О мраке и белогрудой птице

pov Алина

      В обильном шуме утреннего собрания девушка спешит вознести от стола голову, когда Николай склоняется к её плечу. Задор его голоса обещает расплескаться, оборачивается заговорщическими нотками и скрывает заурядную хитрость. Но юноша говорит неожиданно сдержанно, не ища недовольство присутствующих. Он делится с Алиной увлекающим его наблюдением того, какое пьянящее и неожиданно цветущее, редкое довольство сопровождает настроение Багры. Николай неизменно намеревается отыскать для него щедрое слово, одарить женщину своим вниманием, когда Алина резво разворачивается на своём стуле, ища фигуру победительницы позади. Хеймитч разговаривает с ней, складывая на груди руки и потирая ладонью щёку, покрывшуюся тёмным колючим рядом щетины. Переменившееся настроение Багры сперва не удаётся различить. Она не уступает своему естественному подобию и выглядит сосредоточенной, её взгляд выводит полукруг, наделяя пристальностью внимания следующего говорящего.       Алина не могла бы сомневаться в том, что ни одно слово Хеймитча не становится для неё пустым, не имеющим толка звуком. Девушка признаёт, в проходящий между Бойнями год ей не удаётся узреть то, что привлекает в её менторе схожий интерес к их дрянной загнанной жизни. Недостижимый образ Деревни победителей в дистрикте-12 отвечает Алине памятью о лежащей в руке наставника бутылке и его стеклянном сером взгляде, обращённом к догорающему чёрному от невычищенной грязи камину. И в чём удаётся рассмотреть личное удовольствие Багры? Постава женщины крепка с наступающими днями, она ходит прямо и почти не подчиняется пережитой ране, но нечто переменяется в её лице. Её взгляд ярок, впервые неравнодушен к собранию дистрикта-13. Складывая позади себя руки, Багра предстаёт решительной, а её выразительный суровый нрав скрыт за невысокой улыбкой. — Ну вот, теперь ты хотя бы похож на человека, — звучность речи увлекает, цепляет щедро, когда Хеймитч подступает к ряду стульев и поднимающихся за столом спин, возлагая одну из ладоней на плечо Сенеки Крейна.       Внимание сидящего подле своего отца Александра подобно острому лезвию норовит взметнуться к жесту ментора. Оно жгуче в своём холоде, отчего манера не броска, рука Хеймитча соскальзывает на спинку стула. Его замечание теряется за высоко поднятой головой капитолийца. Взгляд рвётся от него прочь в попытке узнать, рассмотреть вновь. Лицо бывшего распорядителя обманывает участливый интерес, бледность его кожи особенно пестра с отсутствием бороды. Она забирает с собой вычурность и являет изящность черт, так явно присущих Александру. Очертание его профиля подобно зеркальному отражению повторяет лик господина Крейна, уступая только строгости и скромным несовершенствам, оставленных на коже годами жизни. Алина усмехается легко, отмечая, сколько от простоты вкладывает в человека чистое лицо. И ничто не делает его похожим на прочих. Не эту ли исключительность и изысканность всегда так легко отыскать в Александре? Редкий выделяющийся цвет его глаз, выточенный абрис челюсти, высота черт — каждая их доля являет прекрасное и уникальное, за чем никогда не перестают гнаться жители Капитолия. — А без твоего внимания никогда и ничего не обходится, Абернати? — цыкающий звук пренебрежителен, когда Хеймитч отрицательно качает головой, похлопывая по спине капитолийского представителя прежде, чем отступает от собрания.       Расписание отводит завершающую половину часа от совещания, последняя часть которого утверждает роль Александра в предстоящей Алине миссии. Их движение нуждается в едином выступлении победителей, оно не признаёт стороны, утверждённые Капитолием. Неодобрение окружает предназначающееся юноше решение, когда один из представителей госпиталя утверждает, что дистрикт-13 не может гарантировать полный контроль над состоянием Александра. Он станет ответственностью сопровождающих их военных. Они будут обязаны освободить юношу от миссии и отвести в безопасность укрытия, если его положение станет уязвимо. Алина не боится предположить, предпочтение Коин отдано победителю. И сомнение невелико, она бы предпочла видеть его у начала этой революции. Александр умеет служить, выполнять требования и следовать расписанию — он легко приспосабливается к жизни, которую наиболее сильно ценит дистрикт-13. — Господину Морозову будет предоставлена поддержка. Он понимает неотложность и важность нашей цели, — госпожа-президент обращается к своим ближайшим союзникам, ожидая жест согласия от одного из первых победителей. Покорная убедительность пронзительна с очередным ударом часов. — Разумеется, госпожа-президент.       Алина могла бы ожидать увидеть гордость на лице Жени, сознательно помня о том, как женщина убеждает собрание за столом в особой незаменимой степени значимости одного из фаворитов власти и его союза с ведущим лицом революции. Но заточённое в представительное совершенство выражение укрыто маской смятения, словно Сафине не удаётся точно определить, может ли она быть удовлетворена результатом приложенного труда.       Противоположно желаниям и амбициям любого правительства сопротивление не знает порядок, оно его не терпит. Оно верщится людьми фанатичными и неистовыми. И народ Панема выбирает незнающую культуру девчонку, столь похожую на каждого из них: замученных, голодных и обделённых. Смотря на Александра теперь, Алина знает, он не укажет на превосходство своего положения и подберёт ему иное имя — необходимость. Никто не позволит им сбежать — укрыться в спокойной глубине леса, чтобы отвернуться от этого противостояния. Протяни девушка руку побегу, борьба не пощадит Мала и пленных Капитолия, не пообещает будущее для множества детей, не вручит победителям шанс вернуться в свои дома. И разве заурядное человеческое право назовут амбицией? Оно принадлежит всему отчуждённому народу Панема и каждому дистрикту. Восхищение укалывает. Революция принадлежит рукам сидящего за столом собрания, и Коин никогда не позволяет себе от него отступить. — Господин Крейн, — деликатность тона вынуждает заострить взгляд, когда госпожа-президент возвращается к своему стулу, направляя внимание своих ближайших союзников, военных представителей, чиновников и советников к дальней стороне стола. — Мы можем ожидать вашу поддержку в возможности того, что вы поспособствуете нашей цели нанести удар по системе финансового обеспечения Капитолия? — На что вообще идут ваши деньги, если Капитолий контролирует все ресурсы Панема и может брать, сколько пожелает, не заплатив за это ни цента? — тон сидящего с понуренными плечами генерала груб, вторя заявлению Коин и крепнущему бормотанию прежде, чем лицу Капитолия предоставляют слово. Обращение госпожи-президента сдержано, но Алина не упускает выделенную меру. От Сенеки Крейна не ожидаются решения. Тринадцатому необходимо, чтобы он исполнял требования. — На зарплаты учёных, миротворцев, инженеров, сотрудников удалённых предприятий, производителей оружия. Жители Капитолия требуют высокую плату за свой труд… — И если они не получат эти деньги, возможно, — взгляд господина Крейна подёргивается и щурится в скрытом раздражении, когда один из правительственных деятелей беспрепятственно перебивает его, вынуждая сомкнуть губы. Но напряжение не удаётся узнать в расслабленном положении бывшего распорядителя. — Мы получим шанс вызвать необходимое волнение внутри города. Мы уверены, его жители не воспримут покорно и благосклонно нарушение в денежном порядке столицы. — Мы могли бы обеспечить вам доступ в информационное пространство Капитолия, — разворачиваясь вполовину, один из сидящих за столом солдат торопится обратиться к капитолийцу.       Подвёрнутые рукава его военной куртки не выдают высокое звание. Вероятно, он является одним из инженеров и конструкторов, трудящихся над технологичными разработками Тринадцатого вместе с Давидом. Голова Костюка кивает единственный раз, когда мужчина кладёт на стол руки, несильно выглядывая из-за чужой фигуры. Унизительны ли их изобретения и избранный подход для первых лиц Капитолия? Мисс Кардью, господин Крейн и мистер Хевенсби — каждый из них мог бы позволить себе любую управляющую меру. Эта роскошь не становится последней из их потерь. — Этот план был бы действенным, если бы я был наделён правами члена семьи Крейн, — не ища долгого раздумья, мужчина отстраняется от стола. За сдержанным жестом его руки не удаётся уследить. Многие секунды Алина думает, что он желает отмахнуться. Речь капитолийца остаётся умиротворённой. — Но боюсь их забрали, как только я предал всё, что я считал своими задачами и ценностями. Вряд ли я смогу открыть хотя бы наши финансовые счета под своим именем, не говоря… — Вы можете быть в этом уверены? — обращение Коин погружает собрание в молчание.       Господин Крейн не спешит поворачивать к женщине голову, смотря пред собой и являя лишённое краски чувств размышление. Понимает ли он высказанное ему предубеждение? Различает ли, что дипломатичность и сдержанность тона не спрашивает о его воззрении и предпочтениях? Она приказывает холодно, не позволяя счесть себя за доброжелательность. — Президент Сноу в любое время способен получить доступ к ветвям финансирования. Если он захочет, всё наше состояние уже завтра не будет нам принадлежать, — внимание Алины задерживается на присутствующих за собранием лицах столичного порядка. Они повторяют жест друг друга, кивают неглубоко, слушая речь члена семьи Крейн. Напряжение или усталость не омрачают лицо Плутарха, отчего приходится рассудить, он разделяет взгляд своего друга и сторонника. — Если мы предполагаем, что я всё ещё могу получить доступ к семейной финансовой системе, есть мало способов, которые могли бы сделать эти деньги непригодными для обеспечения населения Капитолия. Мисс Кардью? — Алина стремится выпрямиться, отстраниться к спинке стула, когда господин Крейн разворачивается на своём месте, взирая вдоль стола. Его голос становится выше, обретает присущую столичным нравам манерность. — Насколько работа наших банков позволяет нам подобную задачу? — У нас нет способа остановить поток денег, потому что он может контролироваться кем угодно, кому предоставят подобные права, — неспешно рассуждает женщина, покачивая в ладонях невысокую дощечку с возложенными на ту бумагами. Рисунок серебряных роз на её щеках становится темнее, стоит тени упасть на лицо. — Мы также не можем их обесценить. — Верно, — вздыхает Плутарх, пододвигая стул ближе и складывая пред собой руки. Он становится единственным, кто решает говорить перед фигурой Коин. — Деньги Капитолия не являются бумажками или монетками, которые мы можем поделить. Это электронные единицы и манипулировать ими можно как угодно. В Капитолии создана искусственная видимость денежного оборота, что помогает поддерживать разделение между внутренним населением. Иное вы встретите только на чёрном рынке, — голос мужчины замирает пред замечанием. И одновременно любопытство зовёт спросить, схоже ли подполье Капитолия со Шлаком? Отчего-то представить, как на лишённых престижа улицах города торгуют рыбной похлёбкой становится совсем нетрудно. — Но там не расплачиваются деньгами. — Надо же, — ряд людей подёргивается рябью, собрание подхватывает движение, когда господин Крейн несколько раз деликатно прихлопывает в ладони, в чём приходится узнать наигранно восторженный жест. Плутарх моргает часто и видно сдерживает задуманное действие, не желая уделять внимание собрания чужим манерам. — Первый ученик Академии осведомлён о существовании чёрного рынка. Чудо, не правда ли, Фульвия? — Сенека, не следует оскорблять меня заурядно, потому что твой образ жизни не соответствовал ежедневному появлению в Академии, чего нельзя сказать о моём, — стоит заслышать, как Плутарх откладывает свою ручку в сторону, Алина опускает руки на колени, пряча над ними голову и крепко поджимая губы. Её горло вздрагивает с приглушённым звуком в отчаянной нужде сдержать смех. Хеймитч откашливается позади, а на губах Жени растягивается хмыканье, свидетельствуя о молчаливо ведущемся рассуждении. Сидя за совещанием, кто-то не перестаёт посматривать на свои часы, а другие выражают откровенную обескураженность. — Ты мог бы относиться к этому собранию, как к одной из конференций в своей компании? Ксавьер неоднократно хвалил твой подход к делам семьи. — Я не политик, Плутарх, — ведомая спокойной интонацией мужчины, Алина выглядывает за спины сидящих, ища поставу Александра. Его глаза оказываются прикрыты, из-за чего его состояние легко счесть болезненным, но голова юноши остаётся слегка повёрнутой к стороне отца. Он прислушивается. — Я не солдат. Я даже не чиновник. Я бизнесмен, как мой отец, как моя мать, как мой старший брат. И боюсь, скоро мне придётся объяснять разницу данному собранию. Простите, госпожа-президент.       Улыбка мужчины являет обворожительность. Но в Коин не удаётся рассмотреть то, что могло бы оживить в ней очарование. Она не выглядит раздражённой или недовольной скромностью явленного ей шанса произвести следующую атаку на Капитолий. Женщина выступает заинтересованной, многие минуты не ища слово других членов собрания. Холодный рассудительный облик её взгляда заставляет Алину продрогнуть. — В присутствии первого представителя нашего образования не поспешу преуменьшать свою степень обучения, но боюсь, в Капитолии не учат начинать акты протеста. — Не припомню, чтобы скромность называли частью вашей натуры, — порыв вторит заявлению Коин, Алина сдерживает намерение развернуться, убедиться в том, что бормотание Багры взаправду слышится за её спиной. — Кажется, для того, чтобы управлять Ареной, недостаточно быть просто бизнесменом. — Необходимо быть также учёным, стратегом, дирижёром… Но говоря о бизнесе, — теряя вычурную мечтательность в голосе, господин Крейн наклоняется к середине стола, обращаясь к женщине. Её воодушевление подчёркивает блеск глаз. Настроение Плутарха переменяется, когда он замечает в своём друге азарт идеи. — Фульвия, насколько большие операции способны одночасно обработать наши банковские системы?       Голос в стенах генерального штаба не поднимается вновь, представительница Капитолия неожиданно подхватывает свой журнал и начинает нечто спешно выводить на чистой странице, пока не передаёт предмет в руки Крейна. Открытый лист предстаёт перед Алиной на непродолжительное мгновение. На нём выводят небольшую комбинацию цифр и букв, значение чего девушка не знает. Обучение арифметике в дистрикте-12 скудно. Величину значения она привыкает определять в количестве указанных цифр. Военные манеры капитолийцев не разделяют, озвучивая число для остальных членов совещания, едва сделанную запись передают на рассмотрение Коин. — У тебя есть столько? — высказывание Хеймитча звучно позади. Кажется, единицы Капитолия ему тоже не должны быть знакомы, отчего не удаётся определить подлинно, обращается ли он к мистеру Крейну с живым интересом или заурядным людским желанием нескромно уязвить. — В свободном обороте у меня было в семьдесят раз больше, чем это. — Вы решили нечто предпринять, господин Крейн? — Он хочет создать коллапс, — верно угадывает Плутарх. — Он авторизует операцию, которая нарушит течение финансовых процессов, и будет остановлена банком. Это заморозит главные счета и необходимые объёмы денег. — Понадобится всего несколько дней, — вертя головой, торопится заметить Фульвия, — чтобы разрешить подобный конфликт. Но операция подобного масштаба нарушит всю деятельность банковской системы. Влияние на ежедневный денежный оборот города будет колоссальным. — Нескольких дней будет достаточно, — кивая с вымеренным одобрением, Коин поддерживает задуманное. — Если мы сможем использовать их в необходимое время, они будут полезны.       Согласные утверждения звучат на устах присутствующих, пока госпожа-президент отдаёт несколько команд сидящим в собрании сотрудникам связи и технического сообщения. Их руки ложатся на небольшие похожие на перевёрнутые книги компьютеры. Одна из них — молодая девушка, немедленно принимается советоваться о чём-то с Давидом. Голос Коин вновь зовёт поднять голову, его полнота крадёт пространство вокруг. Руки Алины подпрыгивают на большом столе, она спешит их убрать, когда под стеклом поверхности пробегает гудение, а работа устройства начинает выстраивать голограммы изображений. Желтоватое свечение поднимается у ладоней бывших распорядителей и мгновенно окрашивается голубым и белым. Оглядываясь, Алина спрашивает немо, почему для этой цели не выделяют отдельное время, которое отведено работе первых представителей Капитолия? Девушка различает единственное — признаёт недоверие, которое союзники дистрикта-13 хранят для вручённого представителям семьи Крейн решения и их намерений, предназначающихся данной революции. Истина стремится ускользнуть, Сенека Крейн не может искать сомнение в том, насколько велик вклад его сотрудничества в положение Тринадцатого. Собрание не ждёт обещания, оно требует исполнение необходимых задач. Но от сосредоточенности мужчины отвлекает совсем невесомое действие. Свободна рука Александра встряхивает оправу очков, откидывая дужки, чтобы юноша мог их надеть, увлекая видом того, как изящный образ стёкол переменяет его лицо. — Испробуйте, если не можете быть уверены, что всё ещё обладаете необходимыми правами, — плескающееся и переполненное сомнением бормотание разливается в генеральном штабе, когда располагающе складывая пред собой руки, Коин обращается к другой половине стола с необходимым предложением. — Мы дадим вам доступ к внутренней сети Капитолия. Никакие действия не требуются немедленно. Но уже сейчас мы можем быть уверены, что не ведём эти разговоры напрасно. Наши специалисты давно обладают доступом к данным системам. Но мы не можем свободно действовать в них, потому что мы не обладаем людьми, которые несли бы достаточные права, чтобы свободно предпринимать подобной величины действия внутри Капитолия.       Алина уступает нужде поморщиться, когда пред собранием загорается рябящее изображение государственного герба. Положение господина Крейна не переменяется, когда Плутарх просит активировать систему голосового управления. Искусственная прерывающаяся женская речь, поднимающаяся от стола, нисколько не соответствует человеческой, заставляя Алину вздрогнуть со своим первым словом. «Пожалуйста, назовите ваше имя». — Сенека Мария Крейн, — замыкающее имя молчание густо, осязаемо в воздухе, с чем его пронизывает напряжение.       Но пряча голову у своего плеча, Алина едва не прикусывает язык, когда старается сдержать звучную усмешку, повторяя немо чужое имя. Вероятно, ей никогда не удастся привыкнуть к необычности всего, к чему склоняются столичные порядки. Второе имя господина Крейна предстаёт для неё заурядным. Сколько похожих на то выдуманных прозвищ и необыкновенно красивых обращений она слышит на улицах Двенадцатого? Оно кажется привычным и в тот же час истинно чудным для мужчины. Но насмешки цепляются друг за друга, а реакция военных представителей оказывается колюча, отчего Алина велит себе поджать губы. Как давно она слышит, как голодная ребятня издевается над младшими детьми в приюте? Год и половина отделяют их с Малом от его холодных стен. В хмуром чувстве опуская брови, девушка надеется взглянуть назад себя. Хеймитч не уделяет мигу ту же издевательскую меру, а Женя проходится по ряду собрания заключённым в личное превосходство взглядом. — Я рад, что я смог Вас повеселить, мисс Старков, — заставляя потянуться вперёд, господин Крейн неожиданно приободряет Алину. — Боюсь, я не скажу того же о тех, кто сейчас бездарно не пытается сдерживать смех. Понимаю, вкус дан не всем. — Второе имя лишь такое.., — окутывая голос наигранной мечтательностью, Алина запрокидывает голову слегка. — Простое. Как «Александр», — замечает девушка, спеша подсмотреть за тем, как победитель неотвратимо взглянет на неё, постарается узнать. Иван никогда не перестаёт следить за состоянием юноши, не откладывает время, в которое Александру приходится оставить работу в Тринадцатом. — Люди могут зваться так как в дистриктах, так и в Капитолии.       Крадущийся позади шаг Николая принуждает Алину широко вздрогнуть, когда она замечает, что парень бесшумно подходит к ней сзади. Блеск любопытства к ведущейся за столом собрания работе разлит по его лицу, вынуждая отсчитывать каждую необходимую проверку, которую проводят в Штабе. Система анализирует голос, просит отсканировать ладонь и сетчатку глаза, задавая контрольные вопросы. Перемещённая к стороне господина Крейна голограмма показывает заурядную бегущую шкалу, когда он отстраняется к спинке своего стула в ожидании прежде, чем действие программы завершается с коротким звуком. «С возвращением, господин Крейн. Могу ли я чем-то помочь?», — электронное обращение звучит вновь. Вторя ему, мужчина выдыхает шумно, потирая переносицу и не отвечая удовлетворённому поздравляющему выражению Плутарха. Одобрение Коин немедленно завладевает живым обсуждением. — Кто бы мог сомневаться в том, как сильно мама и папа тебя любят, Сенека, — протяжно изрекает Багра, зовя глаза мужчины распахнуться. Его щёки в чуждой мере оказываются красны, когда капитолиец садится выше на своём стуле, читая строки последовательных данных. В окончании собрания дистрикт-13 не нуждается в большем, но команда вновь звучит с уст господина Крейна. — Открыть данные о состоянии счетов на имена Александр Филипп Крейн и Урсула Амари Крейн. — Сына мог бы и как Морозова записать, — недовольство Багры расплёскивается живо, перебивая несколько звучащих голосов. Её тон окутывает шипящее звучание так, словно женщина взаправду способна обжечься, прикоснувшись к образу подобранного её ребёнку имени. — Гордость не развалилась бы. — И здесь я мог бы думать, что ты уступишь мне недели радости, — мягкое звучание смеха окутывает небольшой ряд человек, вынуждая заметить то, как в подлинно забавляющемся исполненном отрадой настроении господин Крейн слегка запрокидывает голову, всего на непродолжительные секунды оставляя упорядоченное изображение голограммы. — Ты их обоих называла. — Подумаю о том, чтобы уступить, если осмелишься достойно просить.       Алина усмехается вольно и грузно качает головой. Она отрывисто норовит взглянуть на другую половину стола, удостовериться в том, что не ошибается, слышит верно, как голос ведущего речь Плутарха становится громче, пока он обращается к окружению Коин, чтобы не позволять вниманию советников ускользнуть к звону личных прелюдий. Военные перестают отводить ему важность, подтверждая детали следующих планов. Спинка стула поскрипывает за спиной девушки, стоит Николаю на неё навалиться, нависнуть над её плечом, чтобы взглянуть на Александра. Парень прищуривается крепко, но внимание второго победителя не ищет, только не перестаёт разглядывать особенно пристрастно. Его несдержанная улыбка предстаёт Алине приветливой, снисходительной. Девушка теряет счёт коротким ускользающим мгновениям, с которыми каждый из них намеревается обратиться к Александру, наделить значимостью его присутствие и труд. Они сдерживают себя, привыкают, кусая языки, чтобы не способствовать ухудшению его состояния за работой. Но теперь, когда первые солдаты поднимаются из-за стола генштаба, Ланцов не отказывает себе в вольности. — Тебя уже можно называть «Филипп», младший господин Крейн? — Николай не рассчитывает привлечь, говорит тихо, так что ему приходится только ожидать скромный, спрятанный под ложащейся на губы ладонью смех. Алина смежает забаву, серьёзнеет поддельно, когда замечает, что голова Александра оказывается направлена к ним. — Не стоит, — девушка не отводит лица, когда посмеивается вновь, отвечая наигранным мазкам разочарования на его лице. Николай подыгрывает смело, отвечая другу прежде, чем внимание того ложится на руки сидящего рядом отца. «Могу ли я сделать для вас что-то ещё, господин Крейн?», — за мятежными неутихающими нитями голосов компьютер говорит всего раз. — Прекратить работу. — Мисс Старков, — в завершении собрания отпуская несколько из своих ближайших союзников и генералов, госпожа-президент зовёт Алину, вынуждая глубоко черпнуть от претящей серьёзности. Доброжелательное располагающее обращение привлекает, подсказывает опустить плечи, довериться сделанным победительнице обещаниям. — Прежде, чем началось это собрание, вы хотели о чём-то спросить. — Вам удалось узнать что-то о том, что рассказал Александр? О дистрикте-12. О намерениях Сноу, — робость не подламывает голос, Алина садится ровнее, позволяя себе взглянуть за спину Коин и встретить молчаливое внимание Толи. С требованием долга его руки строго сложены за спиной, а постава остаётся нерушима. — Пока нам не удаётся отследить то, планирует ли Капитолий настолько масштабные военные выступления, — твёрдость в голосе женщины не дозволяет сомнение. — Но если оно будет направлено на дистрикт, оно сразу же будет замечено. Мы будем готовы, если Капитолий примет решение об уничтожении Двенадцатого. — Вы сможете ему помешать? — Мы планируем предотвратит все жертвы, которые сможем, — Алина опускает взгляд, не задерживая его на лице Коин. Ей вновь чудится запах дыма, поднимающегося над горящими обломками и руинами дистрикта-12. На миг девушка допускает проникновенность в обещании госпожи-президента. — Мы не допускаем, что можем позволить себе предотвратить намерение президента Сноу сбросить на землю дистрикта бомбы. Но мы спасём как можно больше людей, если подобная угроза будет направлена на Двенадцатый.

•

      Алина верит, ангары с оружием становятся наиболее оживлёнными площадками дистрикта-13. Каждый их квадрат заставлен шкафами и стойками, предназначенными для ракет, снарядов, ящиков с мелким вооружением, хранилищ особой некрупной техники. Каждую секцию отделяют проведённые под ногами военных яркие цветные линии, состоящие из букв и цифр номера. Какую их разрушительность Алина однажды видит в восьмом дистрикте, где солдаты Капитолия погружают неспокойные улицы в огонь, сеют немедленную смерть, погребая землю в телах? В любых руках оружие предстаёт одинаковым — несущим смертоносный жар и беспощадность летящих осколков. Удостаивают ли того, на кого оно направлено, правом спастись? Разрывающиеся, выжигающие снаряды не определяют, под чьи крыши они проносятся и чьи жизни забирают. Их направляют люди. Те же теперь спешат в проложенном сквозь ангары лабиринте коридоров: они проверяют пригодность, делают замеры, поддерживают дееспособное состояние и переносят новые партии изготавливаемых припасов.       Шаг процессии быстр, пока свет мелькает с переходом в следующее отделение, но Алина продолжительно засматривается на крупные зелёные головки, означенные единственным знакомым ей знаком радиоактивной опасности. Уже сотни лет она делает многие земли Панема непригодными для жизни, не позволяя дистриктам расширять свои границы. Задумываясь о застроенной и облагороженной площади Капитолия, Алина судит верно — учёные находят способ бороться с катастрофичным загрязнением земли, но правительство восьмое десятилетие не намеревается направлять технологии в те части страны, где это вмешательство не считают необходимым. Как долго дистрикт-13 способен вести войну с этим оружием? Алина не перестаёт спрашивать саму себя, достаточно ли этой силы, чтобы выстоять против мощи Капитолия, и не торопится услышать ответ. Ядовитое, исполненное потерями чувство обжигает внутренности и окружает сердце. Сколько жизней дистриктов могло бы быть сохранено, избери правительство Тринадцатого помочь раньше? Начало восстания обозначает себя гибелью солнечной перебитой девчонки, с чем дистрикт посылает снабжение и впервые направляет небольшие отряды солдат в дистрикты, в которых ведётся активное сопротивление.       Лёгкая куртка Толи переливается впереди с провожающим их ярким освещением. Внимание Алины вновь наталкивается на спину идущего впереди мужчины. Несмотря на опасение Тамары, полковнику Батар предоставляют задачу сопровождения подготавливаемых к миссиям победителей в отдел безопасности, где работает команда Давида. Толя не говорит о том, для чего засекреченные отделения требуют их присутствия, но не отпуская замечание Тамары о работе Костюка, Алина предполагает верно — им намереваются предоставить личное оружие. Она не перестаёт держать Линнею под руку, пока девушка торопливым шагом следует с ней рядом, зачастую оборачиваясь и следя за бегущими в узких коридорах военными. Перед ними идёт только Николай, не переставая искать каждую долю любознательности и хитрого лисьего очарования, с которыми он мог бы добиться от полковника хотя бы скудного слова. Ни одна доля того не оказывается пригодной и, видится, только заставляет Толю в недоумении надвинуть брови и неярко улыбнуться. В одночасье Алина перешагивает очередной порог, надеясь не задерживаться излишне и пресекая порыв развернуться, чтобы взглянуть на Александра в сопровождении Ивана. Они замыкают строй. Необходимое для задачи время выделяют из предназначенного прогулкам часа. — Только сейчас вы предоставляете эту помощь другим дистриктам, — с теплом руки Линнеи сердце не подчиняется тревоге, когда Алина едко пробует обратиться к направляющему их солдату. — Но немало лет нам приходилось выживать без вас. Мы первые понесли жертвы, когда дистрикт-11 начал беспорядки. — Мне сложно говорить о решениях, которые не принимались при мне, мисс Старков, — вежливость и размеренность речи вскармливает любопытство, заставляет потянуться вперёд, чтобы слышать лучше. Но Линнея не торопится, и Алина не хочет тянуть её, держась за предплечье. — Моя семья не служила управлению Тринадцатого или нашему первому президенту. Всё, — едва девушке удаётся присмотреться, она замечает, что улыбка мужчины становится выше, — гораздо сложнее. Нам едва удалось уцелеть во время первого большого восстания. Когда Капитолий не оставил на поверхности нашего дистрикта хотя бы ровно лежащего камня, мы не могли позволить себе ответно атаковать. Если бы правительство уцелело, это заставило бы их вновь сделать удар. Ничего бы не осталось после этой борьбы — ни победителей, ни побеждённых. Поэтому мы не используем заготовленное ядерное оружие, чтобы сопротивление не стёрло нас вместе со всем живым на земле. Мы не преследуем цель оставить на месте Капитолия безжизненную пустошь. — Местные жители не переставали кричать на экраны и звать простых пленных предателями, когда Мал и Зоя призывали к перемирию, чтобы это восстание не уничтожило нас вновь, — ворчание собирается в голосе, стоит Алине вновь взглянуть на солдата. — Но вам говорить об этом позволительно. Или это тоже «гораздо сложнее»? — беззлобный глумливый тон отравляет выражение, когда их небольшая процессия останавливается перед разъезжающимися металлическими дверями лифта. — Нет, вы правы, это несложно. И так вы уже решили для себя, — следуя за приглашающим жестом полковника, Алина одной из первых восходит в кабину.       Она способна определить, заключению мужчины предназначено отмахнуться от выделенного ей предрассудка. И отмечая добрую интонацию в голосе Толи, победительница боится определить, что он разделяет понимание несправедливых судьб дистриктов. Тринадцатый может позволить себе выживать ещё многие десятилетия. Но если президенту Сноу удастся задушить революцию сейчас, возможно, к тому времени, когда управлению дистрикта предоставится шанс вновь возродить сопротивление, на земле Панема не останется людей, которые могли бы его поддержать.

•

      Большой засекреченный и полностью изолированный отсек особой безопасности находится на полной глубине почти пятидесяти этажей, как и тюрьма, и Штаб генерального совета. Многие окружающие главный коридор помещения занимают столы с располагающимися на них компьютерами, оборудованием и особыми неизвестными победителям установками. Каждое кресло за ними предназначено представителю отдела, голову кого занимают наушники или специальный шлем. Полковник Батар дозволяет себе рассказывать, что дистрикт-13 смог воссоздать под землёй даже специальные террариумы, дарящие Тринадцатому возможность сохранять необходимую растительность, породы птиц и животных, разновидности организмов и жизни.       Процессия останавливается впервые у дверей, содержащих напечатанное красной краской обозначение «специальное вооружение». Обе стороны коридора охраняет третья пара охранников, встречающихся на пути. Пред тем, как прибывших победителей пропускают внутрь, у них берут отпечатки пальцев, аппараты сканируют сетчатку глаз и предоставляют анализ ДНК, чтобы направить группу к детекторам металла и устройств незримых для обыскивающих представителей охраны.       Под искусственным светом внутри открывающегося шлюза взорам предстают разложенные на столах пистолеты, винтовки, автоматы, гранатомёты, мины, бронированные автомобили и многие экземпляры непредставленной гостям техники. Потолки оснащены особыми рельсами с передвигающимися на них лампами, столь необходимыми конструкторам. Залы пустуют. Всех сотрудников распределяют для исполнения дальнейших задач, отчего Давид оказывается одним из немногих, кто до сих пор трудится в отсеке. Отведённые его работе столы располагаются последними в дальней части зала, где мужчина глубоко наклоняет спину и держит небольшую лупу над чёрным металлом, когда полковник Батар провожает вперёд подступающих участников грядущей миссии. Нечто непременно падает у изобретателя из рук и щедро гремит, когда Толя предупреждает Давида об их прибытии. — Конечно-конечно, — повторяет мужчина, откладывая личное дело и принимаясь поправлять очки на своём носу. — Я вас ждал, — взгляд Костюка не перестаёт задерживаться на каждом представителе процессии так, словно ему становится тяжело учитывать присутствие каждого из них. Он, отведено догадаться, не привыкает к присутствию сторонних лиц за своей работой. — Вот здесь, — рука Давида подрагивает, когда пальцем он указывает в сторону соседнего представленного стола с возложенным на него оружием. — Идите за мной.       Алина пропускает Александра вперёд, когда направляется вдоль ряда, ведя ладонью у края предоставленного снаряжения. Она останавливается первой, непроизвольно кладя руку на пару пустых набедренных колчанов. Искусственный материал их ремней не будет проскальзывать в ладони. Алина не убирает пальцы, когда находит под ними небольшой золотой элемент солнца. Вероятно, те же полные изогнутые лучи нанесены на её броню, которую подготовят специально для миссии. Пройдёт меньше двух суток, и Алина вновь встанет на горячую землю дистрикта-8 — впервые после Тура победителей, когда мир в последний раз видит его население неистерзанным борьбой. Не прислушиваясь к ведущемуся разговору, девушка находит под ладонью один из крупных колчанов, предназначенных для спины, и мгновенно подхватывает одну из лежащих в следующем ряду стрел с совершенным острым сверкающим наконечником, упругим древком из синтетического материала и искусным стальным оперением, которым Алина легко могла бы порезать себе подушечки пальцев. Оружие здесь или в Капитолии, сколько для него предназначается отличий? Поднятый с Арены и изготовленный в Капитолии лук всегда кажется победительнице холодным, предназначенным только для холодной расправы и цели без сердца забрать жизнь. Но это оружие никогда не было создано для неё Малом, чтобы безнравственно губить. Оно кормит их многие годы, помогает им выжить и быстро с сытым брюхом перебирать ногами, когда на Арену 74-тых Игр выпускают переродков.       Спеша испробовать щедрое обилие изготовленных стрел, Алина убирает руку, отделяя те, что отличаются небольшими цветными ободками древка, оканчивающегося над оперением. Серые, жёлтые и красные… Наконечники последних образцов выглядят более тяжёлыми, а их древка чуть толще, иное отличие определить не удаётся. Девушка оставляет их быстро, её внимание не отступает от чёрной формы лежащего рядом лука. Она забывает спросить о дозволении взять оружие, когда идеально сбалансированные половины замирают на раскрытых ладонях. Он не тяжёл и не лёгок. Его тетива не порвётся и не соскочит. Алина намеревается натянуть её, когда немедленно опускает лук на стол, стоит Давиду встать перед ней, занять противоположную сторону. Он выдыхает глубоко, опуская взгляд к представленным предметам, заставляя девушку вобрать чувство вины. — Он твой, — утверждает мужчина, неровным жестом обводя лук. — Если ты захочешь, в будущем мы можем снарядить его оптикой — прицелами. Женя сказала, — голос Костюка замирает, пока он смотрит в разные стороны и спохватывается мгновенно, чтобы вновь подойти к колчанам. Алине не сразу удаётся угадать, что смотрит Давид именно на небольшие солнца. — Было бы удачным решением добавить этот знак на твоё оружие. Мисс Кардью её поддержала. — Они прекрасны, — объявляет девушка, всё ещё держа одну из ладоней рядом со своим новым луком. — Спасибо, Давид, — кивая в ответ, мужчина отворачивается непродолжительно. Не удаётся разобрать, он не перестаёт нечто бормотать одними губами. Внимание тому не уделяют. — Ты переживаешь? — Обычно здесь не появляются те, кто.., — Костюк заикается в слове, — …давно знает меня, — он напоминает неизбежно, Жене не позволяют приходить в данный отдел. Это не разрешается, отчего Давид не привыкает видеть знакомые ему лица. Он редко различает их, не выделяет детали. Но Алина обещает, они непременно передадут Жене слово о том, что её мужчина тоскует по её присутствию. Подрагивающие пальцы его ладони обводят собрание изготовленного снаряжения. — Оно должно помогать вам, — рука Костюка направляется в сторону, немедленно ведя девушку за собой, чтобы указать на чистый блеск стали. Она присматривается, мгновенно увлекаясь грациозной резьбой острых зубцов трезубца. Это оружие одной победительнице принадлежит и прикоснуться к нему Алина не смеет. Густая отравленная чужим ядом тоска наполняет её грудь. — Я сделал его для Зои. Возможно, она спустится сюда, когда воссоединится с нами. — Ей понравится, — уверенно обещает Алина. Сама земля здесь глубоко в себе укрывает эти хранилища, пока разрешения не выдадут тем, кому необходимо взять предназначенные Тринадцатому разработки. Вынуждая вскинуть голову, вопрошающий тон Николая эхом проносится под стенами закрытого зала, перебивает. — Она бы определённо хотела бы подвесить парочку голов с таким, — не отводя убеждению сомнение, заявляет Ланцов, со склонённой набок головой рассматривая оружие, которое подарило Зое победу и после никогда не покидало руки Назяленской.       Николай уступает Алине знание и личное сомнение, скрытые под плотной обманывающей людей маской. Он спрашивает себя, жива ли она? Увидят ли они её вновь? Присутствие Мала и Зои становятся эхом — неуловимым недосягаемым и неосязаемым. Оно всегда посещает их, напоминает о себе. — А почему не изготовили меч?       Алина позволяет себе рассмотреть то, что находят для себя руки остальных победителей. Металлический звон не потрясает ангар, когда Линнея одним лёгким движением ставит на пол высокое копьё. От его стали веером распадаются блики, отражая свет в каждую из сторон и ложась Алине под ноги. Оно выглядит лёгким в руке старшей девушки, предстаёт отлитым специально для её ладони, как и каждый изготовленный предмет. Мерцание металла блеском ложится на глаза победительницы, похожее на перо остриё возвышается над её головой. Игры награждают её желаемым публикой великолепием, и они же его забирают. Всего на миг кажется, волосы Линнеи теряют прежнюю яркость, а цвет всё ещё украден с её лица, так что только усталость распускает неприглядность краски под глазами девушки. Восхищение и признание личного оружия не являются в ней вновь, отчего Линнея смотрит на копьё со всполохом страха в глазах. Оно ранит Александра, когда она в последний раз держит в руках сталь.       Но отступая на шаг, Алина признаёт величину мощи, возложенной на ладони Николая. На его предплечьях лежит тяжёлый автомат, оснащённый парой прицелов и длинным дулом. Использует ли он пули или разряды энергии, девушка не знает. С подобным приложенным к груди оружием наглец смеет спрашивать о мече. — Правительство не заказывало его разработку, — коротко оглашает Толя, держа руки на обводящих его грудь ремнях. — То есть они попросили об изготовлении копья и трезубца, но меч не сочли необходимым? А вы рассматриваете жалобы? — рассудительно сводя брови и выступая перед полковником, Николай дозволяет себе широту притязания. Избегая неприветливую строгость солдатского взгляда, Алина вновь подходит к своему луку, желая стать компанией для потерянного Давида. — Я хотел бы осудить дискриминацию. Кажется, демократия мне это позволяет. — Рассматриваем. Но не от Вас, господин Ланцов. Командование сочло важным обучить Вас стрелять, — пальцы Толи постукивают по задней части винтовки, — и предоставить вам в руки нечто более дорогое и эффективное, чем может быть зрелищный кусок металла. Такие жесты уважают здесь. От Вас в равной мере требуется немногое. Уважение, — отделяет военный, провожая под своим надзором каждое движение непристыжённого профессионала. — Пока от Вас не ожидают заученные звания. Но если это восстание будет продолжительно, Вы станете солдатом. — Ты едешь с нами? — зовя Николая, любопытствует Алина вновь, ожидая, что присутствующему представителю военного строя выделен более значительный доступ к информации, нежели мог бы быть предоставлен Хеймитчу. Ментор допускает идею того, что Ланцову позволят ехать с ней, но до сих пор девушка не получает подтверждение. — Разумеется, — разводят рукой, Николай неумолимо ожидает, что Алина рассмеётся, когда он кланяется неглубоко, всё ещё держа автомат у своей груди. Жест того заставляет брови Толи подёрнуться и опуститься, когда полковник не выражает расположение к тому, с какими мерами победитель обращается с подготовленным для него оружием. — Кому-то необходимо тебя защищать. Полковник Батар настоятельно рекомендовала мне как можно скорее научиться управляться с этой вещицей. И я до сих пор не имел возможности продемонстрировать ей то, что я быстро и чрезвычайно усердно учусь. А она тяжелее, чем кажется, — замечает парень, крепче держа оружие в руках. — Когда я должна использовать его? — голос Линнеи вбирает силу, когда она предстаёт пред полковником, всё ещё держа копьё у одной из своих сторон. — Мне не поручали отбыть с вами. — Вам не поручат. Не сейчас. Его изготовили на случай, если вы будете участвовать в одних миссиях со своим братом. — Миссии предназначаются для солдат, — слова тверды на устах Ланцовой. Порывистая интонация наполняет воздух их горечью. — Я не изъявляла желание быть солдатом. Кто-то другой может умереть за эту революцию, я не оставлю своего сына сиротой. — Тогда оно не пригодится Вам, мисс Ланцова, — спокойно отвечает Толя. Алина выдыхает глубоко, подпуская к себе напитывающие пространство отчаяние и стойкость. Линнея ожидает, от неё потребуют сопровождать победителей в грядущих отбытиях. И она более не способна желать эту борьбу. Алина тоже не желает. Но она принимает цену будущего мира — ту, которую придётся заплатить. — Вы найдёте себе другое занятие в этом обществе.       Линнея покачивает копьё поперёк своих раскрытых ладоней, когда победительница Двенадцатого обходит её фигуру, надеясь не угодить под остриё наконечника. Подхватывая в руку приятную тяжесть лука, она намеревается взглянуть на то, что в отделе специального вооружения предназначается Александру. Давид уже стоит перед юношей, когда Алина сдавленно выругивается, обнаруживая, что спина Ивана не позволяет ей в полной мере взглянуть на победителя. Она видит только его свободную руку, прокручивающую в ладони лёгкую рукоять парного топора с небольшим крюком на обухе. — Нравятся? — неуверенно спрашивает Давид. Избранное Алиной положение не позволяет ей слышать, какой ответ Александр ему отдаёт. — Я балансировал их специально под твою руку. Не скользит в этом положении, но позволяет вращать. С тебя снимут это, — мужчина неумело отводит половину своей груди, — и ты мог бы испробовать их. — Мисс Старков, пожалуйста, стойте на достаточном расстоянии, — опоённая интересом Алина не замечает то, что Иван разворачивается на своём месте, держа руку на здоровом плече Александра, стоит на его губах прозвучать признательной благодарности. Велящий тон грубит, жирно указывая на то, что сопровождающий солдат не находит любви для желания девушки встать рядом с Александром и обращается к ней точно задира в приюте. — Это приказ. Вас касается в равной мере, господин Ланцов, — награждая парня отрывистым взглядом, Иван вновь занимает бок приставленного к нему юноши. Алина выглядывает за его фигуру вольно, надеется узнать, желает ли победитель Седьмого военному возразить. — Я хочу предотвратить шанс того, что этот топор может полететь в Вас. Немалая часть наших миссий будет скомпрометирована. — Он не агрессивен, — буркает девушка, отступая в сторону и идя вокруг стола, чтобы занять его противоположную сторону. Александр не пресекает изъявленное Иваном требование, не позволяя усомниться в том, как много он способен сочти необходимым в работе над своим состоянием. — Вы этого не знаете. Врачи не дают гарантий. — Мне выдадут его для миссии? — слышится, юноша спрашивает своего сопровождающего, легко подбрасывая топор в единственной ладони. Ему известен ответ. И теперь он желает, чтобы Иван его озвучил. — Нет, вы будете находиться под защитой меня и ещё одного солдата, — Алина затаивает улыбку, замечая, как Николай под пристальностью взора подвергает сомнению разделённый пред ними разговор. — Нам предоставили чёткий приказ не выдавать вам оружие. Если съёмочной команде удастся заполучить материал, как только мы высадимся, вероятно, вас не попросят посетить больницу, в которой сейчас располагается оставшееся население Восьмого. — Возьми, — Давид едва не оступается, когда девушка разворачивается резко, не замечая, что протягивает ей несколько простых стрел. Указывая пальцем, он стремится выделить те, которые остаются лежать на столе. — Зажигательные и подрывные с разноцветными древками. Внутри дистрикта их применить не удастся, но ты можешь попробовать эти на тестовом полигоне, — Давид беспорядочно отводит руку, точно убеждает себя вновь, что отданные стрелы лежат в ладони победительницы. — Мне говорили, что муляжа будет достаточно. Но ты отправляешься в Восьмой. Я решил создать что-то, что могло бы, — сдавленно отделяет мужчина. Кажется, в то же мгновение он легко мог бы говорить сам с собой. — Защитить тебя. Помочь тебе защитить остальных.       Толя немедленно указывает Алине на небольшой шлюз двойных дверей, располагающихся в боковой стене. Там ей предназначается возложить стрелу на лук, как того потребует и работа перед камерами в дистрикте-8. Почему победительница желает отправить туда? Почему ожидает, что уже по прошествии дня она будет идти по земле Восьмого, чтобы встретиться с его людьми? Управление назовёт это необходимостью — долгом за то, что Алина просит у Тринадцатого. Но она помнит пронизывающий жар огня, неистовствующего вместе с населением Восьмого. Одной принесённой лучами солнца искры оказывается достаточно, чтобы разгорелось пламя. Президент Сноу надеется его предупредить, ограничивает и намеревается держать под контролем точно саму надежду. Правительство Панема никогда не позволяет отпить от неё излишне. Но дистрикт-8 подступает к грани уничтожения, они начинают эту вражду с ней — с девочкой, проливающей свет на угнетающий порядок Голодных игр. Его жители нуждаются в ней: в её вдохновении, в её жизни, в её правде. Они должны знать, что она всё ещё борется: за себя, за их детей, за Мала, за человеческое существование, принадлежащее всем дистриктам Панема. Они никогда не оставляют ей возможность бежать — оставить страну гореть в агонии революции. Алина не позволяет перекроить то, что им в проходящий год удаётся пережить. Она не способна изменить и то, кем становится для граждан утопающих в волнениях дистриктов. Предупреждение Толи напитывает поэтичная правда, их имена уже никогда не станут подвластны людям и годам.

pov Александр

      Стук приборов о подносы и небольшие миски в наступлении времени ужина становится монотонен. Александру обещают, если его лечение начнёт проходить успешно в грядущую неделю, его поселят в роскошное отделение на верхнем этаже, где в комнатах есть открывающееся окно. Но обещания не бывают крепки: они скользки, витиеваты и переменчивы. Юноша слышит многие. И он редко позволяет им себя купить. Упорядоченность жизни в дистрикте-13 не привычна тем, кто взращён Капитолием, но Александр находит её привлекательной, простой — понятной среди того, что обманывает его мысли и идеи. Он уважает существование Тринадцатого, признаёт его неизбежной частью целого, чем становится правление Капитолия над целом Панемом. Юноша не признаёт совершенство, которое навязывает власть, и сам президент Сноу не верит в его существование. То, что случается с дистриктом-13, никогда не становится победой правительства. И то, что теперь — спустя семьдесят пять лет, стороне первого восстания удаётся заполучить новый символ сопротивления, никогда не будет забыто Панемом. Речи и споры, людские высказывания будут жить на устах Капитолия и дистриктов. Они не забудут её важность и значимость. Напитывающий слова президента Сноу яд предназначается ей, потому что ему уже никогда не удастся заставить Панем забыть о том, кем являются победители Двенадцатого.       Александру редко нравится пресный вкус местной еды. Она никогда не позволяет ему наесться, извечно заканчиваясь с ложкой, который было бы достаточно, чтобы ощутить сытость. Капитолий показывает ему яркость вкусов и быстро очаровывает, заставляет привыкнуть к неограниченности пищи. Многие недели Александр позволяет себе есть столько, сколько способен желать. В летней резиденции Крейн находят особое удовольствие в виде того, что юноша редко отказывает себе во второй порции десерта. Но равнодушие к пресной пище ни в чём не похоже на отвращение, с которым Сенека или Улла давятся едой на своих ложках. Зачастую они голодны, Александр никогда не перестаёт это замечать. Холодные руки Урсулы нередко дрожат, Сенека становится более рассеян, а звучание их животов чрезвычайно легко услышать за столом. Ни один из них не принимает предлагаемые Багрой остатки или небольшие порции того, что кажется капитолийцами наиболее съедобным. Александр уважает память, с рукой родительницы он никогда не испытывал недостаток пищи, он всегда был накормлен, если его мать не хотела преподать ему урок.       Урсула тянется к ней, юноша не позволяет себе ошибаться в мановениях, каждое из которых предназначается Багре. Девушка ищет место рядом с ней и многие из своих слов отдаёт матери, ожидая, что их разговор впервые расскажет ей больше, позволит узнать, кем является женщина перед ней. Урсулу не учат принимать отказы, и никакой из её жестов не становится их общим откровением. Иногда Александр оказывается позабавлен всполохом каприза, распускающегося на лице сестры. Равнодушие или безразличие не являются злом Багры, но ледяные шипы неприступности для каждого оказываются остры. Улла не является той, кто вскармливает личные ожидания, — женщина не могла бы оправдать ни одно из них. Но она заполучает долю сердечной радости, пока они сидят за одним столом, где девушка чаще предпочитает говорить о своей жизни в Капитолии, нежели подносить ко рту очередную ложку безвкусного пюре. Слышать то не приходится никогда, и несмотря на то, что Багра не знает взращивающий её дочь город уже второе десятилетие, она не отказывает Урсуле во всём, что девушка могла бы сказать о своей учёбе, об имеющих её дружбу капитолийцах, о работе в деле семьи, об учёбе в детские годы, о предлагавшем ей брак мужчине, любимых развлечениях, репутации и заполученном успехе. Александр не судит об избалованности. Улла никогда не заботится о цене желаемых вещей, и она добивается их сама, не ища внимания отца к своим интересам.       Столы вокруг пустуют, когда они приходят к завтраку, обеду и ужину. Никто не желает отдавать личное время обществу преступников Капитолия, чьи действия осуждены правительством Тринадцатого. Местное население уважает то, что приносит пользу жизни дистрикта, отчего жители не способны в полной мере позволить себе сосуществовать с тем, какую роскошь помилования предоставляют бывшим союзникам президента Сноу. Александр не скучает во времени, отведённому посещению столовой. Сенека спрашивает о его сне, настроении и самочувствии, о предпринятых врачами действиях — о множестве заурядных вещей, о которых юноша не привыкает говорить. Он не знает, презирает ли его мать эти знаки внимания, считает ли излишне мягкими для сердца. И вероятно, Сенека не мог бы быть слеп к тому, как Александр всегда стремится взглянуть на свою родительницу, беря вновь от его заботы, словно он мог бы опасаться взять больше, чем она когда-либо ему дозволяла. Но Багра оказывается равнодушна к обильному образу хлопот, окружающих её сына. Не от того ли, что широкая доля внимания отдана ей самой?       Пережитое ранение не позволяет назначить Багре тяжёлую работу в Тринадцатом, из-за чего ей зачастую приходится сопровождать дела тех, кто предан движению революции. Александр видит её смеющейся над рассказом Хеймитча и участливой в работе, порученной Сенеке. Юноша рассуждает, она наконец может быть свободна: наделена правом знать больше, нежели есть заключение в дистрикте с возложенной на неё ношей ребёнка. И садясь за один стол со своей семьёй, Александр предпочитает видеть то, что Багра находит заинтересованность в ином, нежели есть их прошлая жизнь в дистрикте. Десятилетия отступают, и он не мог бы усомниться в том, что её заинтересованность, способность быть впечатлённой всё ещё предназначаются Сенеке.       Стены столовой наполнены обилием голосов, но Александр им не внимает, держа в ладони небольшую порцию фруктов. Небольшое общество победителей вновь занимает соседний стол, отчего рядом не стихает голос Хеймитча и чужой смех. Их собрание заставляет взглянуть на себя вновь. Люда сидит рядом, её присутствие тихо, но изредка Александр замечает, как она улыбается, являя до того незнакомое спокойствие, которое никогда не предназначалось их дому в Седьмом. Представители дистрикта-1 неизменно особенно громки в своём присутствии, отчего юноша вновь засматривается на то, как Линнея играет со своим сыном. Кьеран прячется под стол, и Линнее приходится сделать вид, что она его не видит. Скромное общество победителей заходится шумным удивлением, стоит мальчику показаться вновь. Убеждение в необратимости проведённой на нём операции до сих пор не позволяет Александру подсчитать, с какой силой он когда-то желает иметь семью, и как часто мечтает о ней.       Рука Капитолия вновь заставляет его взглянуть на того, кого юноша считает родным человеком. Николай может быть убедителен в том, что они близки. Он может играть для него эту роль, что нравится так сильно. Но он не может позволить себе быть откровенным. Иное сделает его уязвимым. Тошнота становится горяча, когда дорогая взгляду улыбка предстаёт пред Александром лживой. На своём теле не остаётся того, к чему он не позволял Николаю прикоснуться, знание о чём подобно отраве заливают в глотку, заставляя проглотить и обращая его близость грязью и пережитой с представителями Капитолия агонией. Представление о нём обманчиво. Иногда, когда Александру становится спокойно, он вспоминает откровение их последнего разговора, заключённого в огни ночного Капитолия перед началом Третьей квартальной бойни. Память о нём с трудом ощущается осязаемой.       Яркий полный заливистый звук вновь отвлекает Александра, указывает взглянуть на то, как Алина отстраняется к спинке своего стула, глубоко запрокидывая голову с играющим на её губах смехом. Что смешит её? Что становится масляной радостью в окружении мерзавцев-профи? Она неизбежно напоминает о редких днях, проведённых победителями в Капитолии перед началом Третьей квартальной бойни. И Алина Старкова улыбается во многие из них. Александр помнит, он смеялся вместе с ней. И сейчас юноша редко способен возобладать над желанием знать, о чём ей нравится говорить с этими победителями. Исключить её присутствие не удаётся, как и в полной мере вспомнить годы, в которые Алины не было с ними. Чуждая, вложенная в его голову незнакомым голосом мысль подсказывает Александру — одна ведёт их всех к гибели. Девушка уравновесит его труд, уничтожив всё, что ему удаётся воссоздать. Убеждение скользко, в каждый приближающийся к Третьей квартальной бойне месяц его борьба посвящена ей тоже.       Александра вновь пытаются убедить в её губительной природе, так что рука победителя скатывается под стол, ложится на бедро, где закреплён ремешок с препаратами. Он убеждает себя в их наличии и после возвращается к пустующим тарелкам, не спеша звать Ивана в завершении ужина. Неумолимо он замечает то, как расправляя плечи за столом, Улла со своего стула рассматривает Линнею, стоит речи девушки стать громче, перебить остальные, привлечь.       Они привыкают к тому, как Хеймитч занимает для себя место за их столом, не пренебрегая выделенным временем. В те годы, в которые он всё ещё не обрезает провода телефонной трубки в Деревне победителей и впервые встречает Александра в Капитолии, Хеймитч знает не только Багру. Все года, проведённые Сенекой за пультом распорядителей, они работают в одном Штабе Голодных игр. Иное убеждение глупо, они долгое время знают друг друга. Их сосуществование переполнено чувством гордости, оно не оставляет ничего от скупого примирения.       Свободное плечо Александра дёргается назад в предчувствии того, что некто собирается положить руку на его спину. Он не ошибается, обнаруживая за собой подпрыгивающего перед своей сестрой мальчишку с веснушчатой кожей и растрепавшимися по лбу волосами. Он мгновенно надувает краснеющие щёки, а сытое лицо ребёнка блестит. — Чего ты так резко разворачиваешься, ты меня напугал! — ворчит Миша подобно своей заступнице. Его лицо хмурится вредно с тем, как он протягивает Александру небольшой металлический стаканчик, наполненный сладкой ореховой пастой, — в точности подобный тому, что стоит на многих столах за идущим ужином. — Возьми-возьми, — звонко настаивает Нина, протягивая второй стаканчик, отчего оба с трудом умещаются на единственной ладони юноши. Сидящий напротив Хеймитч, слышится, первым замечает щедрость жеста, подсказывая взглянуть, а Урсула разворачивается на соседнем стуле, отчего Миша стремится наградить её по-детски злобным взглядом, указать на то, что госпоже Крейн угощение не предлагается. — Алина сказала, что ты любишь сладкое. Оно нам не нравится. На кухнях только переводят орехи. — Спасибо, — благодарит Александр, составляя чашечки рядом со своим подносом. Дети упорно не видят, как люди оборачиваются за соседними рядами, смотря косо. Порции здесь никогда не рассчитаны на то, чтобы люди передавали еду или делили её между друг другом. — О-о-о, — растягивая звук, Миша стремится навалиться на спину Александра, выглядывает из-за его бока, кладя лицо между юношей и рукой Урсулы. Склоняя голову набок подобно вздыбленному котёнку, он не перестаёт рассматривать Сенеку, вынуждая мужчину оставить свою еду и выразить ему внимание. — А вот вас каждый год показывают по телевизору. И на площади тоже! Вы и Нину собирались забрать, — поджимая губы, притопывает мальчик, заставляет Хеймитча хохотнуть над удерживаемой чашкой. — Я никого не забираю. Обещаю.       Отпуская детей и кивая хватающей руку ребёнка Нине, Александр разворачивается, вновь беря ложку и не спеша взглянуть на тех, с кем делит один стол. Он не ошибается, когда расправляя плечи и слегка отводя голову, замечает, что Алина смотрит на него. Она не боится, что это увидят другие; не спешит отвернуться, когда привлекает интерес сидящей напротив Жени; не смущается и глаза не отводит, когда Линнея и Николай замечают, кого победительница награждает своим вниманием. Разгадка проста, дети приносят угощение её столу, и всё от него Алина просит отдать Александру, неуступчиво зная, что он от них не откажется. «Это подкуп, мисс Старков?», — мысленно вопрошает юноша, берясь за один из стаканчиков.       Лёгкая приятная согревающая дрожь бежит по его плечам в чувстве того, что взгляд Алины всё ещё окружает его, не оставляет, когда с приятной сладостью паста начинает таять во рту. Александр желает ответить ей: смотреть дольше и продолжать разговор, не испытывая уязвлённость спровоцированным приступом. Победитель учится проживать его, надеется отстраниться от нарастающего шума в мыслях, и прикрывает глаза, когда в каждой части столовых залов загораются вывешенные на колонны экраны. Горящие белые изображения являют герб Капитолия, а звучащий сквозь динамики гимн вынуждает людей развернуться к государственному вещанию первой важности. Управление Тринадцатого не позволяет своему населению жить в неведенье того, какие действия предпринимает власть Сноу. Багра и Хеймитч, повторяя жест друг друга, отмахиваются от одной из многих трансляций, когда Сенека разворачивает свой стул, чтобы лучше видеть экран. Он расстёгивает воротник своей серой рубашки, словно ему немедленно становится душно. Алина в другой части ряда приподнимается на своём месте, будто может искать одно из многих интервью, успокоить себя образом живого Мальена точно куском мяса, которым Капитолий решит побаловать своих врагов, бросив его вперёд из-под сильной руки. Чужим голосом Александр уговаривает себя вновь. Так Алина поступит с ними — добьётся возвращения Мальена и позволит остальные умереть в солнечном огне, стать пеплом жертв, поднимаемых с земли ветром революции. Гоня от себя силой вложенную идею, юноша жмурится крепко, потирает ладонью лоб, отвлекая себя следующей ложкой приторной ореховой массы. Но мелодия не завершается с голосом ведущего — Цезаря Фликермена, а разговоры замолкают в столовых залах дистрикта, отчего только речь Уллы ясно звучит для Александра. — Мы великолепно выглядели в тот вечер.

«Мятежники для них неподходящее слово. Это бессмысленные акты неповиновения. Я не собираюсь их оправдывать. Иначе мы нарушим моё главное правило — никому не показывай своих ран».

Президент Сноу.

      Холод пробегает по губам, когда Александр выдыхает глубоко, поднимая голову к вещанию. Президент Сноу предстаёт на экране, совершенство и безукоризненность его образа несёт в себе силу и мощь, лежащую в руках Капитолия. Он не остановится пред целью задушить эти восстания. Александру оказывается знаком образ голубого костюма, наделённого строгими линиями и откинутым набок воротником. Его грудь отмечена платиновым гербом Панема, а ткань напитана плотным густым и отравляющим запахом роз. Юноша всё ещё слышит его вокруг себя, не ошибаясь в том, когда делают эту запись. Она крадёт красный оттенок дерева, на котором лежат руки президента Сноу. Круглый стол расходится в обе стороны от него: первые генералы Капитолия, советники и представители порядка восседают за ним. В тот час в зал ещё не приносят роскошные блюда и бокалы, отчего пред первыми членами правительства стоят только вазы с цветами. Александр точно подхватывает слово, с которым начнётся речь, потому что однажды он уже её слышит. Он тоже присутствует на том собрании: трансляция запечатлевает сидящих за правой половиной стола Ксавьера, Алисию и Сенеку. Урсуле и Александру предоставляется место за ними. Он помнит звенящее, заполняющее зал молчание, с которым операторы начинают запись. Преданность во внимании окружающих представителей Капитолия в тот час особенно душна.       Президент Сноу сажает его туда специально. Он желает показать, заставить увидеть, чьим союзником Александр является. Как бы глубока ни была ночь в тот день, ни пред одним из приглашённых гостей и ни пред одним из унижений юноша не позволяет усомниться в своей верности и принадлежности выделенному ему месту. Избери телевизионщики отвести камеру, показать образ Александра Панему, заметили бы его? Население Тринадцатого не подхватывает волнение, но многие из жителей стремятся сосредоточить взгляды на члене семьи Крейн, кто теперь сидит среди них. Победитель в тот вечер носит чёрный цвет своей семьи. С помощью него вершат сомнения, заставляют спорить о правильности положения, отведённого Александру. Ему не предназначается то, что дозволено только тем, кого рождает Капитолий. Но возможно, члены правительства ошибаются, допускают просчёт, неумолимо зря, что семья Крейн предоставляет ему иное положение — в обществе первых союзников власти и своей семьи, поруч с отцом и сестрой. Но Александр не является первым интересом Капитолия. Он желает заполучить и надломить только одну упрямую девочку, и каждый час проходящей ночи посвящается ей: её борьбе и нраву, приводящему Панем к следующим Тёмным временам. С этим вступлением, со владением Мальеном, с нескончаемыми интервью и отравляющей природой пропаганды, с тем, что президент Сноу намеревается проделать в дистрикте-12, — он не отступит, пока не заполучит Алину Старкову из-под земли тринадцатого дистрикта. Живая или мёртвая — она начинает эти восстания, и её судьбе предназначается их закончить. Не пожелай девушка своё укрытие покинуть, ей позволят здесь сгнить.       Но Александр допускает идею — шанс того, что он правильно понимает необходимость заранее подготовленного обращения. Капитолий всё ещё испытывает проблемы с электричеством. В дистриктах, где всё ещё не заходит солнце, людей часом ранее миротворцы начинают сгонять к площадям. Шум заставляет Александра встряхнуть головой, когда Алина встаёт пред заявлением первой государственной важности. Догадывается ли она, почему президент Сноу избирает говорить с ней лично? Понимает ли, чем является это вступление? Мелодия гимна завершается. И слышится, вид старика обрекает кого-то фыркнуть и окликнуть его с незнакомым ругательством. Он пред населением Тринадцатого не перестаёт выглядеть злым и беспощадным, нести разрушение, от которого укрыться позволяют только под землёй. Президент располагается в одном из роскошных залов капитолийского дворца, где ажурные лампы на стенах горят ярко. Скоро на богатых блюдах удастся различить обилие еды, явленное в целых запечённых тушках животных, красочных спелых фруктах, обилии морских раковин и сырных тарелках. Явленная на изысканной ткани позолота блестит. Президент Сноу не намеревается выдать то, что даже Капитолий в эти недели испытывает серьёзные перебои с поставками пищи, а его люди болеют беспокойством о своём благополучии жизни.       Протягивая руку назад, Алина выходит ближе к экрану, привычным и естественным жестом подзывая Николая за собой. В непродолжительном вступлении её взгляд бежит по обеим дугам гостей. Единственный раз он перемещается на Хеймитча, когда мужчина покидает стол, чтобы встать рядом со своей победительницей. — Граждане, — обращается к ним президент Сноу. Его голос в этот час перебивает каждую площадь страны и вещает над дистриктами. — Сегодня я обращаюсь ко всему Панему — единому, сильному и омрачённому. Когда с восхождением власти Капитолия нам удалось преодолеть Тёмные времена, в нашем Панеме наступил небывалый мир — хороший и процветающий. Мир, стоящий на поддержке созданных законов и уважении к провозглашённому порядку. Но в последнее время…       Звучание ровной диктующей речи не стихает, разносится по залу. Она не переменяется, но Александр помнит, как холодные источающие смерть глаза президента Сноу наполняются ненавистью и змеиным гневом, предназначенным отступникам и мятежникам. Его обращение леденящими порывами завладевает собранием людей, заставляя его замереть. Но его создают для единственной строптивой неуступчивой девчонки. Её необходимо уничтожить. Того, кого невозможно уничтожить, требуется сломать. Так президент Сноу говорит за поздней прогулкой в накрытом куполом саду, когда Александр удостаивается личным разговором. Опуская локти на стол, он массирует виски с ясностью чужого голоса, стараясь отстраниться от него, не слушать. Но мысль гнетущая, правда принадлежит Капитолию. Только он бывает честен. Истину эту хочется прогнать, выжечь из-под своей кожи. — Сэр, я должен отвести вас обратно в палату, — возвращаясь ко столу с началом вещания, объявляет Иван. — Дай мне ещё несколько минут, — просит Александр, не отвечая тому, что Багра следит за каждым действием его. Он напоминает себе, почему не желает уходить, и не спешит вставать. Одну девушку от отравляющей и губящей трансляции всё ещё можно уберечь. Юноша повторяет идею, пока его пальцы подрагивают, стоит подхватить из кармана шприц и перевернуть его над бедром, глубоко выжимая поршень. — Вы могли слышать о вспышках бесцельного варварства и насилия, порождённых действиями радикалов, пытавшихся угрожать Капитолию превзойти правила оглашённой квартальной бойни и самих Голодных игр. Их первая попытка уязвить дающую нам жизнь систему потерпела крах. Эти люди встали на путь разрушения — уничтожения наших с вами жизней, — повторяет президент Сноу, перебивая туманящиеся выражения, принадлежащие его врачам и не оставляющие голову. Постукивая ногой по полу, Александр повторяет единственное велящее слово «работай», когда действие лекарства не приходит так скоро, как он способен нуждаться. Шум затихает неспешно, а горло и язык царапает сухость. — И причина всего находится в одном только непонимании того, как до сих пор мы выживаем и процветаем. Каждый дистрикт снабжает Капитолий, как сосуды снабжают сердце. Взамен Капитолий гарантирует порядок и безопасность. Отказываясь от работы и нарушая поставленные планы, вы подвергаете всю систему преступлениям и ударам радикалов. Им нечего вам предложить, кроме бесцельного разрушения. Оно не оставит после себя ничего, кроме безжизненного пепла, на котором не вырастет ничто новое. Капитолий это бьющееся сердце Панема. Никто не сможет выжить без сердца.       По рядам людей прокатываются поражённые вздохи, некоторые жители Тринадцатого встают, когда кадры обращения сменяются трансляцией выведенных на ступени Домов правосудия людей — поставленных на колени преступников, замеченных в совершённых против власти Капитолия зверствах. Заполненные и ограждённые строем солдат площади дистриктов смотрят на то, как миротворцы не перестают выводить нарушителей из толпы для немедленной казни.

«Весь род победителей должен быть уничтожен. Из-за неё — Алины, они думают, что они все неуязвимы». Президент Сноу.

— Это же.., — болезненный стон Линнеи звучит высоко и пронзительно, когда она накрывает ладонями лицо. Следуя за записью речи, телевиденье запечатлевает укрытые дождём улицы дистрикта-1.       Его победителей подобно убойному скоту сгоняют к первым рядам растущей толпы. Александр впервые зрит грязь, укрывающую аллеи и проходные Первого. Николай поднимает беспокоящегося Кьерана на руки и немедленно обнимает Линнею за плечи, направляя её между поднимающимися людьми и предлагая уйти. Люда неизменно направляет за ними, не желая быть свидетельницей зверств, творимых с тем, что остаётся от общества победителей и триумфаторов Седьмого.       Так надлежит поступить. Так следует спастись, когда вещание требует того, чтобы единственная победительница дистрикта-12 о него разбилась. Вдыхая глубоко, Александр вновь дёргает закреплённой позади него рукой, не заполучая необходимую полноту движения. Ремни и плотный материал корсета ограничивают его вдох, но намерение юноши оказывается чисто: лишено шума и навязываемых утверждений. Стул скрежещет по полу, когда Александр поднимается из-за стола, вынуждая Уллу поморщиться с пренебрежением к резким манерам. Увидеть легко, Сенека намеревается его позвать, мера чего остаётся неизречённой, когда Александр направляется вдоль ряда. — Все изображения, принадлежащие Алине Старковой, отныне запрещены. Обладание ими приравнивается к измене.       Протест окружающих жителей становится громче, плотнее, роится вокруг девушки, вынуждая её загнанно оборачиваться. Хеймитч поддерживает её за спину, похлопывает по плечам, ободряя. Вещание для них не завершится с изданным сегодня указом, звучащим для всего Панема. Ему предназначается уничтожить всё, чем является сопротивление двенадцатого дистрикта. Он находит рождение в одной девушке. Сердце спокойно бьётся в груди, когда Александр останавливается позади, принимая дрожащий в тревоге взгляд девушки. Её бледные руки оказываются прижаты к груди. Нет удовольствия в этом страхе. Ему отведено отравить, ослабить. И от юноши требуют, чтобы он позволил этому случиться. Но сейчас эта инструкция молчит, принося облегчение. Александр не желает вновь давать ей право говорить, пытаться возобладать над ним, над его решениями и намерениями. Он видит ясно, как ужас рассеивается по лицу Алины. Цвет покидает её лицо, оставляя только холод бледности. Ей тоже известно, кому предназначается это послание — причина того, почему Капитолий более не удостаивает возможностью убедиться в живом и неприкосновенном образе украденного правительством мальчишки. До сих пор действия дистриктов признаются властью жалкими попытками протеста. И прежде, чем Алина может выступить перед людьми, президент Сноу даёт её движению иное название — война, присуждая одной девочке её начало, называя её причиной всеобщей гибели и казней, забирающих жизни с очередным публичным выстрелом миротворцев. — Алина, ты хотела бы проводить меня в госпиталь? — улыбка трогает губы стоящей напротив Жени, когда Александр обращается к Алине прежде, чем трансляция продолжает посылаемое вещание. Отчего же кажется, что одно заурядное прошение вбирает романтичные чувства? С ними девичьим щекам должно раскраснеться. Но только скромное вопрошающее слово «что?» в смятении замирает на губах Алины, пока она смотрит на Александра распахнутым взглядом, хмуро смежая брови. — Ты прогуляешься со мной до госпиталя? Всё это обращение задумано только ради тебя. Сноу хочет, чтобы ты его смотрела. Ты веришь в то, что дистрикт-13 готов тебе предоставить? — Да, — нервно кивая, признаёт Алина. Правительство Тринадцатого обещает дать помощь её дому — уберечь дистрикт-12 от предрешённого наказания. Панем не оставляет ей иное, предоставляет только веру в военное сопротивление Коин, что могло бы спасти население Двенадцатого. — Давай-ка, поспеши за парнем, — поддерживая плечо девушки, Хеймитч направляет её в сторону Александра, подгоняет неровный неуверенный шаг прежде, чем откашливается. Алина не знает, может ли отвернуться, перестать слушать, допустить шанс того, что ей больше никогда не предоставят возможность взглянуть на неприкосновенный образ собственного дома. — А ты? — не намереваясь бежать, победительница оборачивается, занимая место между Александром и следующим за ним Иваном и всё ещё крепко сжимая ладонь на рукаве наставника.       Одна девушка заботится о присутствии ментора. Багра не побоится выслушать речь и взглянуть на обращение, и со дня 74-тых Голодных игр у Хеймитча нет никого, кроме этих детей. Для одной девочки-сироты в общей трагедии бессильны любые обиды. — Никому не следует на это смотреть. Не нам с тобой. — Я пойду и проверю, что детишки не бегают где-то перед экранами.       Улыбка на лице мужчины крива, пока он провожает первые шаги победительницы, позволяя Александру провести её сквозь оборачивающихся и стремящихся обратиться людей. Толпа разделяет их с ментором, вынуждая юношу выступить вперёд, когда холодная ладонь Алины ложится в его руку. Она держит крепко, стремительно теплея и позволяя себя провести. — Измена карается смертью, — заявление президента Сноу эхом распространяется в столовых залах. — И так как собственный дом, дистрикт-12 первым поддерживает действия, которым активно способствует первая сторонница этих актов отступничества, все его граждане являются виновными. Они все будут наказаны так, как того требует наша память о Тёмных временах. Радикалы позволяют себе о ней забыть — предать мир, с помощью которого мы существуем, — Александр не дёргает руку девушки. Не просит Ивана остановиться, чтобы он мог их дождаться у открытых ворот шлюза. Юноша замирает вместе с Алиной, когда жестокое сомнение обещает проредить её шаг. Она воет за сжатыми зубами, но всё ещё его ладонь не отпускает. — Закон будет вершиться быстро. Порядок будет восстановлен. Те, кто пренебрегают уроками истории, заплатят за это самую страшную цену. «Не бывает победы без невинных жертв», — безмолвно Александр завершает слова, подаренные ему с завершением вечера, проведённого в обилии власти президентского дворца.       Юноша сжимает ладонь крепче, когда Алина вздрагивает дробно, звук передаваемого трансляцией неестественного гула заполняет столовые, заставляет победительницу содрогнуться вновь. Она спешит вознести голову, взглянуть из-под блестящей пелены слёз в глаза Александра, точно надеется рассмотреть в них горящие отражения экранов. Небо Двенадцатого в этот час наполняют планолёты. Грудь вздымается высоко, когда юноша признаёт страстное желание, написанное в стремлении и тяге к тому, чтобы Алина пошла за ним сама, поверила ему, поняла. Александр хочет, чтобы она шагнула к нему, не отвергала, сколько бы сердце не требовало правду о горящем образе детского дома.       Их пальцы переплетаются крепко, когда шаг проводит над высоким порогом шлюза. Плечи девушки не перестают дрожать с безжалостным сухим звучанием грохота разрывающихся на земле бомб. Металлические двери лифта съезжаются неспешно, когда Алина прижимается спиной к одной из холодных стен, зло откидывая голову на стальной шов. Она морщится смело, причиняя себе боль резким жестом. Её грудь не перестаёт прерывисто вздыматься — так, словно ей становится тяжело удерживать себя на ногах, когда девушка прячет руки за спиной, отпуская ладонь Александра. Он не удостоверяется в том, какое число сектора Иван вводит на небольшом пульте: выбирает ли один из жилых секторов или отделение госпиталя. Для Алины в скромном пространстве не находится место. Она не может потребовать о встрече с Коин, чтобы военные представители убедили девушку в неприкосновенности дистрикта-12. И она не может допустить отчаяние, позволить себе упасть, подвергнуть сомнению управления назначенную победителям операцию в Восьмом. Порядок редко позволяет победителям заурядные слёзы. Ладонь Александра вбирает в себя приятное колючее тепло, стоит ему опустить руку к голове Алины, привлечь к себе её лицо. Краснота его щёк жива пред взглядом, а к добрым радужкам глаз бегут тонкие алые росчерки. Их цвет становится ярок под блеском копящихся слёз. Будет ли он столь же приметен и небезразличен, когда действие лекарств пройдёт? — Не плачь, Алина, — ладонь Александра соскальзывает к её щеке, ласково ведя пальцами по разгорячённой коже, обещая прильнуть. Невесомый нрав прикосновения отвлекает от расщепляющего терзания. — Они не оставят мне никакого пристанища… У нас ничего не останется.       Власть никогда не позволяет дистрикту-7 стать спасительным домом для Александра или быть местом, где он мог бы искать покоя. Его земля никогда не могла защитить юношу и происхождение обещало ему больше, нежели есть профессиональное дело Седьмого. И теперь Капитолий забирает это пристанище у своей мятежной победительницы. Но оно будет… Они сами его создадут, когда осядет пепел революции. Но прежде восстание требует пройти его огонь. Жар не может быть страшен солнцу. Но слёзы Алины Старковой не окрашиваются золотом, когда Александр подхватывает одну из них, пряча под кончиками пальцев. Однажды ей не придётся плакать. Но прежде им необходимо победить во вновь объявленной игре.