Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 89 лет Графиня Воронцова 11 лет Кривич Святослав Вернидубович 1042 года Годъ 1901       Ольга сидела у окна, когда заметила печальный взгляд Жана. — Qu’est-ce qu’il y a? — улыбнулась она.       Жан вздохнул. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как она покинула мир живых, и теперь он с трудом мог вспомнить ту, прежнюю Оленьку. Её лицо постепенно превращалось в застывшую маску. Такую же прекрасную, как в тот миг, когда она умерла на его глазах. — Я засмотрелся на тебя, mon ange, — нежно произнес Жан.       Ольга быстро, с некоторым замешательством, тряхнула головой. Тень его недавней измены ещё стояла между ними, как холодная преграда. Жан понял, что Ольга не хочет показать, как безотчётно дорог ей этот нечаянный комплимент. — И давно ты здесь стоишь? — стараясь казаться равнодушной спросила Ольга. — Почти целый час. — Comment?.. — только и вымолвила она.       В ту же секунду Жан, со сверхъестественной, неуловимой быстротой возник подле неё. Пронёсся лишь легкий, холодный сквозняк, и прежде чем Ольга успела вдохнуть, его длинные тонкие пальцы уже тяжело и властно легли ей на плечи. В этом порыве было столько затаённого страха, точно Жан боялся, что она исчезнет. — Проверяешь, не превратилась ли я в камень? — строго произнесла Ольга, чувствуя, как его ледяная тревога передаётся ей. — Для этого ты слишком любишь жизнь, — быстро проговорил он.       Ольга с видом светского утомления посмотрела по сторонам и поднялась с кресла. — Мы с Кривичем посетили Хранителей. И представь, они угостили нас своей кровью. — Они не всегда бывают так généreux, — пробормотал Жан, и его черты исказились от внутреннего напряжения.       Одна мысль о том, что пока он находился в бараках, вдали от Ольги, Кривич заставил её поехать к Хранителям, навевала на Жана горькое уныние. И дело было не в воспоминаниях о том, как Святослав Вернидубович когда-то отдал его, беспомощного новообращенного упыря, в руки Бредихина. Нет... Было что-то другое. Он доверил Кривичу самое дорогое, что у него было в жизни — свою Ольгу, а дед, словно в насмешку, отвёз её к их злейшему врагу. Он знал, что между Ольгой и Кривичем произошло что-то, что изменило их отношения. Но Жан совершенно не понимал, что именно это было.       Он помнил ледяную ярость Ольги, когда она застала его с медсестрой. Её месть была стремительной и жестокой: даже идеальная регенерация вампира не сразу справилась с последствиями ожога сулемой. Теперь, глядя на её подчеркнутое спокойствие, Жан изнывал от неопределенности. Он чувствовал свою вину, но в то же время, считал себя невиновным — интрижка была лишь мимолётной разрядкой в аду карантина. Однако он понимал: графиня Воронцова не прощает подобных унижений.       Вскоре Жан осознал, что его дежурные фразы о том, что «ревность — удел мещан», разбиваются о её ледяное молчание. Понимая, что положение критическое, он резко сменил тактику. В ход пошло всё его мастерство обольщения, страстная преданность и подчёркнутое обожание. Он стремился доказать Ольге, что она — единственная константа в его бесконечной жизни, и, казалось, она была удовлетворена. Тем более, что теперь Жан и смотреть не хотел на других женщин.       Графиня внешне успокоилась, но Жан не обманывался этой тишиной и продолжал с тревогой следить за переменами в её настроении, гадая, не готовит ли Ольга новый, ещё более болезненный удар за грехи его прошлого. — Я всё же нахожу, что дед мог один нанести этот сомнительный визит. — Ne vous tourmentez pas... — Ольга коснулась веера. — Я прекрасно себя контролирую. Бредихину не угрожало ни малейшего péril.       Жан позволил себе недоверчиво улыбнуться. Графиня напомнила ртуть, бесконечно изменчивую и непредсказуемую. Ни о каком контроле речи не шло. Новообретенные силы были полностью изучены и теперь она желала лишь одного — возможности их использовать, доказать свое превосходство и убедиться, что её жертва была принесена не напрасно.       Ольга проплыла в соседнюю залу той особенной, лихорадочной походкой, которая всегда заставляла его сердце сжиматься от недоброго предчувствия. — Я устала от этого затворничества и решила поступить в театр, — объявила она супругу.       Жан насмешливо выгнул бровь, но в глазах его застыла немая мольба. Он представлял Ольгу в ложе театре, но никак не на подмостках. — В детстве мне случалось играть в домашних спектаклях, и матушка находила у меня un talent incontestable. — Вы находите это решение bien réfléchi? — ровно спросил Жан, переходя на официальный тон.             Вместо ответа Ольга сделала веером несколько движений, и в этом жесте было столько театрального изящества, словно она и впрямь уже стояла перед рампой. — Графиня Воронцова мертва, elle n'existe plus, а госпоже Дешам... ей дозволено всё. — Не лучше ли избрать поприще сестры милосердия, — с надеждой произнес Жан. — Это лучший способ искупить наш грех кровопийства.       Ольга рассмеялась. Она уж точно не считала свой способ существования греховным. — Нет, нет! Quelle idée! У меня из головы не выходит спектакль Станиславского. Его актеры не играют, а живут в своих ролях. Совсем как мы, — задумчиво произнесла Ольга, и взгляд её устремился куда-то поверх головы мужа — И какую же роль ты хочешь исполнить? — осведомился маркиз с легким поклоном. — Надеюсь, не одну из тех несчастных девиц, что чахнут от любви в провинции? Ce serait trop banal. — иронично усмехнулся маркиз. — Нет, Жан, — Ольга резко обернулась, и её глаза лихорадочно блеснули. — Нина. Нина Заречная. Константин Сергеевич в прошлом сезоне снова давал «Чайку», и я... я не могла оторвать глаз от сцены. — C'est une idée lumineuse... — Жан-Клод задумчиво потер подбородок.       Он подошел ближе, заглядывая в её глаза. Её гипнотический дар, её magnétisme, требовал выхода, как требует воздуха живое существо. — Сцена — лучшая школа для твоего... таланта, — мягко произнес Дешам. — Актерство научит тебя направлять волю, делать её невидимой и неотразимой. Развивай это, mon âme.       В душе его всколыхнулось нечто похожее на облегчение, почти ликование. Если Ольга найдет применение своему пылу в свете рампы, его собственные будни станут куда спокойнее. Больше никаких разбитых ваз, никаких бесконечных scènes de jalousie. Пусть она тоскует на подмостках, пусть там казнит и милует, оставляя Жану право на тихий вечер с медицинским журналом и порцией свежей крови. — Я одобряю ваш прожект, — заключил он. — Актрисе простят любой эффект. Скажут: «C'est de la magie!» — и никто не заподозрит правды. Только не забывай, что сперва надо получить согласие дедули. — С Кривичем я договорюсь, и, разумеется, стоит поднести выкуп Бредихину, — Ольга скривила губы при одном упоминании фамилии Хранителя.       Она подошла к секретеру и извлекла изысканную шкатулку, доверху наполненную сокровищами. — Это ожерелье граф Воронцов преподнес мне на Ольгин день. Камни чистой воды, но нынче такая массивная оправа совершенно est démodée. Отдай его советнику. Пусть этот мелкий чиновник знает, с кем имеет честь водить знакомство, — Ольга гордо вздёрнула подбородок, и в этом жесте мелькнула вся спесь прежней графини, не знавшей цены деньгам.       Взглянув на сверкающие камни, Жан сардонически поцокал языком. — C’est trop généreux. Полагаю, вполне хватит и одного изумруда. Я вряд ли когда-нибудь смогу преподнести тебе нечто подобное на своё жалованье земского лекаря, — отозвался Жан, возвращая украшение в бархатные недра. — Лучше приберечь такие безделицы pour un jour noir. — Un jour noir? — Ольга резко закусила губу, и её безупречно бледная кожа стала почти прозрачной. — Вы всё никак не оставите это несчастье, Жан-Клод.       Перед глазами Ольги всплыло роковое происшествие, которое они оба поклялись забыть, но которое, подобно призраку, преследовало их в каждом тёмном углу этого дома. — Милая моя, озеро надежно хранит нашу тайну, — едва шевеля губами, произнес Жан. — Le secret est bien gardé. — Alors, о какой тогда грядущей беде вы говорите? — нервно спросила Ольга, комкая в пальцах надушенный платок.       Жан-Клод медленно закрыл шкатулку. — Кто знает, что может произойти, кто знает, — пробормотал Жан, убирая шкатулку в потайной ящик секретера, и оставляя в кармане лишь один крупный камень для Хранителя.        Несколько месяцев спустя       Зал тонул в овациях. Ольга использовала свои чары и убедила Станиславского дать «Чайку» в Смоленске. Это был её дебют. Сцена Смоленского театра была завалена цветами, а в центре этого благоуханного хаоса стояла она — Ольга Воронцова. Графиня выбрала себе именно такой сценический псевдоним, вернув себе своё настоящее имя и заменив титул сиятельной графини на звание театральной примы.       В ложе Жан и Кривич рукоплескали стоя. Но если дед смотрел спектакль с видом истинного триумфатора, то Жан выглядел бледнее обычного. Когда в финальном акте «Чайки» Нина Заречная металась по сцене, выкрикивая своё признание, он видел не игру, а мучительную агонию души, которую сам когда-то обрёк на вечность.       В тот момент, когда Нина «умирала» для прошлой жизни, Жан закрыл лицо руками, не в силах созерцать эту безупречную имитацию страдания.       Дед подошёл к сцене и лично преподнес Ольге цветы. Жан видел, как вздрогнула графиня, увидев когтистую руку дедули, но тут же совладав с эмоциями, что-то прошептала ему в ответ.       Жан подавил вздох. Дедуля умел наводить железную дисциплину в своей семье. Вот и самый непокорный новообращённый, забыв о недавнем позоре, тихо бормочет слова благодарности. В Ольге он узнал самого себя. Дед сумел приручить её. Жан был рад, что все тревоги остались в прошлом. Ольга выглядела смирившийся со своей участью и, казалось, теперь ничего не мешало их семейному счастью.        По дороге домой, в уютном полумраке экипажа, он не мог сдержать чувств. Жан приник к руке Ольги, шепча ей пылкие признания в любви. Ему чудилось, что магия сцены растопила лед в её сердце, и когда она ответила ему взаимностью, ласково коснувшись его лица, Жан окончательно поверил в возвращение прежней близости. Он уже предвкушал их уединенный вечер, когда в тишине дома они смогут забыть о Хранителях, ревности и суровых законах.       Экипаж остановился у крыльца. Жан помог графине выйти на заснеженный тротуар, собираясь увлечь её в дом, но Ольга вдруг остановилась, поправляя меховую накидку. — Жан, распорядись, чтобы в малой столовой подали шампанское и лучшие приборы, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Я жду на ужин Святослава Вернидубовича. Мы должны отпраздновать этот успех втроем.       В зале ярко пылал камин, отбрасывая блики на хрусталь и тяжелое серебро. Пока в соседней комнате Жан, сохраняя точность хирурга, отворял кровь и наполнял бутыль, в малой столовой повисла вязкая, почти осязаемая тишина. Ольга медленно подошла к камину. — Что мне Бредихин, Слава? — она обернулась, и отблески пламени заплясали в её глазах. — Весь город сегодня рукоплескал. Сам Константин Сергеевич признался, что еще не видел такой правды жизни. Такого искреннего страдания.       Она сделала паузу, наслаждаясь моментом. — А ведь это ты помог мне найти верную интонацию. Помнишь тогда, в роще?..       Ольга лукаво взглянула на Кривича, ожидая увидеть его замешательство, малейшую тень смущения. Но Древний остался невозмутим. Его взгляд, тяжелый и спокойный, пригвоздил её к месту. — Нашла о чем вспоминать, егоза... — ровно произнес Святослав Вернидубович. — Раз провинилась, так и отвечай. Порядок в семье на том и держится.       Ольга звонко засмеялась, запрокинув голову. В этом смехе не было обиды — лишь вызов. — Не скаль зубы, Оленька, — осадил её дед, — И хвост свой лисий для Жанчика побереги. Ему твои ужимки впору, а меня ими не купишь. — Жан... — Ольга на мгновение осеклась, но тут же подалась вперед, и в её шепоте послышалась опасная бравада. — Жан только будет рад. Слава, если захочешь снова поднять мой подол... ты так и скажи. Зачем же усложнять?       Кривич масляно улыбнулся, и в этой улыбке проступило нечто первобытное, языческое. — Захочу — так задеру. Ты, девка, в ум войди. Я ведь с тобой шутки шутить не стану. Коли власть мою признаешь, так и пощады не проси. — И не надо, Славочка, — выдохнула Ольга.       Она грациозно перетекла ему за спину, обдав деда холодом своей вампирской кожи, и склонилась к самому уху, шепча нежности, которые предназначались только Первородному. Она видела, как он замер, принимая эту опасную ласку.       В этот момент дверь скрипнула. Вошел Жан. Он нес бутыль вина, стараясь не смотреть на жену, стоявшую так близко к деду. Маркиз молча поставил «вино» на стол и принялся разливать его по стаканам, сосредоточенно следя за тем, чтобы ни одна капля не упала на скатерть.       Кривич похлопал Ольгу по ладонями, осаживая её пыл, но не отнимая рук. — Садись, деточка, — проворчал он уже мягче. — Красненькой выпьем. За твой успех, шельма.       Жан сел по правую руку от Ольги. Напротив, в глубоком кресле, по-хозяйски расположился Святослав Вернидубович. — Ну, Олюшка, ну, княгиня! — дед с грохотом поставил кубок на стол. — Да разрази меня Сварог, если я когда видел такое лицедейство! Уж на что я старый, а и у меня в груди заскребло, когда ты там по сцене валандалась да помирать вздумала.       Ольга изящно улыбнулась, пригубив густую, темную жидкость. — Я уже умирала, это было нетрудно.       Жан сильнее, чем следовало бы, поставил свой бокал. — И куда же ты теперь, опосля Смоленска гастролировать со своим МХАТом поедешь? — спросил дед у Ольги. — Театр возвращается в Москву, а я... Куда я от вас с Жаном денусь?       Дед не стал засиживаться слишком долго и, допив кровь, засобирался домой. — Жан, прикажи запрягать наш экипаж, — попросила Ольга. — Что ты, что ты, — замахал руками Кривич. — Чай дедушка не обезножил. Ночь на дворе. Пусть людишки отдыхают. Это нам не спится.       Дед снова хмыкнул и пошел к выходу.       Жан приобнял Ольгу за плечи, когда в распахнутое окно ворвался громкий шум и сильный порыв ветра. — Что это? — удивилась Ольга. — Смоленский архонт расправил свои крылья.       Жан рывком притянул к себе Ольгу. В этом движении не было привычной грации — лишь с трудом сдерживаемая буря. Он долго и страстно целовал её, словно пытался этим поцелуем выжечь из неё чужое присутствие, стереть шепот, который она дарила деду. — Что ты устроила за ужином? — спросил он, едва оторвавшись от её губ. Голос его дрожал. — Ничего, — Ольга ответила легко, почти небрежно, поправляя сбившееся кружево на плече. — Ты играешь с огнем. Он никого не жалеет, — Жан встряхнул её за плечи, заставляя смотреть в глаза. — Ты хоть знаешь, сколько голов срубили таким, как мы? Хранители только и ждут повода, а дед... дед не станет рисковать семьёй ради твоих капризов.       Ольга лишь картинно закатила глаза, демонстрируя, что упреки мужа наскучили ей так же быстро, как старая пьеса. — Если ты решила, что теперь тебе дозволено всё, то я тебя огорчу, — продолжал Жан, — Кривич отведет тебя в подвал при первом же требовании Хранителя. — Кажется, кто-то говорил мне, что ревность — это пошлое мещанство? — Ольга усмехнулась, вскинув подбородок. — И запомни, Жан, я не собираюсь никого убивать и нарушать «Договор». Не будь таким занудливым. — Ну и зачем... зачем тебе нужен Кривич? — этот вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел его обдумать. — Сама не знаю, — Ольга задумчиво пробежала кончиком языка по губам, которые еще недавно касались щеки Святослава Вернидубовича. — Меня просто... влечет к нему. Что-то неодолимое. — Я уже говорил тебе! — почти прошипел Жан, отпуская её. — Это магнетизм Древнего. Он Первородный вампир. Это голос крови, инстинкт подчинения, не более того! — Но я люблю его, Жан... — она произнесла это так искренне, что у него перехватило дыхание. — И тебя тоже. Я словно неупокоенная душа, мечущаяся между вами. — Так и есть, ma chérie, — процедил он сквозь зубы. — Твоя душа теперь никогда не будет знать покоя. — Ну вот, ты сам всё понимаешь. И не будем больше об этом.       Ольга одарила его последней, торжествующей улыбкой и, шурша шелком платья, скрылась за дверью своей спальни. Жан остался стоять в пустой зале, оглушенный тишиной. «Не будем больше об этом». Она ответила ему его же словами — теми самыми, которыми он когда-то оправдывал свои «разрядки» в госпитале. Но Кривич... Из всех существ на этой земле — Кривич!       Ольга бесспорно была самой непредсказуемой женщиной.