О мраке и белогрудой птице

pov Алина

      Сырые деревья поскрипывают вокруг, их макушки грозят склониться над землёй в крепнущем ветре, несущем заражённую пыль с земли дистрикта-13. Прибитая копящейся в воздухе влагой листва не шумит. Она темнеет, меняется к наступлению холодного времени, обещая пожелтеть и упасть. Располагающийся вокруг главных шахт Тринадцатого лес невысок, и в наступающий час он молчалив с присутствием победителей. Живность скрывается в своих норах и оврагах, звери прячутся в нужде укрыться от дождя, обещающего прийти вскоре. Алина не подмечает птиц, прячущихся на ветвях неподалёку, и не слышит их прыткие щебетанья. Девушка верит, сам лес скорбит вместе с ними, оплакивает разбивающиеся сердечные рвения. А ветер вторит своим безликим неутихающим воем. От него хочется укрыть лицо, когда Алина возлагает голову на дерево, укрывающее её под своей плотной размашистой кроной. Оно покачивается, велит девушку взглянуть вниз и подчиниться страху того, как высоко она восходит по ветвям. Их выбирает Николай, свешивая над лесным ковром ноги и находя для себя место по другую сторону ствола, где сучья более крепки. Он рассказывает, Александр обучает его этому, когда победитель-профи впервые посещает дистрикт-7. Они вместе отличают мёртвые деревья, сбивают сухие кольца коры и выбирают наиболее плотные сосны, пачкающие руки в липкой смоле. И сейчас Николай не ждёт, что некто напомнит ему о том, как глубоко он наклоняется вперёд, держа руки на коленях без заботы о том, что порыв ветра в любой час может унести его вперёд, безжалостно подтолкнуть к неприветливой земле.       Алина в наступающий день не зовёт к прогулке детей. Миша оказывается увлечён подготовленными для детей часами истории, а Люда вновь освобождена для того, чтобы помогать Нине учиться работе в госпитале, отчего заступница решает не мучить их расспросами пред тем, как начинает подготовку к выходу на поверхность. Подъём они проводят в молчании, с чем победительница определяет твёрдо, в любой из дней она предпочтёт неуступчивое грузное своевольство Николая, нежели его безмолвие. Оно особенно погано теперь, когда Алина взирает на парня в уединении. Образ того несправедлив, потому что даже в безопасности дистрикта-13 президент Сноу находит способ причинить им боль, ударить. — Я никогда его не видел, — ветер подхватывает голос Ланцова. Плотная серая дымка устилает над ними небо, укрывая густой тенью образ профессионала, до которого девушка не может дотянуться. — Мне неизвестно, как он выглядит. У Татьяны не было даже фотографий. Она никогда не собиралась рассказывать, я узнал случайно. Мне едва исполнилось десять, Пётр почти убил мою мать, когда узнал, что она ему изменила. Он избивал её, пока Линнея спала, — земля оказывается излишне далека, когда Алина хочется потянуться к дальней ветви, желает подать руку чужой горестной тяжести. Но Николай избирает для себя место, где только его собственная терпеливость и сила способны удержать его на дереве. Память о стенах приюта подсказывает девушке, требует спросить, разве может семья быть столь страшна? Её никогда не приходится бояться — те, кто не бывает обижен домом, о ней только мечтают. — Я не сказал даже ей. Я не сказал Линнее до сих пор… Пётр хотел выбросить меня на Арену ещё в двенадцать… Он пообещал никому не рассказывать о том, как Татьяна опозорила нас, только если я смогу победить в Играх и доказать, что я действительно Ланцов. Арена способна создавать страшных людей, правда? — отвечая немо, Алина моргает часто, холод щиплет её глаза. Наполняющийся слезами взгляд следит за тем, как Николай в подлинном увлечении, неравнодушии к возможному ответу вздымает голову. Он не ищет лицо девушки среди ветвей и, вероятно, желает дотянуться до строя укрывающих их листков, чтобы рассмотреть движущееся за ними небо. Парень обращается к нему, точно к старому другу, кто никогда не даёт ответ взывающему к нему мальчику. — Я никогда не говорил о другом человеке. Я, конечно, искал его в людях моего дистрикта, пытался найти того, кого могла бы предпочесть моя мать. Но я никогда не знал никого, кроме Петра. Он всегда был моим отцом: дома, в Капитолии, для всего Панема… — Ты не виноват в том, что Капитолий нашёл то, что мог бы использовать против вас. Это был секрет Татьяны. — Но без него Александр мог доверять мне, — Алина верит, не существует правда, которая могла бы подломить достоинство и саму тщеславную суть победителей-профи. Но речь Николая крадёт молчание леса. И она пред девушкой предстаёт бесцветной. — Он думал, мы знали всё друг о друге. Что мы были наги друг перед другом в той мере, которую ублюдкам никогда не удавалось от нас заполучить. Но кому-то, — скалится Ланцов, — удалось показать ему, что одна жалкая ложь может быть началом предательства. Если я скрыл это, что ещё я мог от него скрыть? Так в Капитолии с ним разговаривали. Так его смогли убедить. И он прав, — Алина вздрагивает, крепко сжимая зубы, стоит чему-то удариться о землю под ними. Отчего так легко представить, что Николай возжелает испытать избранную высоту? Только заурядный прут оказывается сброшен им под ноги, но победительница не перестаёт присматривать за тем, как крепко отчаянный наглец удерживает себя на избранном месте. — Я должен думать о том, как мерзавцам удалось это узнать. Я хочу предположить, что они достали эту правду из глотки отца. Но я сомневаюсь, что они щадяще обходятся с моей матерью. Татьяна плохо переносит боль. Особенно свою. — Их обязательно спасут, — обещает Алина единственное, в чём может Николая заверить. — И вы с Линнеей воссоединитесь со своей мамой… С Зоей. — Я тоже в это верю, солнышко, — отрадное обращение зовёт отыскать улыбку на лице Ланцова. — Но я не намереваюсь верить, что в Капитолии собираются это дозволить. Разумеется, я хотел, чтобы мы были свободны от отца. Но я никогда не желал ему этого… Я никогда не желал, чтобы его порезали на части. Линнея очень любила его. Она была его прекрасной талантливой девочкой, заставлявшей его гордиться всем, что она когда-либо делала... Мои родители встретились в год победы моей матери, — незнакомый тон заставляет Алину прислушаться, сесть ближе, чтобы не упустить очередное слово. Он призывает обнаружить, как бы велико ни было имя Ланцовых, Николай и Линнея почти никогда не говорят о своей семье и о родных им людях. — Они плохо знали друг друга в дистрикте. Моя мама была красивейшей девушкой из тех, что кому-либо доводилось видеть. Она презирала отца за то, что он всегда пытался преподнести себя бóльшим, нежели было то, чем он являлся на самом деле. Татьяна говорит, что он ничуть не изменился за эти годы. Тщеславный, похотливый, циничный, избалованный… Репортёры заметили их вместе, едва отец сделал к ней шаг, — кривясь невольно, Алина обнаруживает, что смрадные алчные нравы репортёров и телевизионщиков не меняются с проходящими десятилетиями, крадущими молодость старшего поколения победителей. Им свидетельствуют только Хеймитч и Багра. — Им понравилось это… Восхитительная яркая впечатляющая история, которую они могли сотворить для развлечений Капитолия. В других дистриктах такое в то время ещё не случалось, поэтому роман двух юных обожаемых победителей-профессионалов можно было продавать столько, сколько вздумается. Петра это устаивало. В его руки фактически на растерзание без заботливого спроса бросили первую красавицу дистрикта — девушку, которая на него даже не взглянула бы, если бы у неё был выбор. Думаю, тебе знакома часть этой истории, — стремится напомнить Николай, не задирая головы. Но собственная усмешка предстаёт перекошенной. Так же обходятся с Малом — с любовью, которой находится место в сердцах ненасытных зрителей. — Красивые наряды, встречи перед камерами, намерение показать всему Панему пышную свадьбу… Капитолий запер мою мать в одном доме с Петром, и она никогда более не была в безопасности даже в собственном дистрикте, который должен был её поддержать. Татьяна, конечно, была привлекательна не только для него, и Петру удалось убедить её в том, что с ним она могла бы не бояться этих гнилых взглядов и пристрастий. Урод совсем не любил делиться. — Это не сработало? — Нет, Алина. К безумию моей матери, — замирающих вдох продолжителен в рассказе Николая, — это сработало. Капитолий не любит разрушать романы, которые обожают его жители. Зоя была сурова, но она сказала правду в том лифте, когда мы встретились впервые. Возможно, Мальена уберегло только то, как сильно вы нравились публике. — Но Александра это не уберегло, — Алина хмурится крепко, её рука пытается смахнуть с ткани штанов пару жухлых листочков.       Создающиеся для фаворитов исключения беспощадны. Гуманное отыскать в них не удаётся, вынуждая девушку вспомнить, как на 74-той Арене звери-переродки обретают форму погибающих трибутов. Игры представляют их монстрами, которыми пугают маленьких детей и родителей, желающих уберечь ребятишек в своих домах с каждой новой Жатвой. — Потому что Капитолий всегда желал его присвоить. Они с Людой придумали эти отношения, но они никогда не были тем, что публика хотела бы видеть. Она не желала делить Александра ни с кем. Знаю, брак Татьяны не был одним из счастливых, но он уберёг её от этого насилия. Линнея родилась скоро, и наша мать слишком хорошо представляла, насколько лакомым куском её дочь станет для этих ненасытных зевак. Пётр стал одержим идеей того, что у них могла бы быть своя девочка-победительница — дополнение для их совершенного союза, — Алина сторонится того, насколько милой и притягательной эта идея способна звучать устами одного отвергнутого юноши. Вероятно, такой она когда-то рождается в голове мужчины циничного — незнающего цену для всякой жизни. В Двенадцатом сытые дома редки, но девушка не может помыслить ни об одной худой семье на улицах, где люди могли бы так обойтись с бегущими по улицам ребятишками. — Мама, конечно, не хотела его поддерживать. Но в Капитолии достаточно людей, которые могли бы намекнуть ей, что она не будет выбирать, чем жителей Панема будут кормить с экранов в следующий сезон. Я помню, что Татьяна всегда смотрела на Петра с отвращением, но иногда мы с Линнеей думаем, что после случившегося в те первые годы наша мать никогда не оправилась. Она навсегда осталось той торжествующей шестнадцатилетней девочкой, которую хотели видеть на больших экранах. Наивной, лёгкой, беспомощной и потерянной в идее, в которой Капитолий её запер. Она всегда кормила нас своей гордостью и любовью, находила для нас с Линней эти подбадривающие высокие слова о нашем долге, о возложенных на нас ожиданиях, о чести и роскоши, которыми Капитолий нас удостаивал. Это был её единственный способ поддержать, подготовить нас… Правда того, что нам обоим удалось выжить на Арене, была её единственным утешением в эти годы. И вероятно, она думала, что пережить можно всё что угодно до тех пор, пока нас не пытались забрать у неё. И я узнал случайно о том, что несмотря на ставшие для неё клеткой стены нашего роскошного, — выразительно выговаривает Ланцов, — богатого знаменитого дома, она тоже пыталась заполучить кусок личного счастья. Возможно, ей понравился кто-то из наших ювелиров. Она могла очаровать кого угодно. — Президент Сноу играет с нами, — сквозь сжатые зубы заключает Алина. Её пальцы проезжаются по коре дерева, обдирают мелкую стружку. — Он использует мой дистрикт против меня, и против тебя твою собственную семью.       Алина помнит, как болезненно подворачивает укушенную переродками лодыжку, когда проносится с порога чужой палаты. Она верит, что с падением ударится о каменный пол, но Хеймитч ловит её, удерживая за плечи и стойко поднимая, пока победительница не перестаёт вертеться в его руках, коверкая в нервном бормотании каждое слово. Гнетущее сомнение обещает подломить её ноги. Алина не может знать, стоят ли до сих пор дома на земле её дистрикта. Никто не предлагает ей уступки, не делает красивые снимки, не находит подтверждения для того, что их с Малом дом всё ещё дышит угольным делом и плотной висящей в воздухе взвесью. Девушка знает, насколько легко было бы для президента Сноу обратить каждый камень прахом в Двенадцатом. Когда он заполучает эту идею? Когда решает злостно уничтожить всё, чем живёт взращивающую революционерку-отступницу земля? Возможно, полыхающий сжирающий огонь его взгляда охватывает дом в Деревне победителей в тот день, который приводит ногу старика на улицы дистрикта-12. Соль слёз в рыдании оседает на губах Алины, когда Хеймитч кладёт её голову к своему плечу, пока девушка не перестаёт заикаться, говоря о том, что каждый житель Двенадцатого может быть погребён под смертоносным дождём миротворцев. Их оружие уничтожает в жаре саму землю, делая её непригодной для жизни.       Но дистрикт-13 уже заполучает эту информацию от Сенеки и Урсулы Крейн в день прибытия их планолёта. Пока их разведка убеждена в том, что Капитолий присылает в Двенадцатый дополнительные отряды миротворцев. Но всё, в чём управление убеждает Алину, есть скудная правда того, что граждане родного ей дистрикта до сих пор продолжают свою жизнь и остаются нетронуты. Девушка обнаруживает в убеждениях правительства скромное утешение. Оно некрепко. Сколькому от него победительница способна поверить? Она убеждает себя, президент Сноу никогда не позволит подобному решению быть незамеченным ей. Этот шаг, наказание для всего дистрикта-12 предназначаются одной девочке и мальчику, которому не позволяют покинуть Тренировочный центр — дом для каждого выжившего на Арене Голодных игр ребёнка. Так правительство превосходит их и указывает, что нет ничего могущественнее власти Панема. Пытаться её превзойти значит выбрать разрушение для себя и всего, что их окружает. Алина должна доверять силе дистрикта-13. Коин обещает подготовить военные подразделения для того, чтобы в необходимый момент они могли эвакуировать население Двенадцатого, если над ним возникнет угроза уничтожения. Проделать это преждевременно фактически невозможно, пока на земле располагается первая сила Капитолия. Из-за отсутствия сопротивления в дистрикте, сражение миротворцев с солдатами Тринадцатого способно удерживаться недели, которые позволят планолётам Капитолия легко уничтожить препятствие вместе с мирным населением Двенадцатого. Но приглашая Алину в генеральный штаб для личной встречи, госпожа-президент убеждает её, дистрикт-13 будет готов выстоять этот удар, если возникнет угроза подобных действий.       Ныне повисая на одной из ветвей, девушка чувствует, как ветер подкидывает её волосы. Она обхватывает дерево ногами, помогая себе спускаться. Изредка она останавливается, чтобы подломить несколько живых прутиков с распустившимися на них молодыми лепестками. На земле Алине придётся подыскать несколько хвойных ветвей и опавших орехов, а после отколоть несколько достойных обломков коры, чтобы после отнести их в Тринадцатый. Багра просит её об этом. Женщина предполагает, что собрать нечто для неё и Александра, не будет для юной победительницы трудностью. Она надеется, ей удастся пригласить Багру прогуляться с ними. Женщина от того немедленно отказывается. Но Алине кажется, она заурядно не хочет подниматься на поверхность дистрикта, пока её сын болен.

•

      Собрание в генеральном штабе становится более требовательным и нетерпеливым. Так Алина рассуждает, когда складывает руки у главного стола. Их революция обретает всё более значительные обстоятельства, которые не подлежат заурядному безразличию. Они все должны быть учтены, иное не позволительно. Голова девушки не перестаёт отворачиваться к одному из многих союзников и военных представителей Тринадцатого. Действие зачастую заставляет победительницу думать, что данное совещание не нуждается в её присутствии. Но после замечания Плутарха называют Алину частью каждого последующего плана, необходимого движению дистрикта. Многие из них стоящая позади девушки Женя стремится подвергнуть сомнению и своему профессиональному взгляду, чему победительница особенно благодарна, когда некоторые из идей она обнаруживает неподходящими для себя. Ими не боится пренебречь и Хеймитч. Он не заботится о лести и не боится щедрой дерзкой бесцеремонности в выражениях. Их ментор подбирает для редких замыслов, рассматриваемых съёмочной командой, с которой Алине приходится работать для создания агитационных роликов.       Она старается быть особенно внимательной, когда полковник Батар — Толя, озвучивает для Коин подробный план их миссии в дистрикте-8. Ни одно из его предложений и условий не учитывает присутствие Александра. Юноша сидит в противоположной стороне от Алины, за другой половиной стола. Его голова низко склонена над светящейся поверхностью. Он не приходит к военному совету сам, пусть и пытается настоять на ином. Иван помогает ему взойти на лифт на коляске, вместо которой Александр просит один из стульев, вежливо предлагая отдать предмет тому, кому он действительно необходим. Белая одежда госпиталя на нём в этот час особенно ярка в обилии приглушённого искусственного света зала. Некто помогает Александру уложить назад волосы и умыть лицо, но пока здоровый цвет не возвращается к его коже, обнажая пережитое потрясение. Багра стоит позади своего сына, занимая место у стены вместе с Женей и Хеймитчем, пока господин Крейн сидит рядом с юношей. Собственное положение приковывает его внимание к той же череде разговора, питаемого усилиями каждого приглашённого члена собрания.       Алине не удаётся подхватить взгляд Александра. Она не приходит в госпиталь в проходящий вечер, и сейчас ей вновь не представляется шанс рассмотреть единственный раз, который мог бы подарить девушке внимание победителя. Он её не избегает, но выделить присутствие Алины подобно Плутарху не спешит. Она всё ещё не одобряет то, как скоро от него требуют покинуть выделенную палату, чтобы сделать свою осведомлённость полезной для целей общей революции. Александр является её сторонником, никто не смеет подвергать это сомнению. Ему удаётся заполучить себе истину, учёные врачи настаивают на возвращении лекарств победителю, когда им удаётся определить действие препаратов. Это временная мера, рассчитанная для того, чтобы поддерживать его состояние стабильным, пока для юноши не подберут необходимое лечение. Алина определяет природу лекарства верно. Оно дарит короткое облегчение, вместе с чем следующий приходящий поток преследующих Александра мыслей становится острее и нестерпимее. Он не позволяет ему быть действенным и сосредоточенным, забирает те качества, которые победитель ценит превыше всего.       Необходимость показать Панему их союз с Алиной становится первой задачей Александра. Народ должен видеть, что первые союзники оставляют Капитолий, это значительно поможет движению. Упустить не удаётся, юноша особенно осмотрителен в том, как госпожа-президент обращается к нему. Его внимание почти всегда оказывается сосредоточено на Коин: на том, как она говорит со своими союзниками в Капитолии, с победителями Голодных игр и первыми представителями своей военной силы. Но работа с Алиной не становится единственной задачей, представленной Александру. Его просят о сотрудничестве и поддержке в грядущей операции, с озвученным планом которой девушка стремится ближе наклониться к столу. Военные дистрикта-13 нуждаются в том, чтобы Александр и господин Крейн поспособствовали миссии, которой отведено пройти в Тренировочном центре, где содержат победителей и первых пленников восстания. Юноша посещает задание последним, а семья Крейн отвечает за строительство государственного запроса, что делает их осведомлённость более пригодной, нежели есть та, которой может поделиться Плутарх. Алина стремится убрать руки от стола, когда над его поверхностью поднимается объёмная модель знакомого здания, подготавливаемого специально для сезона Третьей квартальной бойни. Девушке не удаётся уследить за тем, как быстро фигура перемещается, занимая сторону Александра с единственным жестом его руки, лёгшей на стеклянную поверхность стола. Он расширяет голограмму, отделяя проекцию внутренней части здания, чтобы господин Крейн мог ввести названия отдельных комнат и обозначить их предназначение. — И кто спонсировал это уродство? — заставляя Алину вздрогнуть, голос Багры пронзительно звучит позади, зовя обернуться к её вопросу.       В дальней половине штаба тень укрывает лицо и фигуру женщины. К кому она обращается? Кто угодно мог бы ожидать услышать ответ от Плутарха или от Фульвии Кардью — немногих представителей Капитолия, кто посещает собрание в генштабе. Но ни один из них не хранит для себя заурядное знание о том, что победительница дистрикта-7 зовёт немилым глазу уродством. Александр почти незримо ведёт головой, точно в равной мере с остальными представителями порядка ему не удаётся определить, кто мог бы ответить требовательному интересу его матери. Но рука Сенеки Крейна отпускает электронное перо прежде, чем он разворачивает свой стул, чтобы не сидеть спиной к выступающим позади победителям. — Мой брат отвечал за этот проект. — Разумеется, ты никогда не был настолько безвкусен, — высокое замечание ударяется о спину мужчины, когда он рассчитывает вернуться к задаче, возлагая руку обратно к столу. Выражению отведено задирать, так что Алина не спешит рассудить, правильно ли различает заключённую в полумрак улыбку Багры. — А вы… — Долгие годы знакомства, госпожа-президент, — закрывая папку с бумагами под своими руками, Плутарх спешит завладеть пристальностью и предметом вопроса, с которым лежащая в руке Коин ручка обводит вторую половину стола, так что никто не мог бы таить сомнения, кого в своё внимании заключает жест женщины. Она отдаёт единственный взгляд мистеру Крейну прежде, чем поворачивается к Плутарху. Располагающая улыбка привлекает к его слову. — Они обязывают. И вот мы получаем такие большие плоды.       Обе руки капитолийца направляются к стороне Александра, с видом чего Алина тяжело удерживает усмешку. Хеймитч позади прыскает звучно, отчего победительнице хочется развернуться и увидеть, как Женя смотрит на не устающую от сплетен речь первого представителя столичного общества.       Но Алина не может отвести взгляд от того, как пальцы Александра бегут по светящейся поверхности стола. Он поднимает здание вверх пред собравшимися, так что план Тренировочного центра изображает не меньше десяти нижних этажей, включая парковку, медицинский сектор, выводящие к главной улице столицы ангары и помещения склада. Взмах руки отделяет единственный коридор и незнакомый ряд комнат. Кто показывает Александру это? Исключительно немногие представители дистриктов когда-либо касаются высокой техники или заполучают право видеть её работу. Каждому надлежит спрашивать, кто ведёт руку юноши, обучая принципам подобного устройства? Но ответ о том явлен каждому любопытствующему, когда победителю не удаётся развернуть модель здания. — Если бы я мог использовать обе руки, я бы поступил так, — обращаясь к Александру, господин Крейн кладёт одну из ладоней на сенсор, а второй чертит круг, вращая голограмму перед ним. — Но поскольку мы лишены этой возможности, — мужчина замечает размеренно, оставляя один большой палец стоять на поверхности так, чтобы остальные могли свободно обвести половину сферы, добиваясь схожего необходимого его сыну результата. — Ты должен использовать эту последовательность. — Вы времени не теряли, — стремясь выглянуть за фигуры и ряд сидящих людей, Алина обращается к Александру, неизменно замечая, что на миг его рука останавливается над открытым пред ними планом. Он наблюдает за девушкой непродолжительно, стремится рассудить, обращается ли она к нему с восхищением или унижающим словом, которым должно наградить гадкое влияние распорядителя Голодных игр. — Уверена, этому не научиться за день.       Алина дразнит вновь. Робкий нрав улыбки лежит на её губах, когда она отвлекает Александра от порученного ему дела, что не терпит упущения. Иногда девушка успевает рассмотреть, господин Крейн поднимает на своего сына взгляд, но говорить вперёд него мужчина не спешит, с чем победительница разворачивается к Плутарху. Она непременно крадёт его удовольствие, которое приковывает внимание капитолийского представителя к чужим поручениям. — А тех переродков было так же легко создавать? — Алина слышит отчётливо, мисс Кардью давится воздухом, но намерению повести головой не уступает.       Лицо Коин остаётся сдержанно, пока госпожа-президент говорит со своими полковниками и военными советниками. Но девушке — лицу революции, удаётся заполучить её одобрение. Женщина предстаёт удовлетворённой участливостью представительницы двенадцатого дистрикта. Она отмечает неумолимо, присутствие Александра оказывает положительный вклад на многие ветви их общего дела. — Нет, мисс Старков. Переродки являются гораздо более щепетильным процессом. — Говоря о переродках, — вступает Крейн. Держа перо, его рука бежит над светящейся поверхностью. Короткие завитки букв превращаются в слова, ложащиеся на предметы схемы, за которой следят солдаты и стоящие по другую сторону стола представители подготавливаемого отряда. — Чрезвычайно хотел бы вернуть свой стол, этот является совсем доисторическим. — Ты можешь вытерпеть, — звучность того, как Плутарх разворачивается на своём месте, вынуждает Алину выпрямиться за столом. — Хотя бы половину часа без упоминания о том, насколько у тебя дома всё более совершенное? — Не могу, — заявляет Крейн, не отводя головы от поднимающейся пред ним и Александром голограммы. Лёгкий нрав улыбки занимает его выражение, не позволяя услышать в очередном высказывании злой тон слов или высокомерную издёвку. — На правду, как известно, не обижаются. К вашей неудаче, у меня дома всё более совершенное. — За исключением власти, которой придётся вас немедленно казнить, — судит Коин.       Она выделяет неумолимо, напоминает об исключении, сделанном для представителей семьи Крейн. Алина не боится представить, насколько боле жестоко могло бы быть предоставленное им отношение, нежели то, которое приходится видеть сейчас. Но причины того до сих пор не удаётся узнать. И госпожа-президент в присутствии своего военного собрания требует уважения к тому, как труд и ум Сенеки и Урсулы Крейн встречают в дистрикте-13. — Не так ли, мистер Крейн? — Издержки диктаторства, госпожа-президент, — замечание дипломатично, когда мужчина отвечает Коин согласием.       Его речь замыкает молчание — густое и осязаемое, что тяжестью ложится на плечи и обещает свиться на горле. Алина слышит только незначительное шептание, скромные разговоры, ведущиеся представителями дистрикта-13. Отчего же это безмолвие так остро? Определить удаётся не сразу, замолкает мирный ровный стук пальцев, ударяющих о стеклянную поверхность. Рука Александра замирает над ней, как и Сенека Крейн останавливает свою работу, бережно наблюдая за своим сыном. Юноша прерывает их поручение, когда голубой свет перед ними изображает одну из комнат. Выдыхая глубоко, Алина смиряет порыв, велящий ей встать. Немногие члены данного собрания способны узнать заурядное помещение, и девушка отличает его от остальных не сразу, напарываясь на неприглядное очертание перспективы. Господин Хевенсби узнаёт его, отчего поставу мужчины обрамляет напряжение, а Багра позади своего сына ступает вперёд. Её память об ужасающем бесчеловечном допросе всё ещё свежа.       Александр меняется стремительно. Кожа его лица и шеи становится красна, движение руки перестаёт быть твердо, когда он намеревается указать своему отцу, как помещение следует подписать. Эта память изводит, вспарывает внутренности с ясностью пережитых с врачами Капитолия часов. Алина могла бы заметить, грудь Александра перестаёт вздыматься, его присутствие становится безжизненно тихим. Взгляд юноши соскальзывает к редким образам присутствующих, точно ему может быть известно, кто из них просматривает сделанную в Тренировочном центре запись. И девушка может видеть минуту, в которую диктуемые докторами мысли обещают победителя подчинить. Его взгляд перестаёт быть осознанным, в нём остаётся только загнанность — стремление пережить ведущуюся борьбу, забирающую понимание окружающих вещей. Господин Крейн давно отбрасывает своё перо, откатывая изображение голограммы к центру стола, чтобы убрать её от глаз своего сына. Его рука придерживает Александра за плечо, зажимая под своей ладонью один из знакомых автоматических шприцов, словно мужчина ожидает, что его сын пожелает не уступать этому неудобству и не выберет крайнюю меру. Мановение направляет голову Александра к стороне Алины, вместе с чем он вновь наклоняется вперёд, жмурясь крепко и намереваясь встряхнуть головой, попытаться избавиться от преследующей его агонии мыслей. Как далеко юноша позволит себе шагнуть прежде, чем навязанное размышление сожрёт его изнутри? К лекарству прибегнуть потребуют, дистрикт-13 не может позволить себе риск. Но приказ от стороны обеспокоенного собрания не требуется, когда Александр кивает невысоко, немо прося своего отца нажать на поршень шприца. Напоминание Коин не позволяет спору разгореться вокруг них. — Мистер Морозов свободен для возвращения в госпиталь в любое необходимое время. После он сможет приступить к работе вновь.

•

      К наступлению нового дня и времени завтрака Кьеран докучает Николаю. Мальчик непременно надеется Ланцова развеселить и не устаёт напоминать о его кислом, ни к чему не годящемся лице. Вид того скрашивает выражение Линнеи чарующим образом улыбки, потому что Кьеран совсем не желает уделять время еде, пока примеченное им неладное настроение мучает парня. Женя никогда не устаёт наблюдать за ними и, слышится Алине, пред мальчиком женщина оставляет заключённую в нрав долга строгость. Её голос смягчается, становится особенно мелодичным, когда капитолийка надеется представить порцию еды более привлекательной для вредничающего ребёнка. Это необременительно для Жени, и ей наиболее легко удаётся понять привередливый вкус мальчика. Мише нравится его дразнить особенно сильно, когда Алина встречает детей, чтобы узнать их расписание и проводить младших к очередному дню, зачастую чрезвычайно схожему на предыдущий.       Приходится предположить, не появляясь к началу завтрака, Хеймитч всё ещё спит, редко заставляя себя оставить отведённую комнату к первому утреннему часу. Люда покидает их быстро, бегло сообщая о необходимости помочь в госпитале, так что спеша опустить ложку и потупляя взгляд, Алина не сразу внимает скупому гулу голосов. Она выпрямляется на своём месте, стараясь уследить за взглядом поднявшей голову Жени. Женщина разворачивается к одному из шлюзов, пока присвистывающий звук играет меж ними и принадлежит Николаю. Люда уведомляет их о том, что врачи надеются как можно скорее помочь Александру привыкнуть к образу жизни в дистрикте-13. Но Алина не ожидает распоряжение, которое немедленно заявит о необходимости юноши самостоятельно посещать время приёма еды. Как и Линнея, он продолжит возвращаться в отведённую для его лечения часть госпиталя, но взглядом бегло удаётся подцепить жирные плотные линии фиолетовых чернил, обозначающие расписание на запястье победителя.       Иван проводит Александра через главный шлюз залов. Предплечье солдата лежит на лопатках юноши, пока военный представитель объясняет нечто вблизи чужого лица. Победитель внимателен к его словам, он кивает упорядоченно, а после спрашивает вновь. Оживлённое под ярким освещением столовой внимание Александра подхватывает обилие населения. Он наблюдает за тем, как люди идут навстречу ему, обходят и выделяют его присутствие. Стоит Николаю развернуться на своём стуле, его взгляд вцепляется в переменяющихся вокруг юноши граждан, будто он рассчитывает уследить, встречают ли среди населения дистрикта-13 Александра подобно тому, как приветствуют его самого. Люди узнают победителя, они присматриваются к его лицу, оборачиваются и стремятся отойти в сторону, чтобы не стоять на пути. Некоторые граждане опасаются, а кто-то наполняет свои взгляды горячим омерзением, следя за тем, как первый фаворит Капитолия удостаивается разделёнными в Тринадцатом благами. Но враждебность населения, их возмущение принадлежат не юноше. Он не приходит один. Вместе с Александром Иван сопровождает Сенеку и Урсулу Крейн, соответствуя указу руководства. В дистрикте-13 никто не удостоит их индивидуальным питанием или личными мерами, им придётся соблюдать порядок, удерживаемый управлением Тринадцатого.       Урсула пренебрегает выдаваемой в дистрикте-13 одеждой. На её ногах переливается ломкая синтетическая ткань свободных штанов. Живот, грудь и плечи девушки обтягивает тёмная полупрозрачная ткань купальника с открытой спиной, по коже которой рассыпается лоснящееся сверкание локонов. Вероятно, те же тряпки Улла носит на себе, когда она вместе с отцом покидает Капитолий. Завезённую в Тринадцатый одежду обычно сжигают в прачечных, укрепляя требование необходимостью оградить население от возможности того, что люди завезут вредоносные для изолированного дистрикта вирусы и бактерии. Выглядывая из-за своего места, Алина признаёт, ей интересно, как Урсуле удаётся выстирать эту одежду. Вероятно, она могла бы сделать это во время душа, но минуты под струями воды ограничены, и забота о вещах способна занять всё время, что могло бы быть пригодно для вечерних процедур и умывания.       Улла идёт на шаг впереди своего отца, пока мистер Крейн в сонной черте потирает лицо, отчего доводится видеть, местное расписание сна не становится тем, к чему представителям Капитолия удаётся легко привыкнуть. Едва мужчина убирает руку от лица, Алина заставляет себя приподняться. Над щекой Сенеки Крейна тянется длинная ссадина, кожа вокруг которой воспаляется и краснеет, на месте чего после появится синяк. Девушка не успевает спросить о состоянии его лица прежде, чем собрание за её столом может видеть, что Багра направляется за Александром, идя рядом со своей дочерью. Хеймитч следует за женщиной, его рука прикладывает к своему носу небольшой мешок, скрывающий размазанные по коже разводы крови под его носом. Спинка того видно опухает. Люда возвращается вместе с ними. Её рука лежит на плечах девочки, пока она ведёт Нину подле себя, указывая ей на кого-то среди граждан дистрикта-13 прежде, чем девочка убегает вперёд. — Кто разбил лицо Крейну? — торопится расспросить Николай, когда Люда занимает место у правого плеча Алины. Её настроение кажется младшей победительнице благосклонным. Девушка улыбчива, несмотря на то, что её руки стремятся подцепить нечто с видным нервным беспокойством. — Хеймитч. Он сказал, что ему очень хотелось после, — задерживая взгляд, Люда надеется указать на выбранное ментором слово, — пятнадцати лет, которые мистер Крейн является распорядителем. — А кто разбил лицо Хеймитчу? — нетерпеливо интересуется Алина.       Смех плескается в её горле, отвечая тому, как звучно прихлопывает Николай, отставляя свою еду. Он выглядит вдумчивым, когда вместе с Линнеей всем телом разворачивается к девушке, отдавая её рассказу полное личного утешения внимание. Видится, случившее не находит только доброе расположение Жени. Держа ладонь на спине Давида, она предпочитает осмотреться, лично осудить вред, который наносит чужая рука. — Багра. — Разумно ли нарушать чужие порядки, когда ты приговорён к казни? — прежде, чем Ланцов позади неё может вопросить о том, что разжигает милый гнев женщины, Алина обращается к подступающему за спиной Людой Хеймитчу.       Победительница неизбежно запечатлевает представление того, как Урсула Крейн намеренно пренебрегает единой одеждой Тринадцатого. Бросая на стол мешок с искусственным льдом и ставя свой поднос, мужчина садится рядом с Давидом. Хрипящий звук ложится в его продолжительный выдох, будто чему-то удаётся изморить ментора с первым утренним часом. — Твои стилисты, припоминаю, — указывая на победительницу своей ложкой, Хеймитч замечает звучно. Его взгляд не покидает однообразие поставленной пищи. — Избитыми по грязному полу в голодной агонии ползали, а этот горделивый подлец едва поранился, — мужчина высоко вскидывает брови, напоминая о заживающем разрыве на губе господина Крейна. Его место отведено занять шраму. — Я бы не ждал к нему поганого отношения. И дураку будет видно, мерзавец думает, что может избежать казни. Пока он способен этой войне что-то дать, и пока он предлагает это местному управлению добровольно, у них нет причин трогать хотя бы волос на его голове, как бы паршиво это ни было. Может быть, никто в Тринадцатом не кинется его защищать, если кто-то из вас, детишек, захочет сломать ему нос. Но никто не запрёт его как можно глубже под землёй, где даже вода ему показалась бы роскошью. — Никто не видел Урсулу Крейн, когда мы приходили к Александру, — напоминание Николая замирает за столом, едва парень избирает для себя ровное положение. Алина не замечает это в один из проходящих дней, но Ланцов, слышится, говорит об этом не впервые. Когда им позволяют увидеть Александра, с ним находятся только Багра и господин Крейн. Некто способен рассудить, что Урсуле не позволяют находиться со своим братом. — Она нашла для себя более увлекательное занятие, — неожиданно вздыхает Линнея, её слово особенно привлекательно для Жени и Николая, — раздражать меня. Если кто-то потеряет её, вы можете привыкнуть искать её в моей палате, — плечи девушки остры под тканью одежд, когда она возводит их невысоко, говоря о чём-то для себя незначительном. Но на её щеках проявляется румянец. Зря неумолимо, как крепко Ланцов всматривается в жест старшей сестры, Алина догадывается — Линнея не упоминает о визитах Урсулы прежде. — И она определённо выжидала время, когда вот ты оставишь меня одну, — девушка почти насмешливо похлопывает плечо Николая, не внимая густой пронизывающей серьёзности, явленной на его лице. Он не спешит отдать ей волнение, но он не проявляет обожание к манерам Урсулы. — Кьеран её любит, — неожиданно чутко заключает Линнея для наблюдающей за ними Жени. — Даже не могу представить, чем она так нравится моему сыну.       В обильном шуме голосов Алина тяжело различает детское, полное злобы лепетание. Оно родственно ей, и девушка совсем не спрашивает о том, слышит ли взаправду ребяческое ворчание Миши. Кажется точно, ему надлежит последовать за стойким голосом Нины. Но вертя головой, Алина немо приоткрывает рот, в полном опасения жесте поднимаясь из-за стола, когда видит, что привлекает девочку к дальней стороне ряда, столы которого выбраны небольшим собранием победителей и сопровождающих. — Как ты мог украсть брошку из нашего дома?! — задерживая Александра у одного из проходов, Нина указывает пальцем на его грудь.       Жест девочки неизбежно заставляет руку Алины дёрнуться к своей одежде, но небольшое металлическое солнце в этот час хранится в их квартире. Однажды Александр обещает старшей воспитаннице Двенадцатого извинения, отчего сейчас девушка не позволяет тревоге переполнить её грудь. Она не торопит шаг, зря поодаль, как победитель не намеревается махнуть рукой на выраженное ему недовольство. Он не выглядит смятённым, пока Алина старается подойти ближе, чтобы расслышать его слова. — Я должен был более честно обращаться с тем, что ты положила в мои руки, — Александр отводит вторую ладонь за спину. Корсет не позволяет ему наклониться к девочке, так что волосы скатываются на его лоб, когда юноша наклоняет голову. — Но я всегда планировал вновь вложить вещицу в руки твоей заступницы. Я прошу прощения. — Ты попросил у неё прощения? — Нина выше задирает нос, когда спрашивает особенно упрямо, чем заставляет сидящего за едой Хеймитча звучно хохотнуть. — Да. — И ты спас её? — ткань юбки норовит раскачаться, с чем видится, девочка намеревается топнуть ногой. Она стоит пред Александром неуступчиво и голову поднимает высоко. — Это можно так назвать, — половина правды недостаточна в словах победителя. Но детям никогда не позволяют видеть завершение Третьей квартальной бойни, они её не смотрят, и Алина никогда не возлагает на них ужас того, с чьей рукой Игры завершаются для неё. Неожиданно ямочки проявляются на полных веснушчатых щеках Нины. — Тогда ты прощён, — девочка протягивает Александру ладонь, прежде откидывая косу назад со своего плеча и улыбаясь неожиданно ярко.       Оборачиваясь к столу своей заступницы, Нина неустанно машет рукой прежде, чем уносится в противоположную сторону, чтобы успеть к назначенным занятиям. Александр намеревается пойти к котлам с едой, когда он замечает, что Давид покидает своё место, идя между рядами столов и продолжая направляться в его сторону. Алина не торопит Женю, не расспрашивает о том, что мужчина намеревается делать, когда ставит одно из колен на свой стул, любопытно наблюдая. События Арены и многие недели разделяют встречу победителей — удаётся осведомиться, Давид до сих пор не приходит к палате Александра. Рука Костюка сумбурно путается в жесте, он меняет ладони прежде, чем протягивает одну из них юноше в молчаливом приветствии. Плутарх сталкивает их: делает независимыми друг от друга частями одного плана. Долей того изобретению Давида никогда не удаётся спасти всех участников Игр. Его вклад даёт этой революции голос, делая его семью пленниками порядков Капитолия. Но жест Александра прочен, когда он пожимает чужую руку, приветствуя победителя. Теперь восстание присваивает труд их обоих, делая тот делом народа целого Панема, нуждающегося в свободе от тирании.       Иван помогает поставить пред Александром еду, когда он садится рядом со своей матерью. Держа трость прижатой к своему боку, господин Крейн ставит поднос пред женщиной и после пред собой, когда он вместе со своей дочерью выбирает место напротив Багры. Алина не перестаёт наблюдать за ними, когда замечает, что Николай тоже выглядывает от её плеча. Он неприлично бросает локоть на стол, манеру чего одобрить не удаётся. Линнея щедро подталкивает бок парня, когда он не позволяет ей увидеть, что становится предметом их интереса, переполняющегося липким сочащимся любопытством. Решение о судьбе семьи Крейн принадлежит управлению дистрикта, и оно делает неприязнь густой и холодной. С ней в горле не рождаются исполненные ненавистью крики, но кусающая злоба чувств никогда не покидает грудь, обещая хлестнуть своей полнотой. Молчание замирает над столом, когда Алина возлагает руки на свой поднос, жест чего Ланцов подхватывает мгновенно, заставляя уколоться о его наглый нрав. Смеху не удаётся расплескаться на губах девушки, когда она замечает, что Женя повторяет их неприличную манеру, а Линнея подхватывает Кьерана, сажая его на свои колени, наигранно не выдавая понимание того, что победители намереваются сделать. Алина не смотрит на то, как глаза Хеймитча подкатываются со щедрым поучающим неодобрением, стоит их ряду наполниться звоном посуды. Они поднимаются вместе, делая мужчину последним, кто встаёт, чтобы направиться к дальней стороне зала, где столы уже оказываются пусты. — Мисс Старков, — руки Сенеки Крейна вздрагивают над полным подносом, когда Алина ставит свою порцию рядом, выбирая ближайший от него стул.       Рука Жени ложится на плечи Александра, стоит ей занять его бок. Хеймитч следует за сопровождающей, а Николаю приходится отодвинуть свой стул, когда Багра сурово смотрит на то, как близко к ней он располагает свою еду. Урсула теряет к ней интерес, едва Кьеран обхватывает её бок обеими руками, принимаясь осыпать девушку вопросами. Его глаза распахиваются. Смех Линнеи раскатист, когда мальчик заявляет о том, что «госпожа Крейн» хорошо пахнет. — Каким прелестным сюрпризом является то, что кудряшка принадлежит тебе, — Урсула растягивает слово, собирая в ладони небольшой хвост из рассыпающихся волос сидящего у колен Линнеи мальчика.       Николай не перестаёт следить за тем, какую долю доверия его сестра возлагает в руки капитолийки. Рассудить следует, оно чрезвычайно наивно. Но Алина не позволяет себе ошибаться в силе победительницы-профи и защите, окружающей Кьерана. — Это сын одного из наших министров? — возлагая своё внимание на ребёнка, господин Крейн обращается к своей дочери. — Это мой сын, — твёрдо заявляет Линнея, возлагая ладони на плечи мальчика и встречая взгляд бывшего распорядителя. Но её лицо переменяется мгновенно, склоняется к светлому чувству, когда девушка поворачивается к сидящему напротив победителю. Невесомый жест её ладони обводит Урсулу, что отражается честолюбивой улыбкой на лице капитолийки. — Ты ошибался, Александр. Кьеран не похож на тебя. Он похож на вот эту невыносимую особу. — Мы — ваш шанс на лучшую компанию, — поддельное великодушие сочится сквозь речь Николая, когда он слегка склоняет голову набок, обращаясь к собранию за столом. Прежде он стремится наклониться, чтобы взглянуть на Александра, но подталкивая локтем плечо парня, Багра не позволяет ему это. — Боюсь, местное население более склонно желать придушить вас во сне… — Исключительно мой чистосердечный совет, — кладя руку на грудь и выразительно перебивая Ланцова, Хеймитч прищёлкивает пальцами, наигранно заявляя о том, что он мог бы не знать, как следует обращаться к первому представителю семьи Крейн. Но палец ментора немедленно вновь указывает на Николая. — Опасайся вот этого парнишки. У него рука покрепче будет и совершенно дурной нрав, — сам воздух вокруг ощущается горячим, когда заставляя кого-то широко вздрогнуть, Кьеран дёргается с высоким ойкающим звуком. За столом звонко падает ложка, стоит мистеру Крейну вернуть внимание к своей пище. — Прекрати-ка эту блажь, девочка, — наставляет Багра, когда Алина заглядывает в лицо Сенеки Крейна, так что ему приходится отодвинуть свою еду. — И дай всем спокойно поесть. Никто не собирается голодать от того, что вам некуда растрачивать свои силы. — Лишь хочу рассмотреть Вас поближе, — улыбается девушка, не рассчитывая взять от цепкой меры больше. — Понравился тот выстрел два года назад? Попала прямо в яблочко. Жаль, голове поросёнка не повезло. Помню, господин Хевенсби был чрезвычайно впечатлён. — Выстрел был эффектным, — хвалящее слово скромно. Оно истинно не соответствует традициям и лучшим речам Капитолия, заставляя Алину глотать яд пустого выражения. Но она вытягивается мгновенно, засматривается, стоит Александру слегка наклонить голову, кивнуть с видным одобрением того, как Сенека Крейн описывает жест победительницы. Но мера неожиданна, мужчина в этот час обращается к Багре. — Ты бы хотела вторую порцию? — Никто не подаст тебе еду вновь, когда ты захочешь есть в следующий час, Сенека. — Они вдвоём не могут даже ложку ко рту поднести, — жирное довольство переполняет хмыкающий звук, с которым Хеймитч глубоко кивает, рассматривая содержимое чужих подносов. Они оказываются полны, нетронуты. — Привыкли к своим изыскам, — но Урсула не избегает чужого замечания и его не выслушивает, когда её ладонь поднимает еду, передавая ту Александру. Он не отказывается от второй порции. — Отдай вон — молодой матери, — взмахивающий жест Багры указывает на Линнею. — Вы не можете есть, — соглашается девушка, когда в её руки ложится второй поднос с едой. Она выдерживает взгляд распорядителя, чьи руки направляют каждую из их Арен. — Еда здесь вполне так себе, но намного лучше, чем земля, которую приходилось грызть на наших Аренах, потому что другой пищи ни для кого из нас не было. Вашему другу тоже это следует знать, — неожиданно уточняет Линнея, отворачиваясь от прохода.       Плутарх идёт между столов, рассматривая нечто на тяжелящих его руку часах. Он стремительно обходит спину Алины и не отвечает глумливому приветствию Хеймитча, когда останавливается за фигурой Крейна. Одышка поёт на его губах. — Сенека, нас желают видеть в генштабе. — Я хочу доесть со своей семьёй, — голова мужчины направлена к еде, что всё ещё стоит перед Багрой и Александром. Юноша из-под опущенных бровей взирает на посещающего их Плутарха, присутствие которого женщина не удостаивает малым значением. Урсула, слышится, высоко усмехается пред требованием, разделяя решение своего отца. — Боюсь, здесь я вынужден тебя попросить забыть слово «хочу», — напускная деликатность слов зависает в воздухе с обещанием того, что ответ на подобное неуважение последует незамедлительно. — Плутарх, посмотри в своё расписание, — Алина стремится отодвинуть свой стул, чтобы позволить мистеру Крейну развернуться и встать перед мужчиной. Удивление разливается за столом, голова Хевенсби дёргается к своему запястью. — Сколько времени осталось до конца завтрака? — ровная речь капитолийца отделяет заключительные пятнадцать минут. — Думаю, твоим руководителям это тоже известно. Я направлюсь в генштаб, как только для меня закончится время завтрака. — Слушай, а исключительно гипотетически, — Хеймитч наклоняется вперёд, обводя беспорядочным жестом нижнюю половину своего лица, едва господину Крейну удаётся занять свой стул вновь. Никому не доводится ожидать то, что станет предметом его колючего любопытства, норовящего позабавить. — Твоя борода так и будет расти в соответствии с этим узором, или она выровняется? — Она растёт так. — И тебе не надоедает? — Мне надоедает, — заявляет Багра, отпивая из своей чашки. Её прохладный бесцветный взгляд лежит над металлической кромкой, цепко схватывая невыраженное внимание мужчины. — И всё-таки, — выступая рядом с женщиной, Николай отстраняется к спинке своего стула, когда охватывает под своим взором представителей семьи Крейн. Распущенное по лицу Урсулы пренебрежение каждую меру Ланцова называет нелепой. — Расскажите нам, с какими наказаниями в дистрикте-13 осуждают главных распорядителей Игр и первых сторонников президента Сноу? — Каждый в Капитолии является первым сторонником президента Сноу. Никто не знает другой способ жизни, — неуклонно напоминает Улла. — Мы не обманывали суд, — вода плескается в кружке, пока предмет лежит в руке господина Крейна, покачиваясь неспешно. Он выглядит расслабленным. Впечатление это особенно сильно хочется извести на изнанке собственных глаз. Алина не желает терпеть чужую несправедливую безмятежность. Кладя локти на стол, она уделяет взгляд тому, как Александр наблюдает за каждым говорящим у стола. — Я попросил отложить решение на неопределённый срок под условием того, что я приму все обвинения, если во время повторного суда будет оценён мой вклад в эту революцию. — Какой вклад вы можете предоставить? — недоверие подчёркивает голос Линнеи. — Я выкрал из Капитолия чрезвычайно редкий засекреченный материал первой важности и предоставил его дистрикту-13. Я увёз с собой целые архивы данных, чем многие десятилетия владеет фамилия Крейн. Я обладаю доступом к самой большой сети инфраструктуры в Капитолии и могу заверить правительство нового Панема в том, что её использование будет предоставлено нуждам революции, когда она сможет затронуть сам город… — Извиняюсь, — Хеймитч редкостно бесцеремонно стремится поднять руку, — а ты не потерял все эти привилегии, когда оставил мамочку и папочку гореть в агонии собственной власти? — Сколько бы вы ни сделали для этой революции, это никогда не окупит все ваши преступления, — заключает Николай, когда никто не отвечает присутствующему с ними ментору. Улыбка ровна на его лице, но её полнота обещает поредеть, когда Сенека Крейн встречает убеждение профессионала согласием. — Я тоже так думаю. Но закон, Ланцов, — жеманность слов уши не приласкивает, оказывается гадка, — скажет иначе. Демократия обязана вам выбором народа. Но она не обещает, что выбор будет справедлив. И если суд решит, что я полезнее этому обществу живым, боюсь, его порядок не велит учитывать ваш голос против большинства. Вы можете злиться. Вы наделены этим правом. Но как бы вы ни пытались восполнить эту несправедливость, правда останется неизменной.

•

      Двойные, разъезжающиеся двери шлюза всё ещё открыты за Алиной, когда она вновь проходит в закрытое отделение госпиталя. От неё не требуют эти визиты, никто не настаивает на продолжительных минутах разговора, с которыми девушка зачастую задерживается до наступления комендантского часа. Она не находит в них обременительное, мало терпя картину того, как Александра держат запертым в стенах палаты. Такова необходимость, и он не отвергает её, не терпя то, что не может поручиться за собственные мысли и намерения. Алина не способна назвать его неразумным, но она учится замечать — видеть ядовитую истину того, как Капитолий заполучает возможность говорить устами Александра. Ей нравится помогать ему и зрить, что с неспешным течением времени юноше удаётся заполучать небольшие улучшения в своём состоянии. Алина не старается определить, где находит уверенность и твёрдое знание, что Александр сделал бы то же для неё. Он бы хотел, чтобы она могла мыслить светло, и он желает того же для себя. Иногда Алина замечает, он удивлён видеть её. Юноша говорит, что её ненависть, её желание сбежать были бы закономерны. Но девушка более не намеревается дарить кому-либо желанные ожидания того, как ей следует поступать. Её тело всё ещё помнит и переживает боль, которую несёт ледяной металл занесённого над головой топора. Алину не просят отпустить или пережить. Но в благодарности она ожидает, что однажды мука отступит сама. И Александр не смеет её поторапливать. Его одиночество и отвергнутость являются излишне высокой платой за требования, выставленные ему президентом Сноу. Алина не намеревается их уступать, награждая победителя чуждым ей уединением. Чаще прочего под наблюдением Ивана Алина может просить пустить себя внутрь помещения. Иногда кто-то из врачей интересуется её присутствием, настаивая на том, что внимание победительницы показывает положительные результаты в восстановлении юноши.       Но проходя к ряду изолированных кабин, девушка обнаруживает, никто не приставлен к палате Александра в этот час. Только мистер Крейн спускается от его дверей, направляясь к выходу. Алина ступает кругом, отходя к другой стороне коридора, когда отмечает, что мужчина замедляет шаг, наблюдая за тем, как она ступает внутрь, ища время визита к его сыну. Видеть присутствие бывшего распорядителя теперь представляется естественным. И победительница напоминает себе о том, что однажды он примет наказание, которое потребует закон. Но сейчас люди могут видеть, как много Сенека Крейн способен сделать, чтобы искупить свои преступления перед народом Панема. Его труду не предназначается вознаграждение, ему отведено только признание, с которым однажды народ взглянет на то, как первый представитель семьи Крейн способствует власти президента Сноу. Но утешение Алины велико, она не смотрит на мужчину в страхе. Его образ гнетущ за пультом Арены, но стоящим пред ней распорядитель предстаёт игрушечным — ненастоящим, беспомощным в правде того, что вокруг не найдётся кнопки, которая могла бы облить Алину кислотным дождём или вывести её к пастям переродков. Порядок дистрикта-13 твердит, что они равны в своих положениях, но вероятно, Сенека Крейн способен видеть коварный нрав правды. Положение Тринадцатого предоставляет своей спасительнице и голосу революции больше силы, чем он мог бы заполучить здесь. Алина ожидает, ему следует злиться, смотреть с презрением на то, как ему не удаётся сгубить единственное незначительное превосходство, которое заполучают победители. Мистеру Крейну надлежит их презирать. Но он не пренебрегает компанией ни одного из них. И зачастую доводится видеть, мужчина находит редкие личные встречи с ними в достаточной мере интересными для себя. — Вы получили заключение? — сумбурно спрашивает Алина, не зная, правильно ли понимает то, как представитель Капитолия останавливается, замедляя шаг рядом с ней. Возможно, он видит, что она желает обратиться к нему, или противоположно ждёт этот жест, определяя его закономерным. Но врачебная информация предоставляется только членам семьи, Алина не могла бы получить её от кого-то другого. — Александру подберут лечение? — Ему повезло, мисс Старков. Капитолий разрабатывал гораздо более, — мгновение раздумья отделяет подходящее слово, манера чего предстаёт осторожной, — травмирующие методы воздействия, нежели те, которые ему пришлось пережить. Лечение Александра потребует работу: изготовление необходимых препаратов, определённые условия, терапия… Но он восстановится. — Условия? — Вы например, — неожиданно мягко произносит мужчина. Признание хрупко, он обладает чрезвычайно обаятельной улыбкой и говорит неспешно, отчего к нему хочется прислушиваться. Но Алина только присматривается к бегущим за спиной Крейна огням отделения, безмолвно прося о том, чтобы прыткое под кожей тепло не окрасило её щёки румянцем. — Ему полезно общение с Вами, с господином Ланцовым, со своей матерью… Понадобится время, но оказанное на Александра влияние было незначительно. Он научится отделять правду от того, что ему внушили. Он захочет вернуть себе свою голову.       Коротко кивая, Алина стремится направить шаг вперёд, покинуть общество бывшего распорядителя и подойти к палате юноши, но движение скованно. Необходимость уйти, не искать нужду в множестве вопросов предстаёт нелепой и, вероятно, сполна неубедительной, отчего удаётся заметить — мистер Крейн продолжает стоять на своём месте, только скудно ведя головой к тому месту, куда направляется победительница. Он разворачивается к ней, когда Алина останавливается вновь, задерживая взгляд на той части отделения, где содержат Александра. Девушка не знает её — не испытывает любовь, ведущую Сенеку Крейна к этому отсеку Тринадцатого. Он не посещает юношу, потому что такое требование диктует его лечение. Мужчина продолжает приходить к своему сыну, потому что сквозь многие года, только редкие дни вручают ему возможность заботиться о нём и видеть его. Они не близки в той мере, которая предназначается отцу и его ребёнку, но господин Крейн никогда не позволяет этому стать препятствием для их общения. Требование увидеть сына становится первым, о чём мужчина просит, когда его отпускает суд. И Алина чувствует себя глупо, когда опускает голову, прикладывая тыльную сторону ладони к обеим щекам. Они оказываются горячи, отчего девушка вдыхает глубоко с дрожью в груди, не позволяя волнению украсть её слёзы. — Мисс Старков? — капитолиец зовёт учтиво, чудится, намереваясь спросить о том, крепко ли её здоровье. Но Алина разворачивается на своём месте прежде, чем Сенека Крейн мог бы сам рассудить о её слабости. Кажется, её улыбке должно предстать вымученной и нескладной. — Вы знаете, что мы с Малом выросли в приюте? — не боится спросить девушка, встречая густое смятение на чужом лице. Она исправляется скоро, вспоминая о том, что Капитолий не терпит ничто заурядное и для всего неподходящего находит новые имена. — С Мальеном. — Мне напоминали об этом. Неоднократно. — Каждый сирота, — стремится обозначить Алина, в любознательном рвении разглядывая Сенеку, — мечтает о крыше над головой и хотя бы об одном любящем родителе… Я хотела бы сказать, Александру очень повезло с вами, — признание горечью отравляет язык, и девушка не позволяет ему стать лестным. — Но потом я вспоминаю, что вы заслуживаете стоять в центре той же Арены, в которую поместили каждого из нас. Я никогда не встречала хорошего человека, так сильно заслуживающего ненависти. — Мне приятно, что вы так думаете, — Алина беспорядочно опускает руки и почти замирает, когда колкий нрав удивления захлёстывает её, стоит девушке встретить размеренное довольство. Только им удостаивают скромную речь. Думается, мистеру Крейну следует смотреть с равнодушием на то, как ненависть победителей обещает его растерзать. — Ваша нелюбовь разумна. Я не забуду то, что вы сделали для Александра, — твёрдо объявляет мужчина, заставляя Алину вздёрнуть голову. Она не ждёт эту признательность. — Вы переживаете о нём. Подаренная вами неприкосновенность имеет высокую цену. Если бы я мог помочь Мальену, я бы это сделал. Но я был наделён шансом забрать только девушку. — Помогите Панему, — сдавленно просит Алина. Надежда возрастает в её груди и скрывается так же быстро, забирая с собой обещание того, что капитолиец думает о спасении Мала. Он только считает его недоступным. Союзники президента Сноу никогда не допустят подобный просчёт. Но есть то, что победительница могла бы требовать от Сенеки Крейна. — Позаботьтесь о том, чтобы другим детям больше не пришлось бояться, что летом проведут очередную Жатву. — Мисс Старков, я мог бы встречно попросить Вас об услуге? — Нет, не могли бы, — спешно изрекает Алина, не обдумывая ответ. Он не оскорбляет. Видно, мужчина почти не переменяется в лице. Его только забавит суровое упрямство. — Но мне интересно, что могла бы Вам дать я, чего не могут остальные. — Одолжите мне лист своей бумаги. И карандаш. Пожалуйста, — слово изящно, пока господин Крейн наблюдает за тем, как изумление закрепляется в смущённой незначительностью просьбы поставе девушки. Однажды Александр говорит о том, что его отец любит рисовать, убеждая своевременно, он никогда не выбирает лгать. — Я подумаю, — любезно отвечает Алина, пряча руки за спиной и высоко поднимая голову.       Она способна выбрать несколько чистых листов, переданных ей Ниной. Девочке велят отнести бумагу своей заступнице вместе с парой ручек и наточенных карандашей, когда победительница просит о том в генеральном штабе. Но истинно забавно то, что никто другой более не способен предоставить Сенеке Крейну скудную необходимость. Спеша взойти к палате Александра, Алина останавливается вновь, когда замечает, что мужчина направляется за ней. — Почему Вы возвращаетесь? — Чтобы открыть для Вас конечно же.       Не отводя щедрую долю внимания к своему жесту, господин Крейн прикладывает свой пропуск к двери, чтобы открыть её для Алины и позволить ей пройти внутрь светлой палаты. Он не входит за ней, вероятно, в тот же миг решая проследовать к своим делам, но девушка несколько секунд следит за его шагом прежде, чем дверь закрывается за ней. — Я вижу, вы подружились, — размеренный голос Александра наполняет помещение. Его голова ровно лежит на подушке, но глаза оказываются открыты.       Алина помнит, юноша не находит цену в этих праздных часах. Но удаётся рассмотреть, его волосы блестят, а раненая рука ровно положена на грудь. Вероятно, победитель недавно заканчивает назначенные упражнения, а после избирает лечь, когда Люда приносит ему лекарства. Работа над восстановлением плеча более привлекательна для Александра, нежели грубая ненавидимая слабость тела и его безволие, которое нельзя заурядно превзойти. Даже в безопасности дистрикта-13 президент Сноу находит способ наказать победителя за этот побег. — Кажется, кто-то может назвать это моим недостатком, — дразнит Алина, неспешно ступая вдоль окна и останавливаясь у центра палаты. — Я дружу с теми, с кем совсем не должна. Ты дремал, ты не мог слышать наш разговор. Я сначала могла бы подумать, что мне придётся будить тебя поцелуем. — Я не слышал, — мирно соглашается Александр. — Но вы пришли вместе. И теперь ты подтвердила, что вы разговаривали. — Никому об этом не говори, — ворчит девушка, неизменно морщась в мысли о том, какую величину слов она допускает в их разговоре. Она никогда не должна говорить о них с Малом или допускать замечание о том, что их с Александром связь напитана нераскрытым ни для кого влечением. — Почему тебя до сих пор содержат здесь? — Потому что мне необходимо лечение. И здесь им легче держать меня под контролем. — Ты хочешь быть вылеченным? — поворачиваясь к чужой койке спешно, Алина спрашивает непримиримо, стараясь рассмотреть, видит ли то же упрямство, слова о котором в неё любят вкладывать. Александр оказывается терпелив. — Это значило бы, что нам вновь придётся быть союзниками. — Я не был твоим врагом, Алина, — спокойная речь зовёт девушку присмотреться к лицу победителя. Ей кажется, в каждое из мгновений улыбка может лечь на его лицо, но Алина во всём находит её недостаточной. И она обнаруживает, что чрезвычайно давно не слышит смех Александра. — После того, что ты сделала для Нины на Жатве, тебе всегда было предназначено стоять рядом со мной. Я никогда не переставал искать способ предотвратить то, что планировал президент Сноу. — Через два дня я отправлюсь в дистрикт-8, — сообщает девушка, не переставая посмеиваться, когда озвученный план следующей миссии вынуждает Александра подняться. Юноша задерживается у подушки сперва, будто у него немедленно начинает кружиться голова. Алина определяет, ему удастся расслышать в её голосе неизречённый страх. С очередным наступающим днём она не перестаёт бежать от возможности того, что та же расправа настигнет Двенадцатый. — Я хочу посетить больницу с раненными повстанцами и детьми. Это их последнее укрытие в Восьмом. Николай поедет со мной. Плутарх хочет, чтобы для тебя тоже одобрили миссию. Думаю, он не упустит возможность доказать то, что мы едины против Капитолия. — Я не допускаю ошибочное предположение, что кто-то вложит оружие в мои руки сейчас, — поднимая одну из ладоней, Александр перебирает пальцами воздух, играющая манера чего заставляет Алину улыбнуться. Он стремительно крадёт себе её впечатление. — Тебе не придётся. Оружие возьму я.

pov Александр

      С завершением времени ужина и окончанием дня Иван сопровождает Александра в отделение терапии, где дверь с механическим треском достигает полного закрытия прежде, чем издаёт звук, сигнализирующий о восстановлении герметизации. Мужчина расстёгивает крепление на спине, снимания с плеча победителя ткань перевязывающего платка. Его положение задумано специально и поддерживается для того, чтобы Александр не был наделён возможностью самостоятельно снять удерживающие ремни. Такую меру безопасности рассчитывают для граждан дистрикта-13, пока его управление не может быть убеждено, что юноша не угрожает членам населения. Он учится видеть цену этого ограничение, находить привлекательное в чувстве контроля над ведущей рукой, когда собственное суждение пытается его обмануть.       Иван всё ещё крепко удерживает предплечье у груди Александра, когда откидывает перевязь на койку. Одна из ладоней сопровождающего накрывает плечо и верхнюю часть груди прежде, чем он просит вытянуть руку ему навстречу, выполняя одно из многих назначенных упражнений. Движение не приносит боль, и во вдох ложится только гнетущая неправильность движения. Ощущение под пальцами неестественно, когда Александр ощупывает место свежей раны, на которую накладывают грубую заплатку искусственной кожи. Жест под наблюдением Ивана не выглядит лёгким, его тугой нрав указывает на правду того, что сами внутренности в груди покрыты шрамами, а несколько костей вместе удерживает искусственный материал. Он отвердеет со временем, но соответствуя чужеродной части, никогда не покинет организм. Сопровождающий мужчина просит всегда иную последовательность действий: сжать руку в кулак, надавить, потянуть на себя, отвести или согнуть в локте. Эта работа отведена докторам, но Иван выполняет назначенный ими распорядок, когда ему предоставляют указание сопроводить Александра обратно в палату. Перевязывающую косынку за её пределами не снимают.       Юноша находит неудобство в изоляции. Её приходится назвать неприятной и отвергаемой, из-за чего победитель привыкает продлевать время приёма пищи, посещение генерального штаба и обратный путь к госпиталю. Он намеренно замедляет шаг и привыкает всматриваться в окружение, изучая пути, которыми его проводят. С течением дня к Александру приходят врачи для наблюдения за восстановлением его плеча и назначенной терапии, за чем всегда следует визит Люды подобно вознаграждению, которым победителя могли бы привлечь. Ей не выдают личный пропуск, девушка может прийти, только когда это становится необходимо и является дозволенным. Исключения не делают для того, чтобы Александр мог проходить реабилитацию вместе с Линней.       Его мать в каждый из проходящих дней посещает палату перед наступлением ночи. Юноша отмечает, она почти не говорит. Он знает наказывающую меру её молчания и таковую не отыскивает, не веря тому, что её сердце способно болеть. Вероятно, мир становится велик для неё теперь, когда Багра вольна не быть обременённой судьбой своего сына и свободно видеть девушку, которой становится её дочь. Пятое десятилетие существования дарит ей право вновь распоряжаться своей жизнью и искать предпочтение в делах, ни одно из которых не ложится женщине по руке. Александр не принимает вину, которую рассматривает в образе матери, поднимающейся к его палате. Чему предназначается морозное сожаление её сердца? Юноша сам выбирает заплатить цену за то, что его родительнице удаётся навсегда покинуть порядок Игр и заполучить жизнь там, где власть Панема не сможет её коснуться. Но воля матери это решение не принимает. В поезде перед началом Третьей квартальной бойни она преподаёт ему последний урок, и Александр никогда не использует его для выживания, которое Багра требует для него. Он предаёт всё, чем она когда-либо вскармливает его, чтобы изменить исход ежегодных Игр. Она даёт юноше жизнь, и он отплачивает ей освобождением.       Александр быстро отучает себя смотреть за окно кабины. Его стеклянная поверхность являет плотный серебристый отблеск и не предназначена для того, чтобы видеть сквозь. Победитель не наделён и скудной возможностью слышать чужие приближающиеся шаги, отличать их. Он заново разучивает, как вращать руку в плече, когда садится на свою койку. Иван не покидает его спешно, продлевает их время, позволяет вновь увидеть, насколько отличным предстаёт выданное ему Тринадцатым положение. Александр отмечает однажды, Сенека тоже находит в нём удивление. Иван свою работу наделяет сухим объяснением. Но цена того высока, ему принадлежит право свободно перемещаться в дистрикте. К его слову решат прислушаться, знак чего отмечен званием на форме мужчины. В отделение дозволяют приносить только книги, и их небольшую стопку солдат оставляет на пустующей полке. Все предметы с них убирают, чтобы Александр не мог поранить себя или других. — Тебя в этом дистрикте приняли без суда. — Я ожидал, что вы заметите, сэр, — смирно заключает Иван, когда его руки ложатся за спину. Выше возводя голову, юноша выделяет то, как мужчина по-прежнему обращается к нему с превосходством, которое Александр мог бы иметь пред своим помощником, служащим или сопровождающим. Но теперь юноша является только его поручением, не имеющим власти над решениями Ивана. Но он не являет страх пред неверностью, о которой надлежит спрашивать.— Господин Крейн тоже заметил. Я много лет работаю с подпольной организацией дистрикта-13, чтобы обеспечивать их задачи в Капитолии. Теперь мои задачи находятся здесь, — солдатская строгость речи не возрастает в голосе Ивана, когда его взгляд обозначает принадлежность победителя к отданным ему указам. Черта того не выражает обременительность. — Значит, даже миротворческую службу можно искупить, — голова Александра слегка склоняется набок. Он присматривается и ищет сторону, которая разъяснит ему, какой закон дистрикта-13 прощает преступления солдат президентской власти. — Я не капитолиец, сэр, — вставая пред койкой, мужчина проводит рукой по обилию коротко подстриженных колющих волос. Исправление не пристыжает, не указывает на ошибочное знание, которому до сих не противопоставляют правду. — Я из дистрикта-2. Значительную долю солдат правительство набирает у меня дома — во Втором. Мы живём не только камнем. Мой отец тоже был миротворцем, как и два моих старших брата, — Иван кивает не высоко, впервые упоминая больше, нежели есть заурядная правда капитолийской службы. Он выглядит благодарным праву говорить с победителем откровенно после года, проведённого за совместной работой. Александр внимает ему терпеливо, вслушивается, когда мужчина показывает ему честное изображение того, чем является работа капитолийских солдат. — Они погибли в год, когда я оставил миротворческое дело. Нас послали в дистрикт-8 для специальной задачи. Там люди из нескольких отделений главного завода во время ночных смен начали планировать бунт, когда их мэру прислали из Капитолия указ увеличить рабочие часы. Они собирали инструменты, худые куски ломаного металла, камни и даже заточенные кости животных, с чем они могли бы собрать толпу против своих надзирателей. Капитолий приказал допросить и казнить каждого, кто в ту ночь вышел работать, — холодный циничный тон присущего военным равнодушия направляет голос Ивана, когда он заявляет о закономерном решении правительства в отношении бунтовщиков. — Жителей Восьмого поднимали посреди ночи, чтобы они смотрели, как их сограждан расстреливают у дверей собственных домов вместе с их семьями и детьми старше шестнадцати лет. Мой отец отказался выполнять приказ, когда его отряд приставили к двум девочкам… Они не переставали прятаться за своим отцом, а после остались навсегда лежать под ним, — Александр опускает взгляд к покачивающимся над полом ногам, рассуждая, что так Капитолий поступает всегда. Он приучает — дети будут нести наказания за то, что правительство сочтёт преступлениями их родителей. — Сослуживцы сами избили моего отца, а когда мои братья попытались препятствовать, один из наших командиров приказал застрелить их вместе с бунтовщиками. Я всё ещё был мал в звании и находился в другой части дистрикта, когда их троих сбросили в ямы с отходами — Капитолий не желал допустить рост слухов о том, что правительство не может контролировать собственную армию. Я собрался оставить службу, когда служащие внутри города агенты дистрикта-13 связались со мной. Они знали о том, что случилось в Восьмом, и расширяли свою сеть. Они предложили мне работу в Капитолии. — Службу на господина Крейна, — легко вспоминает Александр, заключая, что рассказанное ему о долге Ивана внутри столицы не является ложью. До сих пор никому не должно быть позволено знать, что влияет на решение миротворца. И юноша находит закономерность в том, кого в Капитолии определяют подходящим для службы бывшего правительственного военного. Лицо Ивана обретает незнакомое одобряющее выражение, не ищущее скромности. — Они искали тех, кто был оскорблён властью и мог поддержать то, что планировал Тринадцатый. — Несмотря на то, что годами позже мой долг стал принадлежать господину Хевенсби, а после он попросил приставить меня к Вам. Я никогда не забывал то, что показал мне ваш отец, — утверждает мужчина с высокой признательностью. Её не крадёт переменчивость положений, и годы её не подменяют. — Как бы непохожи ни были наши статусы, мы были одинаково оскорблены. Однажды я спросил мистера Крейна, был ли он когда-то в одном из дистриктов? — неожиданность признания зовёт Александра присмотреться. Он никогда не допускает мысль того, что Сенеке хотя бы раз приходится говорить о том, что ему удаётся проделать в дистрикте-7. — Он, конечно, не ответил бы мне, — соглашается Иван, вторя ожиданию юноши. — Это бы посчитали изменой. Но ему не требовалось. Я знал, что он приезжал хотя бы раз по тому, как он относился ко мне. — Ты верен ему. Почему? — Ещё до того, как дистрикт-13 получил поддержку Плутарха Хевенсби. Пока я всё ещё служил вашему отцу, я попросил своё руководство вывезти вас и вашу мать из дистрикта-7, предоставить вам убежище в Тринадцатом незадолго до ваших вторых Игр, — Александр намеревается встать со своей койки, когда Иван возносит открытую ладонь, единственным жестом указывая, что в том не нуждается. Он никогда не говорит о подобном вмешательстве, и до сих пор победитель не имеет способа о нём знать. — Я хотел, чтобы они предложили вам это после того, что вам пришлось пережить. Мне отказали. Идею назвали слишком затратной. Союз с господином Хевенсби был излишне необходим, намного более удобен и выгоден. Но господин Крейн готов был предпринять любой шаг, чтобы позаботиться о вас и госпоже Морозовой, — рассуждает мужчина. — Я уважаю семью больше, чем политику. Я всегда хотел служить людям, — без страха отделяет Иван, — а не амбициям. — Тогда представляю, — уголки губ приподнимаются в улыбке, когда Александр обращается к лицу сопровождающего. — Единственный год службы мне был изнуряющим. — Вы служите людям, сэр. Это не изнуряет, — победитель отмечает, мужчина не отводит продолжительное раздумье этим словам. Он давно носит их для юноши, к сопровождению которого его приставляют. Не ища промедление, рука Ивана указывает на дверь палаты. — Мне следует пригласить мисс Старков? Мне казалось, вы питаете определённое обожание к её визитам. — Почему тебе так показалось, Иван? — следя за жестом, спрашивает Александр.       Его рука тянется к небольшому ремешку на бедре с закреплённой на ней парой шприцов. Он всё ещё чувствует действие лекарств: излишнюю сухость в горле и на губах, неспешный спокойный стук сердца… Их действие не позволяет смотреть глубже её образа, оставляет Александра наедине с молчаливым нравом воспоминаний, их небольших разговоров и навязанных капитолийскими докторами убеждений. Их слова становятся более громки, чем дольше юноша не притрагивается к лекарствам, и стремительно они начинают перекрикивать его собственные мысли, убеждают в правильности того, что следует сделать. Присутствие Алины никогда их не облегчает. Оно делает каждое связанное с ней воспоминание более ярким, заключает его в краску и пережитую яркость. И оно же делает громче спор, наполняет тело нервным чувством неопределённого — ломкого рассуждения о том, кому принадлежит верность Александра. Оно забирает знание, почему врачи в Капитолии проводят с ним работу? Какую опасность они надеются исключить? Юноша отвергает отвращающую память того, как много от правды достают из его глотки с проходящим после Игр допросом. Доктора заполучают их намеренно, переламывают и надеются обратно вложить, подменяя правдивые, так что теперь их обманчивость не позволяет определить, с каким намерением Алина Старкова приходит в это отделение. Капитолий представляет ей врага, и тем ей Александра отведено сделать. Так надлежит взглянуть на девушку — олицетворение солнца. — Вы… То, как Вы…       Александр вертит головой раз, не решая мучить мужчину неприглядной трудностью, которую он находит в описании того, что сам рассматривает в редком внимании Алины. Время глубже приближается к ночи, и юноша не отыскивает то, что могло бы быть достаточной причиной для того, чтобы победительница пожелала его увидеть. Он ожидает единственное, что сон с ней посетит его вновь.       И теперь Александр зрит, прежде, чем Иван может покинуть его палату, Урсула открывает дверь. Её шаг ровен, когда она привычно направляется к центру скудного помещения. Только небрежно наброшенная куртка обещает упасть с плеч девушки и оказывается отброшенной на край койки, когда сопровождающий прощается с обоими юными представителями фамилии Крейн. Александр быстро привыкает к тому, как вольно Улла делает всё, что задумывает. И сейчас она выбирает для себя место в изголовье его койки, наваливаясь спиной на стену, почти сбивая пару небольших экранов за собой, так что удобство велико, юноша занимает место рядом с сестрой. — Ты скучаешь? — изречение обделено чувствами. — По каждому удобству и особенно сильно по личным ванным комнатам, — надменная усмешка высока на губах девушки. Никто не спрашивает её, приходится ли ей оставить друзей или личную любовь в Капитолии. Истина забавна, только Александр одаривает сестру пониманием, в котором она нуждается. — Отцу приходится почти каждый час посвящать работе Плутарха. Вокруг красавицы круглые сутки ходит этот лохматый пёс. И мама… Неразговорчива. Меня поселили в один отсек с ней. — Я не покажу тебе секретный ключ к её сердцу. Я никогда не был её любимым ребёнком. — Как тебе не повезло, — цыкающий звук замирает в воздухе, — своё не уступлю. Сторона, на которой нахожусь я, не проигрывает, — зовя Александра повести головой, заявляет Урсула, находя утешение для них обоих. Оно не является чужой надеждой, а предстаёт частью плана, который им указано исполнить. — Мы победим. — Мы победим, — соглашается юноша, принимая единственную предназначающуюся им правду. И он обнаруживает необходимым напомнить о том, что дозволено. — Ты должна прекратить заигрывать с этой победительницей. — Ты думаешь, что я заигрываю с красавицей? — ряд тёмных ресниц подрагивает. Взор Урсулы оказывается цепок. Но её игры не являются тем, что следует счесть необходимым для Линнеи. Она будет решать о присутствии Уллы сама, но Александр не желает допускать это переживание. Его лёгкий нрав способен ранить. — И почему тебе полагается любовь Ланцова, а моя не является необходимой? — вздёргивая голову, девушка требует ответить. — Необходимо делиться. Но тебя этому не учили.       Урсула не рождается для того, чтобы позволять чужим рукам ложиться на то, что является присвоенным ей благом. Её воспитывают иначе. Эта правда двумя разделена. Александр не волен ошибаться в нравах, вскармливающих первых лиц Панема. — Ты, маленький брат, должен позаботься о своём сердце.