договор», плевать на неминуемую кару Деда. В нём проснулся загнанный зверь, чей единственный смысл жизни — женщина, стоящая рядом, — только что был оскорблен этим ничтожеством в мундире. — Покорнейше прошу... извольте немедленно проследовать в архив! — скороговоркой выпалил Бредихин, мертвенно побледнев и пятясь к дверям. Он почуял: еще одно мгновение — и его жизнь оборвется прежде, чем он успеет призвать стражу.              Вампиры прошли в обширную палату, где на бесконечных полках покоились пожелтевшие от времени свитки. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным вековой пылью и густым, удушливым ароматом ладана; в затененном углу тускло мерцал оклад старинной иконы. — Откройте ваши лица! — торжественно, с судейскими нотками в голосе приказал Бредихин, усаживаясь за массивный дубовый стол, забрызганный чернилами и воском.       Статский советник явно наслаждался мизансценой. Причастность к запретной тайне была слаще любых карьерных успехов и льстила его тщеславию.       Жан-Клод первым откинул капюшон, явив присутствующим свое бледное лицо, тронутое горькой усмешкой. Он видел таких «судей» много раз, и каждый новый Хранитель казался ему лишь очередной копией предыдущего. Следом за гостями, храня зловещее молчание, вошли прочие Хранители «Договора» и в ту же секунду Ольга ощутила резкую, бьющую в ноздри вонь, и невольно сморщила нос. — Quelle est cette odeur infecte, Jean? — вполголоса осведомилась графиня, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Une superstition roturière, érigée au rang de loi, — шепотом отозвался Дешам с привычным врачебным сарказмом. — C’est un mélange vulgaire d’ail et d’oignon sauvage. Эти господа имеют обыкновение натирать ею свои телеса, полагая, что подобная гигиена служит надежным заслоном против нашего брата.       Ольга не выдержала и судорожно закашлялась. Стоявший поблизости дюжий мужик из Хранителей самодовольно осклабился: «Действует, стало быть, отрава».       Жан посмотрел на него с бесконечной усталостью. Он знал, что эта вонь будет преследовать его еще сотни лет, сменяясь лишь названиями пунктов проживания и именами в паспортах. Ольга пока забавлялась этой игрой наравне с Бредихиным и принимала этот застенок за театральные подмостки, не понимая до конца, отведённую ей роль. Роль жертвы, агнца, отданного в руки безжалостному палачу. — Quel manque de goût... Ils feraient tout aussi bien de se frotter de fumier. C'est d'une abjection sans nom, — думала Ольга, с холодным достоинством развязывая шелковые шнуры своего плаща.       Когда тяжелая ткань соскользнула с её плеч, тесная зала внезапно озарилась ослепительным сиянием драгоценностей. В тусклом свете подземелья бриллианты вспыхнули тысячью ледяных огней. Ольга заметила, как в маленьких глазках Бредихина промелькнул неприкрытый блеск алчности.       Тяжелый дух немытых тел, едкая чесночная горечь и приторный ладан сплетались в подземелье в отвратительный, тошнотворный коктейль. Однако, вопреки этому зловонию, чувства графини безошибочно подсказывали ей: палата полна людей, чьи жилы туго налиты горячей, пульсирующей жизнью. И в этот миг в застойный воздух комнаты ворвался иной аромат — сводящий с ума, острый, густой железистый запах.       Рот Ольги мгновенно наполнился вязкой слюной, а десны отозвались мучительным зудом пробуждающихся клыков. Графиня словно окаменела, боясь выдать себя лишним движением. Жан-Клод, почуяв неладное, крепко сжал её руку, предостерегающе ведя пальцем по тыльной стороне ладони — этот жест, полный нежности и врачебной строгости, едва удерживал её на краю бездны. — Извольте испить немного крови, — предложил Бредихин.       Он указал на одного из дюжих мужчин, который с тупым бесстрашием полоснул ножом по собственной ладони. Кровь крупными, тяжелыми рубинами закапала на каменный пол. — Премного благодарна, — Ольга Анваровна заставила себя улыбнуться, сохраняя на бледном лице маску ледяной невозмутимости, достойную лучшей выпускницы Смольного института. — Вы обязаны явить нам неоспоримое доказательство вашей новой природы, — голос Бредихина зазвучал вкрадчиво, почти ласково. — Пейте же, графиня. — Я не чувствую ни малейшего расположения к трапезе, — отчеканила она. — Пейте! — голос советника внезапно утратил елейность, став жестким и сухим. — Мы должны воочию убедиться, что перед нами истинный вампир, а не плод досужих вымыслов маркиза Дешама.       Ольга оскорбленно вскинула голову, и в её глазах полыхнуло багровое пламя древней аристократической гордости, смешанной с яростью хищника. Бредихин поднялся из-за стола и изволил подойти ближе. Рисуясь перед гостями, он слегка покачивался на каблуках, с явным упоением демонстрируя свое властное положение.       Жан же с истинным сокрушением взирал на раненого Хранителя. Вид крови давно сделался для доктора делом привычным, и ныне он видел лишь пациента, нуждающегося в помощи.       Паренек держался, стараясь не выказать боли, но Жан уже видел перед собой последствия такой «демонстрации». — Позвольте, сударь, — обратился он к Бредихину, — ведь может открыться антонов огонь или иное заражение крови. С вашего милостивого дозволения, я немедля сделаю перевязку. Помилуйте, нельзя же оставлять в подобном виде..       В эту минуту в Жан-Клоде окончательно возобладал голос профессионального медика. Но господин статский советник лишь удостоил его пренебрежительным фырканьем. — Это обряд, — отрезал он. — Всё изволите в бирюльки играть, Николенька, — болезненно поморщился Жан, мгновенно разгадав суть провокации.       Маркиз знал цену таким играм. Его первое знакомство с Хранителями в 1812 году было ужасающим. Тогда, еще ничего не понимая в своей новой природе, он был истощен и слаб: Кривич не поскупился на укусы, и организм новообращенного исступленно требовал крови для восстановления. В том жутком беспамятстве маркиз превратился в настоящее чудовище. Хранители били его раскаленными прутьями, выжигая плоть, но он, ослепленный голодом и болью, не разжимал зубы на шее своей жертвы. Жан поклялся, что не допустит подобного унижения для Ольги.       Бредихин же хотел воочию лицезреть злобного монстра, упиваясь властью и совершенно не осознавая, насколько жестока эта забава. Для него Ольга Анваровна более не была живым человеком; он видел лишь подвластного ему упыря, с которым волен играть по своему усмотрению. Он жаждал увидеть, как неприступная графиня Воронцова сорвется, как она вцепится в руку аколита, захлебываясь от жадности, чтобы у него, Бредихина, появилось законное право применить силу. — Не забывайтесь, маркиз, — резко одёрнул Жана Бредихин, — Мне теперь всё о вас ведомо. — И всё же я практикую и поныне держу в руках скальпель, — спокойно возразил Жан, пытаясь отвлечь Хранителя от супруги. — Отбросьте подозрения: вреда вашим людям я не причиню. С вашего позволения, я сам соберу кровь в бокал.       Хранитель после минутного колебания приказал подать посуду. Кровь в ране уже начала густеть, подергиваясь темной пленкой. Ольга позволила себе едва заметную, презрительную усмешку. — Я мог бы отворить жилу по всем правилам искусства, — предложил Дешам, не сводя глаз с израненной руки помощника хранителя, — но мне необходим таз, чистая вода и свежее полотно. — У нас нет на это ни единой лишней минуты! — вскипел Бредихин, теряя самообладание.       Новый взмах ножа причинил несчастному помощнику напрасную муку. Кровь тяжелыми, темными каплями принялась падать в стакан. Ольга пригубила из сосуда, превозмогая внезапный приступ дурноты. От нестерпимого чесночного зловония, разлитого в воздухе, у неё уже щипало глаза. — Поживее, милочка! — суетился Бредихин, впадая в совершенную истерику. — Мы ограничены во времени! Вы в самом деле упырь или изволите морочить нам голову? Где же ваши клыки?! — Я — вампир, — с горькой насмешкой отозвалась Ольга, не допуская и тени животного оскала. — Невероятно... Вы, верно, ввели нас в заблуждение, маркиз. Подобное самообладание в женщине... — Советник осекся, глядя на подручных, которые сами начали переглядываться в недоумении. — Ma mie, ne daigneriez-vous point... — мягко обратился к ней Жан, на мгновение явив острые края собственных зубов.       Ольга оскалилась и издала гортанный шипящий звук, выказывая свои хищные клыки. — Видели ли вы? Видели?! Вот оно, истинное их обличие! — возопил Бредихин, едва ли не подпрыгивая на месте от суетливого возбуждения.       Собравшиеся мужики согласно закивали бородами, однако ж особенного восторга не изъявили. В смоленских дебрях разной нечисти спокон веку вдоволь: и леший порой привидится, и лоймы в чащобах шалят. А упыри — что ж, они и есть упыри, дело известное. Юноша, столь безропотно проливший свою кровь, с живым любопытством воззрился на лик графини, но тотчас вновь занялся своей раненой рукой. — Ну, добро, добро… — пробормотал Бредихин, оправляя мундир. — Положим, заведем на вас личное дело в канцелярии.       Жан, не в силах более сносить сего зрелища, решительно направился к пострадавшему. — Подать сюда коньяку и чистой ветоши! — отрывисто, мгновенно возвращаясь в прошлое военного лекаря, скомандовал господин Дешам.       Ольга лишь томно закатила глаза, глядя, как супруг её принимается за работу в почти бивачных условиях.       Хранитель возвратился за свой стол, извлек лист гербовой бумаги и с достоинством обмакнул перо в чернильницу. — Графиня Воронцова. Ольга Анваровна. Обращена маркизом Дешамом. Покуда довольно, — произнес он с явным оттенком досады.       Должного эффекта не воспоследовало: представление не удалось. Графиня неизменно сохраняла благородство манер и держала себя вполне пристойно, как и подобает даме высшего круга. Ольга царственно покосилась на папку, в которой покоились тонкие листы. — А там что за бумаги? — осведомилась она. — Извольте видеть, сударыня, ваши предшественники. Те, что были обращены еще самим Кривичем. В непродолжительном времени нам надобно будет составить ваш портрет, для чего пригласим искусного живописца. — К чему же портрет? — Ольга нервно повела губой.       Происходящее всё более напоминало ей тюремный замок или допрос у следователя. Но разве была она преступницей, и кто, в самом деле, наделил этого господина правом вершить над нею суд? — Дабы всё было исполнено честь по чести, согласно букве закона, — наставительно проговорил Бредихин. — Глядишь, со временем и на вас накопится дело, не уступающее бумагам маркиза. Вы же, милейшая, извольте строго соблюдать пункты «Договора», и тогда, Бог даст, будем жить в совершенном мире и согласии.       Бредихин снял с полки объемистую папку. На обложке её изящным французским шрифтом было выведено имя маркиза. Листок с именем новообращенной графини скользнул к прочим бумагам, и папка тотчас с сухим стуком захлопнулась. — А где же ныне обретаются те, кого сподобил обращения Святослав Вернидубович? — осведомилась Ольга, раздосадованная тем, что ей не удалось разглядеть в бумагах ничего заслуживающего внимания. — В прах обратились, натурально-с, — охотно пояснил статский советник. — После экзекуции, извольте видеть, одна лишь горсть пепла и остается. Вы не извольте беспокоиться, у нас всё строго по закону: за душу человеческую полагается казнить упыря. У нас и имена всех несчастных жертв в реестр занесены. Уж какой урон отечеству от вашего брата, — посетовал он, — иной раз таких крепких, исправных мужиков жизни лишали, я уж про баб да ребятишек и не поминаю. Кто их, горемычных, считать станет?       Ольга обернулась к Жану. Очистив рану, доктор извлек собственный батистовый платок и сноровисто наложил повязку.       «Нашел тоже, о ком сокрушаться, — промелькнуло в мыслях Ольги. — Они ведь нас и за людей не почитают. А сами-то — хуже скотины бессловесной». — Если более надобности в нас нет, то мы с маркизом вынуждены откланяться, — ледяным тоном проговорила Ольга Анваровна. — Никак не смею вас задерживать, графиня, — Бредихин отчего-то двусмысленно ухмыльнулся, пряча глаза в бумагах.       Прозвище, кое он самолично даровал своей подопечной, отныне обречено пережить столетия. Маркиз и графиня… Ныне же — почтенный лекарь и супруга его, столбовая дворянка Смоленской губернии. Кабы не упразднили в былое время крепостное право, можно было бы и саму Ольгу Анваровну за собою закрепить. Вот тогда бы она воистину по-иному зашипела! — Мсье Дешам, вы принесли документацию? — обратился Бредихин к Жану.       Жан тут же положил на стол Хранителя папку с бумагами и, поклонившись, удалился.       Едва лишь гости соизволили разойтись, Хранитель сладостно зевнул и с хрустом потянулся всем телом. Откупорив графин, он плеснул себе доброго коньяку.       «Множится, множится упырье племя, — размышлял он. — Надобно с толком к делам государственным подступиться. Глядишь, и выйдет какой корыстный интерес, не без прибытка же служить. Прежде-то Кривич всё за своего французишку радел, пороги обивал. А таперя пущай и француз похлопочет за свою… и ведь не разберешь, в каком она при нем качестве. Супружница ли, нет ли? Оглашенная… тьфу ты, обращенная, прости Господи!»       Бредихин истово и размашисто осенил себя крестным знамением, после чего опрокинул еще чарку. В воспаленном взоре его всё еще стоял нестерпимый блеск бриллиантов, коими было украшена её сиятельство графиня Воронцова.       Вернувшись домой, Ольга набросилась на Жана с упреками: — Ах, Жан, всё ваша гордыня! Если бы дед был с нами, это ничтожество не посмело бы вести себя столь дерзко.       Жан тяжело сглотнул, сдерживая рвущиеся наружу клыки. — Думаешь, Святослав Вернидубович бы тебя защитил? — Что тут думать? Никто не посмел бы и взгляда поднять при нём. — При нём?.. — голос Жана дрогнул. — Оленька, я знаю, каково это — быть «при нём». И ни слова больше...       Ольга неожиданно смягчилась. Она посмотрела на мужа с прежней нежностью и лукавой уступчивостью, которая всегда обезоруживала его. — Жан, несносный ребенок. Мой дуралей. Зачем нам ссориться? Поцелуй меня.       Жан не заставил себя просить дважды и немедленно исполнил желание графини. Оторвавшись наконец от её губ, он произнес почти гробовым голосом: — Прости меня, любовь моя... Я так испугался за тебя. Я не мог и помыслить, чтобы увидеть тебя в этом подвале, в цепях... — О! Какая мрачная готика, — Ольга легко рассмеялась, откидывая голову. — Цепи? И что ещё? Расскажи мне о своих фантазиях, дорогой.       Жан промолчал, принимаясь бережно снимать с супруги корсет. Он знал: то, что она называет «безумной фантазией», в их мире было суровой, кровоточащей реальностью. Но сегодня он не хотел даже думать об этом.