Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 100 лет Графиня Воронцова 22 года Кривич Святослав Вернидубович 1053 года Годъ 1912       Едва смолкли раздоры с супругом, Ольга Анваровна, не теряя ни единого мгновения, предалась лихорадочным сборам. — Как ты считаешь, Жан, — проронила она через плечо, не удостаивая его взглядом, — Святослав Вернидубович примет меня сегодня?       Жан едва не задохнулся от изумления. Подобный caprice супруги совершенно не входил в его расчеты. — Куда это ты вознамерилась, ma chère? — в его голосе зазвучали сухие, деловые нотки. — Вечером поезд; мы с дедушкой отбываем в Москву. J'ai eu l'honneur предуведомить твое сиятельство.       Последние слова этот дерзкий человек сопроводил обжигающим поцелуем: он, точно ненароком, приник к ее тонкому запястью, медля долее должного губами на бьющейся жилке. Это... смущало душу и туманило разум. — Я еду с вами, — отрезала Ольга, с досадою вырывая руку. — C'est décidé, Жан. И не нужно лишних слов. Я не стану слушать.       Она решительно направилась к дверям, но не успела сделать и шага, как почувствовала сильное, почти грубое движение назад. Жан железной хваткой вцепился в ее локоть, властно и непреклонно разворачивая к себе. — Видно, вы, madame, изволили позабыть, что супруг ваш — француз, — выдохнул он ей в самое лицо с затаенной горечью. — На дворе тысяча девятьсот двенадцатый год. Юбилей победы вашей армии над великим моим императором. Мне-то давно нет дела до этих былых счетов, c'est de l'histoire ancienne! Но я не могу ручаться за московских упырей — эти господа до сих пор питают к нам варварские чувства. Я и сам не поехал бы в эту первопрестольную глушь, si j'avais le choix.             Ольга насмешливо вскинула бровь, глядя прямо в потемневшие глаза маркиза. Она чувствовала, как его пальцы едва ощутимо сдавливают кожу, напоминая о силе, скрытой под шелком сюртука. — Я ведь для того и еду, чтобы быть с вами… — прошептала она, не сводя с него своих чарующих глаз. — pour le meilleur et pour le pire.       Жан хрипло рассмеялся, и в этом звуке было больше восхищения, чем иронии. Его хватка на секунду стала почти болезненной, а потом он резко отпустил её. — Mon ange, что за женщина… Ты решительно будешь моей смертью.       Ольга победно улыбнулась и, прежде чем он успел снова ее перехватить, ускользнула прочь, на широкий графский двор.       Жан опустился на репсовую софу и уставился в окно, за которым мелькали тени графского сада. Воспоминания навалились внезапно, бескомпромиссно прижимая к месту, словно чужая тяжелая ладонь. Это было его личное наказание.       Перед глазами снова встали огненные всполохи — Москва горела так, что небо казалось пропитанным кровью. Но хуже огня была вонь. Та самая жуткая, липкая сладость разложения в госпитале, где на милость победителей были оставлены раненые при Бородино русские солдаты. Жан помнил, как в первый раз вошёл туда: к горлу подступил тошнотворный ком.       У них и для своих-то не хватало ни бинтов, ни корпии, а тут — сотни страждущих, чьи стоны сливались в один бесконечный гул. Жан был в отчаянии. Он метался между коек, нащупывая пульс на холодеющих запястьях, и понимал: менять простыни, насквозь пропитанные гноем, просто не на что. Великий город обернулся пеплом. Все запасы, на которые рассчитывали измученные французы, сгорели в огне. — Vite, de l’eau! — хрипло шептал он тогда самому себе, переступая через груды окровавленного тряпья. — Просто дай им воды. Хотя бы воды.       Он помнил безумный контраст: в каждом ранце любого рядового грабителя валялось золото, тяжелые монеты бессмысленно звенели при каждом шаге, но на это золото нельзя было купить ни фунта чистого льна. Bah, богатство! Единственным спасением оставалось вино — превосходный, обжигающий антисептик. Жан лил его на открытые раны, игнорируя крики, и его собственные руки по локоть были в липкой смеси из бордо и русской крови.       Маркиз Дешам отчетливо видел шевелящуюся белую массу в глубокой, развороченной ране на бедре русского гренадера. — Regardez... — прошептал он тогда молодому ассистенту, чей взгляд был полон животного ужаса. — Смотри внимательно и не смей отворачиваться.       В условиях, когда чистая корпия стала дороже золота, а гангрена выкашивала палаты быстрее пуль, эти мелкие белые черви стали их последними союзниками. Личинки мух деловито сновали в гниющих полостях. Жан, будучи учеником великого Ларрея, смотрел на них с какой-то извращенной надеждой.       Он осторожно, властно придерживал края раны пинцетом, наблюдая, как личинки с ювелирной точностью выедают почерневшую плоть. Они делали то, что не под силу было самому острому скальпелю. — Они честнее нас, — Жан хрипло рассмеялся тогда, поливая края раны остатками кислого вина. — Они не знают политики, они просто хотят жить.       Это… заворожило бы любого исследователя, если бы не вонь, которая пропитывала всё вокруг       Ах, да… тогда он еще был человеком.       Жан вздрогнул, и наваждение рассыпалось, оставив после себя лишь холодный сквозняк, тянувший от оконных рам. Прошло сто лет, и кровь в его жилах теперь текла иная — густая, темная, не знающая лихорадки, но память всё так же бескомпромиссно вскрывала старые швы. Он отвел взгляд от своих безупречно чистых ладоней и снова посмотрел на сад, где ноябрьский вечер медленно затягивал небо серой марлей.       Эта тишина сада к чертям выбивала из Жана остатки салонного лоска. Она была слишком созвучна его собственному одиночеству: Ольга уехала к деду, и дом без её смеха и шороха шелка мгновенно остыл, став чужим и гулким. Жан чувствовал, как эта пустота давит на плечи, властно напоминая, что даже бессмертие не спасает от озноба, если рядом нет того, кто готов разделить с тобой твою тьму.       Кони испуганно ржали, чувствуя мертвеца. Стук их копыт возвестил о приезде графини Воронцовой не хуже королевского глашатая. Ольга легко выпрыгнула из коляски и уверенно потянула на себя тяжелую, украшенную витражом дверь. Тонко, почти испуганно зазвенел колокольчик. В глубине дома послышалось знакомое поскрипывание половиц и неспешное, тяжелое шарканье лаптей. — Доброго здоровьица! — раздался густой, деловитый голос деда еще до того, как он показался в дверях.       Графиня ослепительно улыбнулась, мгновенно включая всё своё врожденное кокетство. — Позволите пройти, Святослав Вернидубович?       Кривич потянулся принять её богатую мантилью. Прихожая в ту же секунду наполнилась дерзким ароматом французских духов, который бескомпромиссно столкнулся с домашним, уютным духом этого места. Пахло кислой овчиной, крепко заваренным чаем и этот запах домашнего покоя напрочь сбивал с Ольги спесь. — Молодец, что зашла, Оленька. Уважила старика, — обрадовался Святослав Вернидубович. — Сейчас самоварчик поставлю.       Ольга царственно прошествовала в гостиную. Старик поспешил на кухню и подхватил тяжелый, только что вскипевший самовар. Но за спиной внезапно повеяло ледяным сквозняком — Ольга двигалась бесшумно, как тень. Секунда, и он едва не выронил ношу, когда изящные руки графини в кружевных перчатках властно поддержали горячую медь. — Олюшка, не балуй! — рыкнул старик, не оборачиваясь. — Чисто домовой!       Вместо ответа Ольга нежно потерлась щекой о его щеку, пьянея от запаха малины и сушеных трав. На графиню повеяло такой древней, первобытной силой, что её собственное бессмертие казалось детской забавой. — Какое же это баловство, Слава? — прошептала она ему в самое ухо.       Дед водрузил самовар на стол и наконец повернулся к ней. — Ну, выкладывай, чего пришла? — Он сложил руки на груди, загораживая свет. — Опять с Жанчиком поцапались?       В воздухе словно рассыпался звон хрусталя — Ольга рассмеялась так звонко, что даже дед, насупившийся было, не удержался от ответной улыбки. — Ваш Жан-Клод отказывается брать меня в московский вояж, — отсмеявшись, бросила она, и в её голосе прорезалась капризная, властная нотка. — Чай, мы и без бабы всё уладим, — грубо отрезал дед. — Дома сиди, мух дави. Ишь, какая свербигузка выискалась. Собралась с печки на полати ехать, приключений искать...       Кривич внезапно замолчал, его взгляд замер на том, как пальцы графини в кружевных перчатках начали медленно, один за другим, расстегивать пуговицы корсажа. Движения её были ленивыми, почти гипнотическими. — Жарко у вас натоплено, милостивый государь, — произнесла Ольга густым, грудным голосом.       От этого звука у Кривича вдруг сладко защемило в груди, а дыхание на миг сбилось. Воздух в гостиной стал тягучим, как мед. — Напялила на себя кружев столько, что самой дышать нечем, а на печку пеняешь, — усмехнулся дед, стараясь вернуть голосу прежнюю строгость, но глаза его выдавали.       Ольга повела плечами, освобождаясь от тесноты платья, и посмотрела на него из-под ресниц — дерзко и требовательно. — Поможете, Святослав Вернидубович? — прошептала она, подаваясь вперед.       Старик медленно протянул свои огромные, узловатые руки к тонкой шнуровке, с поразительной, почти ювелирной осторожностью, едва касаясь пальцами горячей кожи.       Дед словно невзначай задел грудь Ольги, вырывая рваный судорожный вздох. Ощущение было обжигающим — её соски мгновенно налились кровью и напряглись под тонким шелком, выдавая охватившую её страсть. Это действовало сильнее любых светских ухаживаний. — Ты мне, дочка, хвостом-то не крути. Поехать, оно, конечно, можно, — выдохнул Кривич и одним резким, деловитым движением скинул с себя новые, пошитые у портного брюки.       Овчинный дух и сладкий запах малины смешались с ароматом её возбуждения, создавая тяжелый, пьянящий коктейль. — Да только ежели мечтаешь князей древних увидеть — забудь, — добавил он, властно притягивая её к себе за талию. — Мала еще... На порог не пустят, разве что в щёлку дадут посмотреть.       Дед масляно улыбнулся, глядя в её расширившиеся зрачки, и горячо приник к алым, припухшим губам. От поцелуя Кривича у Ольги подогнулись колени. Она вцепилась пальцами в его широкие плечи, чувствуя под ладонями мощь тысячи лет, и это ощущение собственной беспомощности перед Древним по-настоящему пьянило.       Вечером всё семейство наконец прибыло на вокзал. Жан казался бледнее обычного, зато на щеках Ольги играл живой, почти вызывающий румянец. На дорожку графиня Воронцова «приняла» с запасом, и теперь чужая кровь пела в её жилах, даря обманчивое чувство всемогущества.       Кривич, заложив руки за спину, деловито и с явным удовольствием рассматривал грохочущее стальное чудовище, окутанное клубами едкого пара. — Вот ведь до чего людишки додумались! — пробасил дед, и в его голосе слышалось искреннее восхищение прогрессом. — Давно я хотел на этой зверюге железной прокатиться. А ведь раньше-то — всё на конке, будь она неладна. Зимой на санях еще туда-сюда, а летом — одни болота, грязь непролазная, матерь божья...       Рёв паровоза перекрыл слова, выбивая из Жана остатки самообладания. Металлическое дребезжание перрона отдавалось в его костях, но он заставил себя выдавить учтивую улыбку. — Как же, как же, помню… — отозвался он, — Сколько же здесь телег завязло в своё время. Обоз с провиантом чуть не потеряли в этой хвалёной русской распутице.       Жан невольно коснулся локтя Ольги, и его пальцы сомкнулись чересчур сильно, словно искал в ней опору, прежде чем шагнуть в чрево этого железного зверя, несущего их навстречу Калите. — Пора, — бросил он, с тоской глядя вокруг.       Жан опустился на бархатный, пухлый диван роскошного купе первого класса. Мерный, убаюкивающий стук колес Николаевской железной дороги должен был успокаивать, но он лишь глубже погружал его в бездну прошлого. Маркиз уставился в темнеющее окно. В стекле, как в зеркале, отражалось его бледное, холеное лицо, а за ним, в глубине купе, Ольга лениво листала театральный журнал, пока дед Слава тихо посапывал, натянув на глаза старый картуз.       Наваждение накатило неодолимо. 14 сентября 1812 года ...Перед глазами встало серое утро. Весь день они ждали приказа войти в город. Москва сияла в лучах выглянувшего солнца. Французы ликовали и кричали: «Москва! Москва!». Император Наполеон долго смотрел на город с Поклонной горы, но так и не дождался депутации бояр с ключами от городских ворот. Ему представили лишь горстку оборванцев, оставшихся в древней столице. Город был не взят, а оставлен русской армией.       У заставы их встретили последние отряды русского арьергарда. Высокий русский полковник, адъютант генерала Милорадовича, с благородным, измученным лицом и запекшейся кровью на рукаве мундира подъехал к ним. К удивлению Жана, офицер заговорил на чистейшем, безупречном французском языке: — Месье, — произнес полковник, — в стенах города остаются тысячи наших раненых. Они не могут следовать за армией. Я оставляю их на милость победителя и верю в ваше рыцарское благородство.       Жан хорошо помнил, как стоявший рядом маршал Эдуард Мортье, которого Наполеон позже назначил военным губернатором этого замершего города, уныло и тяжело кивнул. В глазах старого вояки не было радости триумфа — лишь усталость и предчувствие беды.       Но тогда, будучи еще смертным человеком, полковой хирург Дешам не думал о беде. Отправляясь искать себе квартиру в бесконечных лабиринтах московских переулков, Жан-Клод прежде всего безумно, до боли в желудке мечтал вдоволь поесть. И эта его мечта сбылась так быстро, что казалась сказкой.       Они нашли богатый, брошенный хозяевами трактир близ Кузнецкого моста. Столы ломились от спешно оставленной провизии. Захватчики устроили настоящий, безумный пир. Жан помнил этот вкус: истекающие жиром огромные куски запеченной говядины, окорока, холодная дичь и бесконечные, покрытые вековой пылью бутылки с превосходным вином из разграбленных погребов московских вельмож. Солдаты смеялись, звенели хрусталем, пили за здоровье Императора и верили, что война окончена.       Маркиз Дешам жадно вгрызался в сочное мясо, чувствуя, как тепло разливается по истощенному телу. Он поднес к губам тяжелый кубок... И именно в этот миг, сквозь пьяный хохот и звон посуды, в распахнутое окно трактира откуда-то сбоку потянул первый, еще слабый, но уже отчетливый и жуткий запах дыма.       Скорый поезд уже замедлял ход, приближаясь к границам Москвы. Стук колёс стал глуше, а за окном всё чаще мелькали силуэты пригородных фабрик и заснеженных полустанков. В купе повисло тяжёлое молчание. Жан продолжал смотреть в окно, но теперь его взгляд был лишён прежней лёгкой ностальгии. Он был сосредоточен и мрачен. — Жан, где мы остановимся? Может стоит снять домик и пожить пару месяцев? — Ольга мечтательно вздохнула. В её глазах, ещё не привыкших к вечности, горел чисто женский азарт. — Мне надо заказать новые платья. Да и тебе можно пройтись по лавкам на Кузнецком.       Жан отрицательно мотнул головой, даже не повернувшись к ней. Его пальцы слишком сильно сжали хрустальную ножку бокала. — Не уверен, что... Дедуля довезёт тебя домой, если меня... если со мной... — он осёкся на полуслове, так и не решившись произнести вслух то, что давило на него с самого момента отъезда из Смоленска.       Ольга удивлённо посмотрела на Жана. Тревога в его голосе была непривычной и пугающей. — Хорошо. Я тогда навещу Константина Сергеевича, — мягко произнесла она, пытаясь разрядить обстановку. — И оставь эти мрачные мысли. Жан-Клод, сто лет прошло. Ты давно искупил всё причинённое зло.       Кривич, до этого мирно сопевший в своём углу, словно очнулся ото сна. Его кустистые брови сошлись на переносице, а взгляд стал колючим и древним, как сами смоленские леса. — А за Оленьку с тебя тоже спросят, Жанчик, — прогудел он, и в его голосе уже не было прежней добродушной насмешливости. — Кто тебе дозволял без спроса душу губить, супостат? Хранитель московский такие вольности не жалует. У него на каждую каплю крови учёт имеется.       Жан скорбно поджал губы и побледнел ещё сильнее, став похожим на мраморное изваяние. Он прекрасно понимал, что дед Слава прав. Обращение Ольги наверняка нарушало какие-то правила и вампирские законы. Жану тогда даже не исполнилось сотни лет. Словом, всё это сошло ему с рук только благодаря дедуле.       Ольга лишь демонстративно закатила глаза. Её молодая кровь и дерзкий нрав требовали действия, а не бесконечных страхов перед прошлым. — Слава, нашёл о чём вспоминать, — фыркнула она, поправляя складки дорожной юбки. — Обо мне никто и не знает, наверно. А там, в мои сто лет, что-нибудь придумаем.       Кривич недовольно нахмурился и погрозил ей своим огромным, узловатым пальцем: — Ишь какая резвая. Придумщица. Доведёшь ты Жанчика до цугундера, шельма. Московские законы — это тебе не смоленские вольности. Там у Калиты разговор короткий.       В этот момент паровоз издал протяжный, заунывный свист. Поезд окончательно сбавил ход, вкатываясь под стеклянные своды дебаркадера Брестского вокзала. Время воспоминаний и споров закончилось. Они прибыли в Москву.