О мраке и белогрудой птице

pov Александр

      Пытка есть лишь одно из оружий власти. Ей известно, что в целом Панеме не отыщется место, где Алина Старкова пожелала бы не слышать правительственное обращение. Оно владеет непозволительно многим, что дорого одному мятежному сердцу. Капитолий несёт грохот разрушения подобно торжественной песне, чьи ноты никогда не стихают для противников его непреодолимого могущества. Оно присваивает себе то, что дорого и незаменимо. Оно завладевает домом, любовью и победой, однажды возданной Алине Старковой. Переполняющий её ужас и болезненность бессилия уступают Александру знание, почему Багра никогда не допускает значительность и необходимость личных связей, привязанностей и увлечений. Они проходят. Ими чрезвычайно легко завладеть. Юноша знает, насколько высокую цену они требуют. И однажды он выбирает её платить. Но Алина может отдать Капитолию только победу над собой: своё отчаяние, страх, попытки избежать отведённое ей наказание. Целый Панем становится их Ареной — клеткой под определяющей рукой распорядителей, на что президент Сноу мог бы взирать с балкона своего президентского дворца. Так он контролирует их — содержит и ограничивает солнечное пламя, вспыхивающее с жестом одной юной девушки, нежелающей позволить своей воспитаннице умереть в мощи и тирании Голодных игр. Весть о её поступке охватывает весь Панем, так что теперь в стране не остаётся человека, кто никогда бы не слышал имя Алины Старковой. Президент Сноу не может позволить ей жить дольше. Её необходимо устранить. Но убить её недостаточно — так Александра предупреждает старик. Надлежит уничтожить всё, чем становится её имя. Только эта цель до сих пор позволяет содержать жизни пленных и мальчишки-победителя из дистрикта-12. И прежде, чем Тринадцатый заполучает возможность выступить в Восьмом, Капитолий показывает всему Панему, какая судьба ждёт тех, кто выбирает путь сопротивления.       Александр видит искры пламени и поднимаемую с земли пыль разрушения под одеялом слёз в глазах Алины, пока пальцы поддерживают её подбородок, не позволяя голове упасть. Она вздрагивает вновь, когда её дыхание прерывается с поющим в груди всхлипом. Её дрожь становится тише, замирает в мгновении разделённого взгляда. Обострённые в напряжении черты смягчаются. Александр ожидает, она отстранится, взрастит страх к его руке и близости тел. Но Алина не сбегает. Её грудь вздымается часто свидетельством борьбы. Она помнит об ударе, и она не обещает его простить, крадя изречённое для неё прошение подобно излюбленному желанному сокровищу. Но девушке нелюбимо и немило то, как она рвётся прильнуть ближе и положить голову на его ладонь, вобрать больше от тепла прикосновения и пленяющей ласки кожи. Во мраке обид и недоверия никто не даёт ей их здесь. Забота Алины принадлежит её воспитанникам. Единственного значимого для неё человека терзает плен. Никто не утешает. Многие предложат ей понимание. Но кто наградит умиротворяющей лаской? Пустой холод боли расцветает на её лице, стоит дверям лифта открыться. Строгое обращение Ивана просит их пройти вперёд.       Ведущий к сектору госпиталя коридор открывается впереди, с чем Александр останавливается у порога кабины, ожидая, что Алина останется стоять внутри. Но она вольно сталкивается с его спиной, направляясь за юношей и точно угрюмо поджимая губы, когда Александр намеревается остановиться, чтобы справиться о её возвращении в гражданский отдел. Иван не предпочитает обернуться, но взгляд скашивает и ведёт молчаливое рассуждение, не изрекая то, что для девушки в изолированном блоке не найдётся место. Неровный нервный нрав движения подламывает её шаги, но ладонь немедленно подхватывает руку Александра и находит легко, когда они направляются через ряд закрытых палат. Сотрудники госпиталя стоят в коридорах, занимая места пред небольшими экранами. Государственная трансляция всё ещё не завершается, её звучание заставляет пальцы победительницы сжаться на руке особенно крепко, обжигая ладонь щиплющим чувством. — Я не могу вернуться в свою комнату в таком виде, — шепчет Алина вкрадчиво, не позволяя рыданию завладеть её голосом. Освещение в коридорах госпиталя скудно, отчего некоторые доктора останавливаются, чтобы взглянуть на лица победителей. — Они вновь запрут меня в палате, — заикается девушка. Её восходящий ворчливый тон взывает к улыбке. Взращиваемая в теле сила и дивная строптивость нрава делают её неуступчивой для поражений и превосходства, которого власть непомерно желает достичь. — Я должна быть готова к миссии завтра. Этого Сноу добивается. Я должна дождаться новостей. И после мы начнём готовиться к отлёту. — Тебе известно что-то о действиях Тринадцатого в данный момент? — Александр занимает ступень у прохода в свою палату, когда дверь с поднесённым мужчиной ключом автоматически открывается. Его взгляд неизменно дёргается за спину победителя, когда Алина проходит за фигурой юноши, скрываясь внутри кабины и не задерживаясь, чтобы получить одобрение или позволение. — Ничего, сэр. Если бы было, я не мог бы сказать Вам без разрешения, — размеренно объясняет Иван. Удерживаемый в его ладони пропуск мгновенно утопает в кармане солдатских брюк. — Уверен, к мисс Старков кого-то пошлют, как только мы сможем говорить более точно. Сэр, — военная суровость обрамляет обращение, едва Александр глубоко кивает с благодарностью, намереваясь отвернуться к выделенной ему палате. — При всём уважении и понимании личного интереса, я не могу позволить Вам остаться наедине с мисс Старков. Шанс того, что вас потребуют разделить, не будет благоприятен. — Мы никогда не бываем наедине, Иван, — бесцветно заключает Александр, не отдавая долю чувств скудному выражению. Он не спешит отвести руку к двери, чтобы произвести её закрытие. — За нами постоянно наблюдают. Я уверен, под твоим честным надзором не случится ни одно происшествие. Но если ты получишь приказ развести нас, — движение резко под взором, мужчина выше возносит голову. Он не хранит одобрение для бездумности действий и личных стремлений Алины. Но он не стремится ограничивать. Под величиной долга и требований Иван проявляет уважение. К этому нетяжело взрастить доверие. — Мы подчинимся.       Александр не слышит звучание отдаляющихся шагов позади, когда механизм герметично подводит дверь к стене, крадя бегущий в коридорах госпиталя прохладный воздух. Изнутри он подлежит фильтрации, отчего грудь со следующим вдохом никогда не вбирает полную меру, из-за чего с очередным наступлением утра юноша всегда просыпается в одышке. Медицинские шкафы перед ними не свидетельствуют о жизни. Их занимает только стопка чистой белой одежды и формы Тринадцатого, пара всё ещё незаконченных книг и тупой карандаш. Любопытство направляет жест Алины, но она не протягивает руку к вещам, только растирает ладонями лицо, когда приходится обернуться. Её ногти царапают кожу, расписывая щёки алыми скрещивающимися полосами. Знание хлёстко, слёзы жгут эти раны особенно щедро, из-за чего ресницы девушки не перестают подрагивать. Их почти не удаётся видеть в белом прозрачном цвете. Глаз стилисты не касаются. Алина яростно старается отбросить каждую появляющуюся на её глазах слезу, но они продолжают ускользать сквозь её пальцы, окропляя яркий очерк губ. Никто не сражается за её дом. Ей предоставляют обещания о защите людей, но никто не предотвратит разрушения, которые требует Капитолий. Возможно, тысячи людей переживут эту ночь благодаря сердечному рвению единственной девушки, но как бы велика ни была военная мощь Тринадцатого, в следующий раз Алина встанет на горячую умерщвлённую землю своего дома. Представление о его руинах отпечатывается в откровении мучимого взгляда. Александр не предлагает ей побег — победительнице никогда не удастся скрыться от грома летящих планолётов. Он показывает ей путь — возможность чужую безжалостность превзойти, не удостаивать значимостью разрушительность, как бы звонко в её хрусте ни ломались кости. — Что говорят о твоём плече? — Алина вкладывает в голос крепость, голову вздёргивает намеренно, будто в боли находится постыдное. Она закаляет. Но победительница встречает её с редким, нескончаемо увлекательным упрямством, от которого юноша не желает отворачиваться. — Оно восстановлено, Алина. Мне лишь необходимо вновь работать над его силой и подвижностью, — подыгрывает Александр, внимая нелепой несущественной возможности того, что девушке мог бы быть неизвестен этот ответ. Косынка удерживает руку ровно заведённой за спину, её вид обманывает легко. — Это мера предосторожности, — победитель не упускает мановение, внимание девушки обводит его плечи, запечатлевает поднимающийся позади образ двери. Александр её не покидает и, вероятно, предстаёт тем, кто не намеревается пройти к выделенной ему койке. — Слепая зона, — указывает он, не стремясь взглянуть себе под ноги. Юноша обнаруживает ту, когда ему впервые позволяют покинуть палату. Удивление оказывается привлекательно. — Никто не может видеть меня сквозь окно, пока я стою здесь.       Александр не может предложить Алине развлечение в скромном облике своей палаты. Ему надлежит предупредить — реши Иван уйти, они окажутся заперты внутри до первого утреннего часа. Но Алина не пытается сбежать. Она желает быть сильной — неуязвимой для терзаний, которым правительство её подвергает и с ними же надеется победить. Таинство безразличия оказывается редкостно привлекательно для тех, кто страдает. Девушка не ищет защиту, которую ей могли бы предложить стены детского дома или руки возлюбленного, — она тянется к тому, что искушает в своей неестественности, и точно надеется отыскать желанный секрет под кожей. Шаг Алины неожиданно плавен, когда в окружении её близости лопатки ложатся на прохладный металл двери — не в страхе, в желании предложить ей скромную величину места пред собой. Девушка не крадётся, объявляя о себе пред ним и заламывая за спиной пальцы, обнажая терзающую меру чувств. Разум в этот час шепчет незнакомую её сердцу мысль — отвергаемую и злую.       Тяжесть рук обнимает бока Александра крепко, когда Алина прихватывает ткань медицинской рубашки на них, обнимает жадно, спешно прикладывая голову к его груди и высоко вздымая плечи в замирающем вдохе. Александр чувствует, впервые за многие дни он поднимает голову к окатывающему теплу искрящегося солнца, льнущего к его рукам. Рука опускается на спину Алины живо, ладонь льнёт к пояснице, оглаживает, сжимая бок и зовя девушку встать на мыски, выдохнуть гулко у его груди. Она дрожит в горячей злости, разделяя её с Александром и выковывая в ней ненависть и мстительное желание — одобрение для них не родится на руках друзей и сторонников. Юноша желает её выслушать. Но движение чужих пальцев ловко — победитель позволяет себе только склонить голову, когда металл ограничителей звенит позади, удерживающие ремни расслабляются мгновенно, расползаясь на его лопатке и освобождая движение второй. Смех тих и, вероятно, неслышен за стенами палаты. Но Александр чувствует, как постава девушки расслабляется, стоит его голове припасть к её плечу, нрав забавы тягуч на его губах. Он щекочет победительнице шею. Затекая его пальцы всё ещё не двигаются в полную меру, когда юноша опускает ладонь на её затылок, пропуская под собой непослушные витки волос. — Ты ведёшь чрезвычайно опасную, жадную игру, маленькая лгунья. Но другие будут звать спасительницей.       Она искушает. Но осторожность предназначают Алине, и её надеются защитить. Единение это откажутся дозволять, как только Иван уведомит о нём врачей или старшего в звании. Но девушка это опасение презирает. Позволь она ему подчинить себе Александра, какое понимание останется у неё? Её жизнь за пределами Арены завершается с поцелуем, обрывающимся на крыше Тренировочного центра. Голодные игры присваивают даже её свадебное платье, образ которого является для Александра свидетельством красоты редкой и чарующей. И до сих пор, приходя однажды к его койке, Алина заставляет его спрашивать — закрой победитель глаза, избрала бы она его разбудить и прикоснуться к губам вновь? Она никогда не слышит сказку, не спрашивает о её завершении, где герою удаётся пробудить принцессу только под властью их безграничной любви. Александр убеждает себя, сказки не пишут о страсти и похоти. И он изберёт закрыть глаза прежде, чем препараты прекратят своё действие, чтобы положить его разум под милость и власть капитолийского оружия. — Не сомневаюсь, твой надзиратель не был бы доволен моим поведением, — лоб девушки крепко ложится к его плечу, когда она вздыхает прерывисто и говорит в редкой мере ворчливо.       Александр смеётся вновь. Его голос ложится к уху Алины, когда он опускает голову. Девушка присваивает этот смех, перенимая себе столь полюбившееся звучание, ласкающее её израненное сердце. Придерживая её голову, Александр не подвергает сомнению нить дивной неприязни, пролегающей между победительницей и его сопровождающим. Юноша знает гнев, ему известна и скручивающая жестокость потерь, отчего ноги Алины легко подгибаются, когда припадая к двери спиной, Александр опускается на пол, уводя девушку за собой. Вес её тела почти неощутим на собственных коленях, но ладони не перестают ухватываться за ткань одежд, когда её бок ложится на грудь. Слёзы окутывают кончики пальцев, когда юноша обнимает ладонью лицо победительницы и голову положить не позволяет. Она взглянуть на него не смеет, стремится солгать себе в том, в чьих руках ищет утешение. — Не обманывай себя в том, — девушка смежает веки, стоит ласке объять её щёку, — где ты ищешь пристанище, моя Алина. Или ты выберешь солгать о нём? — требование ответить пытает, когда Александр откидывает несколько прядей волос с лица победительницы. Слова дразнят жестоко, забирают столь желанную безмятежность, позволяя сердитому чувству направить сжимающиеся на груди ладони. — Не расскажешь никому, где встретила вечер. Ну же, злись Алина. Люди скажут тебе, что я этого заслуживаю. Ругай меня. Иначе эта боль тебя сожрёт. — Ты никогда это не позволяешь, — смаргивая слёзы, девушка заставляет испустить из груди воздух, когда её кулак, не поднимаясь высоко, ударяет по груди. Юноша знает силу, которую победительница способна вкладывать в эти удары. Она могла бы надеяться кости ему передробить и само сердце расковырять, но опутывающая своими нитями скорбь скашивает силу. — Не даёшь забыть, кем являешься. Никогда не оставляешь.       Колена девушки разъезжаются на его бёдрах, вынуждают потерять равновесие, с чем ладони опускаются на бока победительницы: поддерживают и не позволяют упасть, когда её грудь содрогается в плаче, а лоб опускается на плечо Александра. Позволь юноша себе отвернуться — отдать триумф работе капитолийских врачей, он тоже останется один. Ему известен страх, опасение того, что под властью порядка в дистрикте-13 его болезни не предназначается ничего, кроме снотворного и наркотической пелены препаратов. Революция не может позволить себе время, предназначенное для их душевного восстановления или надлежащего лечения. Победители заполучают только редкие минуты, в которые ладонь Александра не перестаёт очерчивать рисунки на спине девушки. Он пропускает её волосы сквозь пальцы и придерживает голову, пока её губы выводят и нашёптывают тонкие нити слов. В госпитале звенит первый звонок — свидетельство того, что начинается последняя часть выданных жителям расписаний: анализ дня. С его окончанием гражданам предложат принять душ, смыть поставленные на запястья клеймения. Но до сих пор Александр ожидает только, что к двери этой палаты пожелают вторгнуться, отчего за её стенами немедленно послышатся чужие шаги.       Волосы Алины предстают взмокшими, когда она отстраняется с глубоким вдохом. Стыд не расписывает краской её щёки, стоит ей предстать перед ним, вознести пред собой ладони. На их бледной коже отпечатывается рисунок спиц и креплений, спрятанных под больничной одеждой. — Ты снимаешь корсет перед сном? — сипя, спрашивает девушка, накрывая ладонями мирно вздымающуюся грудь. Струны смущения натягиваются в её голосе, отражаясь на коже румянцем. — Я помогу тебе? — Ты не обязана чем-либо восполнять своё право быть здесь, Алина. — Я хочу помочь тебе. — Как ты различаешь? — не перестаёт говорить победительница, садясь рядом и продолжая обтирать лицо, когда выпрямляя ноги, Александр разворачивается у двери. Его ладони небрежно собирают складки ткани, когда он садится к девушке спиной, поднимая рубашку к плечам и позволяя прохладному воздуху лизнуть согретую кожу. — Как ты различаешь, кем я являюсь? — Я не различаю, — Александр подсчитывает секунды отсутствия. Бездействие сопровождает взгляд Алины вместе с невесомыми мановениями её рук, пока она рассматривает механизм поддерживающего корсета и очертание его спины. — Я помню, кем ты являешься. Пока действует лекарство я диктую, что считаю истиной, — лёгкое движение подводит пальцы девушки к одной из дуг металлических застёжек, позволяя ту отвести, расслабить сдавливающий нижние рёбра пояс. — И когда оно перестаёт действовать, я только пытаюсь не забыть правду, когда ложь пытается меня перекричать. — Если забудешь, — очередное движение разводит фиксирующие спицы в стороны, обнажая пред Алиной позвоночник, — мы тебе напомним.       Корсет разъезжается на плечах, ослабевает, возвращая право вобрать воздух полной грудью. Кожу под ним пощипывает остро, а мышцы расслабляются, отчего ткань одежды едва не выскальзывает из ладони. Девушка распускает лежащие на плечах лямки. Александр не пытается его подхватить, прикрывая глаза и отвечая чувству того, как разгорячённые кончики пальцев ложатся на его позвонки, проходятся по раздразнённой коже. Ладонь победительницы останавливается сперва, точно ей приходится одёрнуть себя, осадить непристойность жеста. Но Александр наклоняется вперёд, обнажая спину, признавая приятную долю чувства: милую, щекочущую, неопороченную намерениями. Живот поджимается с тем, как ладонь Алины очерчивает дорожку к пояснице, останавливается, стоит юноше опустить плечи. Он откладывает корсет в сторону прежде, чем вновь опускает спину на закрытую за ними дверь. Волосы норовят обрамить взгляд девушки, когда Александр отводит их за уши, обнимая её лицо в своих руках и разделяя горячность мысли. С ней замирающее на губах дыхание становится жарко. Голова победительницы стремится потянуться вперёд, направиться и припасть к близости его лица. — Я не поцелую тебя, Алина, — объясняет юноша. Его пальцы всё ещё проходятся по теплу затылка и собирают замирающий в горле девушки всхлип. Единственное слово свидетельствует её вопросу. Она спрашивает оторопело: «почему?». Александр однажды знает женщину, что могла бы предлагать ему остервенелые поцелуи и пошлое ублажение, замещая его боль, слёзы и любую муку. — Потому что вожделение яд для горя. И ты не хочешь это сожаление. Он знает его лучше и гораздо дольше. — Я не буду сожалеть. — Тогда ты сможешь прийти ко мне, когда пожелаешь. — Так уверен, что я пожелаю, — Алина шипит беззлобно, осуждая самонадеянное выражение. — Ты переполнен злостью, — замечает она немедленно, стараясь отмахнуться и отогнать грузную уродливость чувств, выставляющих её желание непризнанным и осуждённым. Но Александр её порыв не презирает. Он не считает правильным ему ответить. И сейчас грудь легка, когда юноша привлекает Алину к месту рядом с собой, помогая лечь к его боку. — Я зол, — холод безразличия ледяными пиками пронзает голос. — Президент Сноу хочет добраться до тебя. Но он уничтожил то, что принадлежало мне. — Победители, — дыхание Алины касается шеи, вынуждая прикрыть глаза, зажмуриться, отстраниться от злого наваждения и памяти об окутывающих тело взмокших простынях.       Победители из Одиннадцатого, Десятого, Девятого, Восьмого… Они все мертвы. Уничтожены вместе с семьёй Давида. — В Капитолии велели казнить всех, кого подозревали в способствовании восстанию, — рассказывает Александр, вновь обращаясь к нерушимости плана, задуманного президентом Сноу. Он уничтожит каждую поражённую идеями революции единицу, пока не доберётся до её сердца. — Может быть, оставили пару из Первого, Второго — тех, кого наградили за верность. «Из-за неё», — вступает память об объявлении Сноу. — «Потому что такой путь выбрали мятежники. Им полагается соответствующее наказание». «За неё», — диктует Александр, не позволяя огранить обликом правды навязанное знание. Он вскармливает и прививает эту нужду, стремление к лучшему существованию. Юноша желает заполучить его для них. И победители никогда от него не отказываются. — «Они все умерли бы за неё. За то, к чему она могла их привести». — Я никогда бы не попросила кого-либо следовать за мной, — Александр накрывает лежащую на его груди ладонь, стоит ей сжаться в признании. — И не хотела бы, чтобы они умерли из-за меня. Я не хотела этой жизни. Я только мечтала не оказаться на улице в свой последний год в приюте.       Сидя у двери собственной палаты, Александр не подсчитывает часы и вслушивается только, отмечая бегущие сквозь коридор госпиталя пары ног. Многие из них поднимаются к его палате, чтобы наскоро удостовериться, что Алина не укрывается в её стенах. Они перестают появляться ко времени, когда тело девушки становится горячо в руках Александра. Звуки в её груди обретают тихое сдавленное звучание, а разлитые у его шеи рыдания меркнут в прерывистом вдохе. Щёки Алины в густой мере красны, а дыхание хрипит, к звуку чего юноша не перестаёт прислушиваться. Он не покачивается, только кладёт затылок на поддерживающую его спину дверь, желая, чтобы её леденящая прохлада укрыла его мысли. Одна из его рук не перестаёт опускаться к бедру в намерении не упустить время, когда его препарат перестанет действовать. Александр не ждёт то, как тело Алины слабеет в его руках. Она выдыхает порывисто, а оставленные на её лице дорожки блестят приметно и ярко. Но ладони отпускают ткань рубашки на его груди, прекращают искать то, что могли бы истерзать. Голова победительницы способна вновь скатиться на его грудь.       Но она не спит и моргает неспешно, разделяя пустоту молчания. Они оба ожидают звонок комендантского часа — сигнал, который обозначит, что никто с наступлением ночи более не потребует от них излишнюю тревогу и неоправданное усилие, им позволят покой и отдых. Они будут готовы к назначенной на завтра миссии. И правда властвует над опасением Алины — если представители военной силы или управления взглянут на состояние своей певчей птицы, они не позволят ей отправиться в Восьмой. Люди нуждаются в её борьбе и её выступлении, они редко разделяют трагедии своих предводителей, черпая от них силу. И Алина не желает шанс того, что ей придётся их оставить. Люди ждут её. И она желает дать им нечто большее, нежели есть умелый монтаж искусственных сочинённых побоищ, которых съёмочная группа может подготовить не одно множество. Народ дистриктов изберёт гибнуть только за тех, кто понимает их потери. Алина легко разгадывает эту истину.       Наклоняясь к голове девушки, Александр перебирает носом несколько прядей её волос. В редкие дни, когда победители возвращаются с отведённого им на поверхности часа, естественный лесной запах всё ещё вторит их присутствию, приучая юношу его искать. Несколько просохших собранных Алиной ветвей всё ещё лежат в пустом ящике стоящей у его койки тумбы. До того, как победителя объявляют пригодным для следующей миссии, он не рассчитывает скоро выйти на поверхность и подставить лицо солнечному свету.       Александр чувствует, как поддельная умиротворённость рябит в его мыслях, истончается подобно решету, подпуская к нему больше от сомнений, нежели расчёта. Он прикрывает глаза, ища отвлечение в рассуждении. Он ожидает, Алина потребует иную величину действий, едва угроза для её дома скатится с его уст. Она обладает влиянием уговорить местное правительство вывезти жителей дистрикта-12 прежде, чем планолёты получат приказ сбросить на небольшое население смертоносное вооружение. Двенадцатый контролируется миротворцами. Избери Тринадцатый действовать раньше, прежде, чем беженцев получилось бы увезти, военным дистрикта пришлось бы атаковать силы Капитолия. Удерживай миротворцы его так же, как и дистрикт-8, эта бойня растянулась бы на недели. И Тринадцатый не может позволить себе подобные затраты, как бы велика ни была цена для их голоса революции. Как быстро Алине становится известно, что правительство дистрикта не согласится провести подобную операцию? Если сейчас командование Коин работает над тем, чтобы спасти жителей дистрикта, они проводят эту миссию так, как требуют их стратегические меры. Они спасут всех, но позволят разрушить столько, сколько будет необходимо, чтобы обратить чужой дом в руины. И с наступлением следующего дня попросят Алину публично назвать это примером того, почему люди должны восстать против Капитолия. Правительству удобно это. Удобно то, что Александр не может поручиться за свои мысли. Понравятся, и управление использует их, найдёт достойное применение. Но будь они неудобны, победителя прозовут ненадёжным. Его мнение сделают незначительным для каждого возможного решения. — Никому не нужны сломанные игрушки, — доктор в Капитолии обещает помочь Александру понять, почему он никогда не сможет вернуться к стороне своей матери и единственного подлинного друга.       Но юноша рассуждает тогда, врач ошибается. В Капитолии забывают то, что несмотря на свою славу и сносный достаток, дистрикт-7 всё ещё беден. Сломанные игрушки — всё, что есть у многих его детей. — Тебе необходимо лечь, — предлагает Александр, когда за стенами палаты объявляют о начале комендантского часа. Пол слишком холоден для того, чтобы они занимали его излишне долго. Они давно покидают Арену, чтобы никогда более не терпеть лишённые человечности жесты. Неожиданно садясь, Алина торопится взглянуть на койку, будто надеется рассудить, найдётся ли для неё скромное место. — Я сяду рядом. — Ты ляжешь, — девушка настаивает неожиданно гордо, складывает на груди руки, не желая встретить возражение и хмурясь щедро. Она выглядит встревоженной, оторванной от сна. — Тебе необходимо восстанавливаться, это твоя палата. Я посижу.

•

      Место на его больничной постели для Алины скромно. Юноша предлагает ей лечь к дальней стороне койки, занять место у стены, кладя голову на подушку. Александр может кого-то подозвать, попросить открыть дверь и передать спасительницу свободного Панема рукам и заботе Тринадцатого, но желание жадно, Александр не хочет так распоряжаться. И Алина не желает уходить тоже. Она опускает припухающие веки, когда юноша укрывает её ноги лёгким одеялом. Он не желает отбирать это лживое мгновение покоя. От него ничего останется, когда победительница вновь откроет глаза, Капитолий его весь раскрошит, пусть и пока они не могут позволить себе судить о подлинности показанных разрушений.       Для Александра на постели госпиталя тоже находится скудное место, позволяющее ему занять здоровый бок, чтобы спрятать Алину из-под обзора окна за своей фигурой. Юноша подкладывает под свою голову куртку, не пытаясь перенять незначительное пространство подушки, пусть и девушка не стремится её отобрать. Это малое незначительное неудобство. Александр вспоминает незнакомый ему жест, поднимая ладонь между ними и протягивая девушке мизинец. Алина называет его примирительным, и на миг доводится заметить, сквозь пелену трагедии она желает рассмеяться. Последнюю ночь на Арене они проводят вдвоём. Вожделение владеет его слабостью, Александр желает поцеловать её тогда в твёрдости знания, что завершение Игр не позволит ему следующий шанс. И теперь юноша только рассчитывает выждать. Алина придёт к нему сама, место её влечения не займёт трезвость или упрямство, когда боль притупится с наступлением утра. Эти ожидания подлинны, так Александр себя убеждает, излишне редко в эти дни различая чужие нравы. Проделанная с ним работа заботится об этом особенно тщательно. — Тебе сказали о смерти Цинны? — Я ожидал её, — утверждает победитель легко. Кажется, стилист становится наибольшим, что Алина имеет от отца. Она обретает двух, и одного у неё забирают быстро и безжалостно. — Догадывался о том, что Цинна работал вместе с Плутархом. Он слишком легко согласился сотрудничать со мной перед Бойней. Но я совсем не являлся тем, кто мог бы быть для него вдохновителем. — Он бы полюбил тебя тоже, если бы узнал, — Алина стремится подсказать. Она не задумывается так, словно давно судит об ответе. Память о стилисте всё ещё ярка для неё. — О чём ты думаешь? — О том, что многие годы своей жизни я неправильно понимал интимность.       Работа опошляет её, делает прозрачной и обыденной, становясь тем, в чём юноша задыхается. И сейчас его веки тяжелеют в мирном чувстве, дыхание победительницы щекочет его губы, отчего Александр думает, что до сих пор никогда не бывает настолько близок с девушкой. Он редко знает возможность не испытывать отвращение к чужому присутствию на своей кровати. И теперь юноша только не желает закрывать глаза в знании, что с наступлением утра наполняющие мысли идеи не будут ему принадлежать. Но он протягивает руку к панели за спиной Алины, ударяет по тумблерам. Свет приглушается с их щелчками, оставляя в темноте только блеск глаз и обрисованного солёной влагой лица. Кажется, когда Александр закроет глаза, порхание крыльев послышится во мраке.

•

события, следующие за званым ужином в президентском дворце

      Александр зажмуривает глаза, когда холод огней по другую сторону стекла становится обжигающим. Свет фонарей и красочных вывесок разноцветными нитями переплетается, забирая очертания букв и образ искусственного совершенства. Сиденье дивана и изящный изгиб подлокотника в дрожании автомобиля отдают победителю тепло, забирая с собой окутывающую прохладу ночи, всё ещё опоясывающей руки. Горло раздирает сухое чувство, пока юноша всё ещё чувствует пресный вкус вина на своём языке. Ужин привилегированной интеллигенции Капитолия не знает ограничений, их стол ломится от редких масляных морепродуктов, мяса и сочных спелых фруктов.       Одна из рук Александра лежит под полой пиджака, вздымается на груди вместе с очередным вдохом. Он не видит центральные богатые улицы столицы и сквозь стекло не перестаёт смотреть на собственное представление того, как бомбардировщики Капитолия наполняют небо над дистриктом-12, неся мчащуюся с неба гибель. Серая напитанная углём воздушная гладь окрашивается чёрным, заполняя Двенадцатый гулом грохота и забирая редкие льющиеся сквозь плотные облака лучи солнца. Мощь Капитолия навсегда забирает голос живого на бедной земле. Александр вновь повторяет запоминающуюся в торжестве президентской силы речь — каждое слово, предназначенное ему с завершением ночи. Двенадцатому не удастся выстоять радикальность этого шага. Он щедро учит беспомощности, бессилию и насмешливому безвластию. О них президент Сноу желает напомнить Александру, вероятно ожидая, что один из первых фаворитов Капитолия не мог бы отступить от заинтересованности в своём небольшом обществе. Но Капитолий демонстрирует ему, как легко его забрать и чрезвычайно нетрудно стереть.       Юноша жмурится вновь, а когда открывает глаза, тёплая поверхность стекла являет новое отражение, запечатлевающее единственное отличие. Несколько мерцающих в свете дорожек пересекают его щёки. Пара слёз скрывается в безмолвии и гуле проносящейся дороги. Вместе с Александром Сенека занимает задний ряд автомобиля, пока в соответствии с протоколом как единственную достигшую совершеннолетия наследницу семьи Крейн Урсулу приглашают к другому автомобилю. До сих пор мужчина не пытается требовать истину того, какой личный разговор предназначается его сыну. Но не заботясь о дорогой ткани пиджака, его ладонь лежит на плечах, потирает ободряюще, с ощущением чего Александр ожидает, его грудь могла бы содрогнуться. — Следующими будут мои победители, — признаёт он единственное. — После мой дистрикт.

•

время побега семьи Крейн из Капитолия

— Как тебе удалось заполучить планолёт над нашим особняком? — голос Урсулы вопрошает отдалённо. Жар тела и бегущие по крови лекарства скрадывают чёткость речи и твёрдость удерживающего его сиденья. Александр почти не различает шум управляемого планолёта. Жгучая мука сдавливает половину его груди и не позволяет вдохнуть. — То послание, которое ты мне передала… Оно принадлежало Плутарху. Задачка, — заурядно выражается Сенека, — похожая на те, что мы решали в Академии. Я знал дату. И я увидел возможность того, что девушка Ланцовых могла бы быть с нами. Миссия была спланирована стороной Плутарха. Видимо, его сторонникам удалось устроить аварию на наших электростанциях. Пока город был обесточен, они прислали планолёт. Нам оставалось только пройти через государственную охрану, — воздух свистит на сухих губах, когда Александр упускает голос отца. Он не говорит вновь, замолкает, из-за чего тяжесть сгущается в голове, не позволяет разомкнуть глаза. Звуки становятся неразборчивыми. — Я прошу у тебя прощения. Возможно, я только что дал ему шанс жить, но я забрал у тебя всё. Будущее, возможности, выбор… — Я могла бы потратить несметное богатство на своё идеальное будущее, — мечтательно заключает Урсула. — Но я не желаю то, ценой которого являются жизни и имя моей семьи. И мы, пожалуй, не можем себе позволить растрачивать умы Крейн таким варварским способом. Тебе удалось вывезти братика из Капитолия и сохранить его осознанность теперь, когда всё ещё можно было обратить. Я бы хотела, чтобы ты сделал это для меня. Дедушка рассказывал, — Александр не знает, верно ли в ту ночь определяет затейливость в голосе девушки, — как нелегко было дело семьи после Тёмных времён. Мы восстановим его вновь.

•

время событий работы

      Вдох тяжёл, когда Александр вновь разнимает тяжёлые ото сна веки. Лёжа на спине, он не может в полную меру вознести грудь, не сразу понимая тяжесть, возложенную на его тело. Его сон к наступлению позднего вечера не крепок, прерывист, отчего юноша открывает глаза с каждым подступающим к стенам госпиталя звуком. Слушая дыхание Алины и смыкая глаза, Александр засыпает, подгибая одну из ног, чтобы не свалиться за край койки. Моргая неспешно, он старается определить, какой шум заставляет его проснуться. Некто говорит, скудное звучание чего внутри палаты не удаётся расслышать. Александр ведёт носом по краю подушки, определяя, что переворачивается во сне. Занимая правую половину груди, Алина укорачивает его вдох. Это совпадение, случайность — последовательность того, как она скатывается во сне от стены, желая взять для себя больше места. Тепло обожаемо голодными людьми, и они — победители, голодают давно, так что теперь, когда Александр направляет к девушке голову, его подбородок ложится над её макушкой. Её голова не тяжела на здоровом плече, только ноги Алины путаются в одеяле, одна из них вольно оказывается брошена поперёк его бёдер. Запах вокруг них становится солёным, переменяется, запоминая присутствие победительницы.       Палату не наделяют часами или пропускающими дневной свет окнами, отчего Александр не способен определить, сколько времени они проводят в обществе друг друга. Голова тяжела, свидетельствуя об обрывчатости глубокого сна. Всплеск голосов заставляет её дёрнуться. Удаётся определить, к стене комнаты приставлены люди. Юноша избирает не поворачиваться, не желает, чтобы наблюдающие выделили его внимание. Алина рядом с ним сопит шумно, её пальцы подрагивают во сне, когда победитель прислушивается к чужому спору, узнаёт вторящие ему голоса. — Я настаиваю, — утвердительно говорит Сенека. Его тон колок в требовании. Александр не раз слышит, как он говорит со своими сотрудниками, управляет, но Тринадцатый не дозволяет его положению подобные меры, отчего юноша не ожидает услышать, как на них ответят. — Девушке необходим отдых и покой. Действия, которые вы намереваетесь предпринять, будут не менее тяжелы для неё. Я не вижу, чтобы она выражала хоть какие-то признаки того, что она нуждается в том, чтобы вы потребовали её покинуть эту палату. Любая часть госпиталя наблюдается. Нет никаких причин для того, чтобы вы не позволяли мисс Старков провести там время комендантского часа. Она спит — позвольте ей спать столько, сколько необходимо, пока мы дожидаемся утра. — Мы должны убедиться в стабильном состоянии мисс Старков, — незнакомую речь не удаётся отличить. Вероятно, она принадлежит одному из докторов. — О каком стабильном состоянии вы вообще твердите? — огрызается Багра. Звучание её голоса заставляет Александра повести головой, ответить её присутствию. Он ожидает, женщина попросит его немедленно подняться, если ей дозволят пройти в палату. — Девочка едва не видела, как в её доме камня на камне не остаётся. Парень единственный в вашем дистрикте подумал о том, что необходимо убрать её от экрана. Вам повезёт, если она вообще по своей воле согласится встать с этой койки. Подумаешь, прикипела к рукам мальчишки. Нуждайся девушка в вашей профессиональной участливости, она бы не скиталась к чужой постели. Уж там ей теплее, чем в старой вентиляционной трубе. — В условиях запланированного вылета мисс Старков может не осознавать, какая немедленная помощь и вмешательство ей требуются, — заключение врача немногословно. Он отвечает равнодушием озвучиваемым просьбам и предпочтениям. — Мы не можем убедиться в обратном, пока не имеем возможности говорить с ней. — Вы согласны на то, что покой является частью этой помощи? — Александр замирает, определяя вновь, слышит ли голос Хеймитча. Мужчина откашливается, обращая к врачу, его речь хрипит. Где он находится, когда президент Сноу завершает вещание? Юноша мог бы ожидать встретить его с бутылкой в руке, но Тринадцатый не позволит ему роскошь пьянства, пусть и на месте чужого дома ныне дымятся горящие руины. — Тогда прошу вас, дайте ей его. Она спит. Вы разбудите двоих, если зайдёте туда. И поверьте мне, я очень сильно сомневаюсь, что этот парень будет спокоен, если вы попытаетесь вырвать девушку из его рук. Эти дети прошли огонь и вернулись из него живыми. Дайте им время прийти в себя, его им предоставляют немного. Вы будете говорить с ними и позаботитесь о них, когда наступит утро, и нам всем придётся начать трудить на благо чего бы ты ни было. Девочке буде необходим голос с утра. Здесь она всегда находится под вашим наблюдением. — Господину Морозову должны быть выданы лекарства на время ночи. Ему также необходимо принять новый препарат, который для него подобрали. Я исполняю предписание. Боюсь, у пренебрежения им могут быть последствия. — Тогда вы можете закончить с этим предписанием поскорее, — Багра требует прытко. Её речь сопровождает пара шагов и удар трости о пол. — Кажется, его исполнение не должно потребовать многого. — Позвольте мне, — солдатская манера сопровождает голос Ивана, напоминая о его исключительной выправке. — Думаю, так мы не испытаем излишнее беспокойство. Вы сможете видеть меня, когда я войду внутрь.       Александр уже встречается с врачами перед началом ужина. Они проводят одно из многих исследований и завершают привычную серию тестов. И до сих пор юноша не замечает в их работе действия, которые проводятся вне расписания. Вероятно, изучение привезённых из Капитолия разработок позволяет докторам быстрее продвигаться в поиске подходящего лечения. Необходимость того становится особенно остра в условиях того, что их отправляют за границы Тринадцатого. Их миссии нуждаются в чистых умах. Здоровая рука Александра поднимается с сигналом замка. Она ложится выше поясницы, где её тяжесть не заберёт у девушки безмятежность, успокоит. Приходящая в палату пара ног убеждает, победителю придётся настаивать на том, что Алина нуждается в надлежащем отдыхе. Держа голову на подушке и укачивая себя в чужой близости, Александр не приподнимается, когда Иван проходит в палату. Он видит пред собой серебристую поверхность окна, вырисовывая силуэты стоящих. Их тени не показываются перед победителем, но он не допускает то, что отец и мать его оставляют. Почему они не располагаются в своих комнатах? Находиться и перемещаться за их стенами позволено только, если они работают в соответствии с расписанием. Возможно, их обязывают помогать в подготовке скорой миссии, начало которой назначено на последние часы перед рассветом.       Вид бумажного стаканчика с небольшим набором лекарств на приставленной к койке тумбочке становится обыден, но единственная капсула отличается от тех, которые доводится видеть ранее. Александр приучает себя способствовать помощи, которую ему предоставляют. Сопротивление не поставит его в лучшее положение и не заполучит доверие управления. Иван обещает объяснить действие нового препарата утром и в солдатской черте почти не заботится о смятой ткани одежды, когда отрывистым движением делает инъекцию в плечо. Сосредоточенность делает лицо бывшего миротворца угрюмым, являет глубокие морщины на его лбу. Александр до сих пор не находит лечение, которое в равной мере не причиняло бы боль. Щиплющая судорога сковывает мышцы плеча прежде, чем кусающее ощущение отступает. Юноше кажется, ему удаётся украсть миг впечатления — губы и сдвинутые брови мужчины всё ещё являют замешательство, когда Александр открывает глаза, отвечая вниманию к присутствию Алины. Но оно непродолжительно вместе с чем в ладонь ложится единственная капсула. Иван дожидается свидетельства того, что юноша раскусит её прежде, чем кивает и принимается бесшумно шагать к двери.       Простое снотворное. Алина тоже его принимает, и сейчас она остаётся непотревоженной. Выделенная победителю доза оказывается сильна, из-за чего густое головокружение мгновенно делает голову неподъёмной. В последние минуты осознанности Александр испытывает благодарность к искусственной доле сна. Он приходит прежде, чем юноша убеждает себя в опасности чужого присутствия и необходимости себя от него избавить.

pov Алина

      Расписание военных не зависит от гражданского населения дистрикта-13, из-за чего время пробуждения назначают на два часа раньше, чем отведено остальным жителям Тринадцатого. Вероятно, Алине могли бы предоставить более продолжительный сон, если бы Фульвия не настаивала на том, что для отъезда в Восьмой победительница должна выглядеть надлежаще. Девушка утверждает, люди в дистрикте-8, вероятно, многие месяцы не видят воды и надлежащих для выживания человека условий. Так почему она должна отправляться для встречи с ними с вычищенными ногтями и выровненным тоном лица? Но Фульвия остаётся непреклонна, из-за чего с наступлением времени подготовки Женю отправляют в госпиталь, чтобы помочь умыться и дать направляющие инструкции работе стилистов.       Пока они занимают душевые залы, Алина прикладывает ладонь к горячей коже лба. Её сопровождающая не спешит указать на то, как беспощадно высыхающие на лице слёзы уродуют её кожу. Женщина не встречает победительницу нескромным интересом, когда видит её в закрытом больничном отделении. Женя предоставляет Алине только утверждение о том, что личное удобство сна является меньшим, что Тринадцатый обязан ей обеспечить в условиях переживаний, которые ей приходится терпеть. Спеша сквозь похожие друг на друга коридоры, девушка всё ещё ощущает, как безмятежное плавное движение подхватывает её, когда веки вздрагивают и тяжелеют вновь, замирая в продолжительных мгновениях, пока звучание окружающего не обретает живую ясность. Она дремлет в уходящий час, позволяя степенному ритму и быстрому бою чужого сердца себя укачать в обилии копящегося вокруг жара. Окружающий с наступлением утра воздух напитан солёной влагой, что сгущает каждый следующий вдох. Алина помнит, как осторожно располагает голову, жмурится и приникает глубже. Проведённое в мирном сне время обрекает её взмокнуть, желать смахнуть липкие капли со лба. Девушка глубоко вбирает носом бесформенный запах, исполненный прохладой. Он обещает провести её к памяти о редких поздних вечерах, вторящих худым беглым сиротам запахом проходящего в лесу дождя. С этим ароматом приходит ночь и окутывает отсутствие.       Алина замирает крепко, боится потревожить, когда обнаруживает, что бесстыдно занимает близость Александра. Она искушает, зовёт девушку засмотреться и перебрать кончиками пальцев несколько падающих на чужой лоб прядей. Её ладонь обводит умиротворённое лицо и замирает над губами, не касается в опасении, что этот жест оскорбит или распалит терзание. Алина не могла бы воспользоваться этой бессознательностью — взять больше, чем Александр желал бы ей доверить. Он даёт ей это пристанище — единственное, которое находится в обилии чужих идей и незаинтересованных в удобстве победительницы людей. Грудь утаивает складывающиеся на губах слова. Алина хочет подарить Александру благодарность. Он находит для неё место сейчас, когда единственный названный домом угол забирают беспощадно. И ещё раньше юноша взращивает в себе человеческую милость: сохраняет для неё когда-то сделанные рисунки. Они, вероятно, теперь остаются единственной памятью, запечатлевающей подлинные неуничтоженные бомбами образы дистрикта-12.       Алина рассчитывает только и надеется сердечно, что сон Александра достаточно крепок, чтобы не быть потревоженным её отсутствием. Они все нуждаются в отдыхе, который могут заполучить, и кому-то следует утвердить — трагедии победительницы забирают от него сполна. Алина зарекается, она не выбрала бы иное убежище. Она не знает, могла ли пойти к Хеймитчу. И в уходящий вечер девушка не желает подвергнуть ужасу бомбёжки возвращающихся в их спальную комнату детей. Они заслуживают мирный сон, а не память об ужасе атаки. Нет того, на кого Алина могла бы возложить её тяжесть. Но она знала, Александр способен её превзойти — пережить внушаемый Капитолием ужас. С наступлением судной ночи девушка только желает эту силу разделить, позволить ей распалить под кожей уверенность и воззвать к неустанной вере в то, что населению Двенадцатого удастся выступление президента Сноу пережить. — Фульвия думает, что знает, как делать мою работу, лучше меня, — неожиданно заявляет Женя, когда передаёт Алине стопку солдатской одежды. Её закроет специальная защитная экипировка и элементы изготовленного для победительницы костюма, свидетельствующие о воссозданном повстанцами образе. — Мне необходимо, чтобы ты сотрудничала, птичка, — просит женщина неожиданно деликатно. Её лицо не знает удовольствие от первого рассветного часа. Никто из капитолийцев не жалует столь ранние пробуждения. Но волосы Сафины подлинно совершенно уже оказываются собраны в хвост. — Здесь превосходство фамилий не имеет значения. Его отводят только преданности работе, которую мы выполняем. — Я не знаю Фульвию, — Алина свободно пожимает плечами, позволяя рукам стилистов размазать крем по её лицу и нанести нечто на покрывшиеся трещинами губы. — И я доверяю тебе. Никто не сделает эту работу лучше.       Пока руки команды подготовки всё ещё хлопочут вокруг девушки, ей индивидуально приносят завтрак, а после направляют в госпиталь для контрольного осмотра. Ему необходимо подтвердить, что старые травмы не являются помехой для отбытия Алины вместе с остальными солдатами. Её нога восстанавливается полностью, а о том, что боли в раскалывающем чувстве всё ещё терзают её затылок, победительница выбирает умолчать. Они приходят редко и отступают сами, напоминая о злом холоде бьющего металла. Отчего же в чужих руках он притупляется? Это доверие глупо. Его оправдает только разделённое двумя отчаяние.       С указаниями поставленного плана Алина прощается с детьми ещё во время последнего проходящего ужина. Она ожидает, в обилии задач ей не позволят вернуться в жилой сектор до наступления ночи. Чувство вины скапливается в горле, обида детей особенно страшна, она не целует их перед сном. Ей не следует вновь возлагать на Хеймитча заботу о них, пусть и плечи сжимаются в хрупком признании, Алина благодарна решению, с которым мужчина покидает столовые, оставляя её и Александра. Девушку учат принимать заурядное: позволять другим заботиться о ней и предлагать помощь. Но сколько она способна себя понимать, ей никогда не приходится полагаться ни на что, кроме руки Мала. Линнея говорит, возжелай Алина бегать от поддержки окружающих, от неё самой стремительно ничего не останется.       В следующую очередь расписание требует от Алины прибыть в генеральный штаб для последнего собрания перед тем, как их планолётам выдадут разрешение на то, чтобы покинуть Тринадцатый. Идя через госпиталь, девушка надеется, что ей предоставят возможность попрощаться с Линнеей, но граждане дистрикта в это время всё ещё спят, из-за чего во всех занятых палатах оказывается погашен свет. — А, маленькая солнечная спасительница, — елейный голос Урсулы насмехается, когда двери лифта разъезжаются пред Алиной. Ладонь Жени не покидает её плечи, пока один из солдат сопровождает их от жилых блоков, чтобы провести в Штаб. — Хорошо спалось? — заставляя ждущих расступиться, девушка оставляет проход. Мерцающее стекло её очков сперва не позволяет различить, что глаза Урсулы оказываются глубоко красны. Её рубашка подобно знаку личного протеста приспущена на плечах, обнажая яркие узоры татуировок. — Уверена, выспался только кто-то один. И это был не мой брат. — Не отвечай, — просит Женя, крепко удерживая Алину за руку, когда они вместе заходят в лифт. Желание огрызнуться густо связывается на языке. К удивлению, молодая госпожа Крейн не задерживается рядом с ними, заурядно взмахивая рукой, точно отгоняя нечто незначительное. — В Капитолии в эту ночь тоже прошла серия государственных казней. Многих осудили за антиправительственные деяния. Хевенсби, Кардью, Крейн… У всех кого-то казнили. Кажется, теперь даже для первых фамилий Капитолия не делаются исключения, — женщина вздыхает звучно. — Кого у господина Крейна? — Родителей, — сдавленно произносит Сафина, не стремясь наделить важностью присутствие наблюдающего за ними солдата. — Поэтому Урсуле… Неспокойно. Как и нам всем, — признаёт Женя, удерживая руки на плечах девушки. Её объятие нетяжело. — Ты бы видела господина Крейна… Я, признаю, никогда бы не подумала, что взрослый мужчина может быть настолько истеричен. Плутарх буквально бегал за ним по коридорам. Видимо, знал, чем обернутся события... — Он человек, — соглашается Алина невольно. — Он оставил дом. А после потерял семью.       Алине хочется немедленно отыскать Хеймитча, поддержать его. Но знание скупо, мужчина, вероятно, встретит её на собрании в генеральном Штабе. Занимая движущийся лифт, победительница немедленно обнаруживает, что её щеки сухи. Ночь испивает рыдание, пока минуты продолжают отсчитывать время, в которое для Алины объявят исход исполненного в дистрикте-12 приказа. Сколько президенту Сноу удаётся забрать у неё с завершением единственного дня? Дистрикт номер двенадцать более не существует. Его земли застилает раскалённый пепел. Зажигательные бомбы погребают в руинах Шлак, дома шахтёров, единственную школу, центральную площадь и улицы рынка. Скоро, вероятно, их вновь наполнят присланные из Капитолия группы рабочих, чтобы возобновить работу угольных шахт. Возможно, правительству потребуется снять очередной репортаж пропаганды, от нужды в котором телевизионщики будут ходить по земле, густо усеянной останками людей. Они не поспешат покидать вагоны поездов, чтобы скрыться от запаха горелой плоти, разносимого ветром пепла и хруста, с которым под подошвами переламываются иссушённые кости. Знает ли Мал о том, что президент Сноу делает с их домом? Заставляют ли его видеть судьбу Двенадцатого? Он встречает её один. И вместе с ним Алине в равной мере не с кем разделить злую скорбь. Власть не позволит иное: кадры бомбёжки будут повторять на государственном телевидении, чтобы никто не смел забывать о том, что ждёт их дома в случае сопротивления.

•

      Когда в обществе Жени Алина выступает на глубине Тринадцатого, Толя перенимает их сопровождение, прося Сафину удостовериться в том, что форме девушки предан надлежащий вид, отчего скоро женщина покидает их. Вид тяжёлого снаряжения, закреплённого на военной форме полковника, приносит впечатление. Плотный щит крепко обрамляет грудь мужчины. Алина ожидает, что в следующий час за его спиной появится надлежащее оружие, во многом превосходящее повешенный на пояс пистолет. За тяжёлым шагом его ног не удаётся торопиться, а взгляд вновь ложится на объятую ремнями широту и силу плеч. Они вздымаются мирно, когда Толя единственный раз встречает внимание победительницы, разделяя с ней сожалеющий взгляд. Он не рассказывает ей о том, сколько она теряет. Но он признаёт каждую величину и всякое её горе делает значительным. Алина ощущает это достаточным. Она редко может позволить себе верить сочувствию чужих людей.       Когда они останавливаются перед стальными дверьми генштаба, Толя отзывает пару стоящих у прохода солдат, а после приказывает девушке дождаться разрешения войти, когда первым проходит внутрь. Отступая в сторону с понуренной головой, Алина не замечает, что полковник совершает ошибку. Двери не закрывают до конца. — Она не готова смотреть на Двенадцатый, — доносится изнутри собранный голос Коин. Тяжесть прошедшей ночи не удаётся в нём обнаружить. Он неминуемо зовёт прислушаться, отвернуться от всякого понимания приличий. — Это снова сломает её. — При всём уважении, госпожа президент, — севший слабый голос Хеймитча заставляет Алину попятиться, — вы никогда не давали ей шанс восстановиться. «На войне на это нет времени», — намеренно глумливо замечает мужчина. Он никогда не старается скрыть своё личное воззрение на избранные подходы. — Так, кажется, выразился ваш советничек вот… Всего парой минут раньше. — Ей необходимо на него взглянуть и увидеть, против чего мы боремся, — тон Плутарха поднимается с утверждением.       Он выдыхает шумно, словно изнеможение впервые ему это позволяет. Почему правительству приходится решать вопрос того, взглянет ли Алина на свой дом вновь? Решение предназначается ей. Она хочет увидеть Двенадцатый. И она спустится на его землю, как только это будет позволено. Падение дистрикта никогда не станет победой президента Сноу. Капитолий подчинится разрушению вместе с ним. — Сколько нам удалось вывести из-под ударов бомбардировщиков? — Не больше пяти тысяч человек, — речь Тамары заставляет нервно прижать ладони к груди. Исходящий из лёгких воздух становится холоден. Этот подсчёт не сложен. Население дистрикта-12 едва превышает восемь тысяч жителей. И о единицах распоряжаются так, словно их легко можно отбросить. — Мы потеряли больше трёх в Шахтах. Спасённые — женщины, дети, старики… Мужчин и молодых парней среди спасшихся почти нет. Только единицам из рабочих удалось эвакуироваться сквозь огонь миротворцев. Тех, кто не вышел, планолёты погребли под землёй. Мы были готовы к этой атаке. Наши солдаты в Тринадцатом помогли дать людям время покинуть границы дистрикта. Мы пытались помочь рабочим покинуть места добычи, но миротворцы не позволили нам эту задачу. Капитолий тоже убил там своих солдат.       Сколько бы слёз Алина ей ни подарила, война с очередной потерей говорит, что пять тысяч спасённых ценнее нескольких десятков сотен — тех, кого разрушение погребает в дистрикте-12. Для неё утвердят, что люди должны быть благодарны за каждую жизнь, которую удаётся спасти. Укрывающие своих детей родители, теряющиеся в ужасе юные, неуспевающие бежать старики станут единственным уважаемым и памятным для людей словом — жертвы. — Господин Хевенсби, — требование чужого голоса пресекает дрожь в груди и забирает укрепляющуюся в ногах слабость. Он не намеревается выделять победительнице время, чтобы оплакать потери. Его предоставляют в ночь, не обещая большее. — Позвольте поинтересоваться, почему ваш друг не ответил на требование прибыть к собранию? — Сенека Крейн очень чувствительный человек. Отведёте вы для его непунктуальности наказание или нет, вы можете ожидать, что казнь собственной семьи способна сделать его неэффективным на неопределённое для нас время. Но это верный момент, чтобы заполучить его лояльность. Направьте его ненависть, его обиду — вы видели, как чрезвычайно он может быть полезен для целей и нужд всего Панема…       Точно пойманная за проказой девчонка, Алина выпрямляется у стены и незаинтересованно отводит голову, когда в дальней части коридора слышатся редкие шаги. С ними не приходит никто, чьё осуждение победительница могла бы бояться получить. Только багра степенно ступает вперёд, за её спиной грузно покачивается единственная строгая коса. Алине впервые доводится видеть, как палка содрогается под тяжёлой рукой человека, когда Сенека Крейн опирается на неё вновь, почти не перенося вес на раненую ногу. В положениях первого представителя Капитолия и девочки-сироты из беднейшего дистрикта нет ничего схожего, но Алина определяет, всего несколько приказов чужой власти делают их подлинными подобиями друг друга. Заплаканные, теряющие, не находящие спокойствие в немилосердии ночи… Откровение невелико, Алина впервые способна рассудить, что бывший распорядитель Голодных игр пред ней выглядит плохо. Он не спит и парой нервных движений не перестаёт отводить со своего лица падающие на глаза волосы. Они слипаются и уступают чужому вкусу ко всему совершенному и привлекательному. «Истеричный» — Женя верно определяет слово. Так господин Крейн выглядит с бегающими глазами. В них лопаются капилляры и, видится, мужчина раскусывает заживающую на его губе рану. Пожалуй, Алине взаправду следует принести его рукам несколько листов бумаги. Она не могла бы простить зрелищное издевательство и жестокость, но она только желает поступать лучше, чем Капитолий.       Присутствие Багры холодно. Алине ни в чём не удаётся угадать, о чём женщина думает. Её внимание почти не затрагивает юную победительницу. Противопоставлением тому господин Крейн задерживается рядом с ней, признаёт её присутствие, скоро направляясь к дверям. Прежде, чем пройти внутрь, он останавливается только раз, чтобы возложить ладонь меж лопатками женщины, подвести ближе и поцеловать её щёку. Жест того властен и неожиданно естественен. Он неизбежно заставляет испустить из груди воздух, отвернуться. Но стоит вздёрнуть голову вновь, Алина чувствует себя пристыжённой, когда обнаруживает, что Багра смиряет её скромную фигуру под неприступным взглядом. Вероятно, если Урсула не терпит пред злой нуждой факт того, где победительница проводит ночь, не следует ожидать, что женщина для него находит лучшее мнение. — Будешь читать мне нравоучения, девочка? — Я не могла бы. — Совесть замучает, — соглашается Багра. — Надеюсь, сегодня никто не найдёт для себя смерть, прикрывая твою худую спину от обстрелов. Постарайся не умереть, — отступая от генерального штаба, она наказывает единственное. — Так хотите, чтобы вернула вам Тёмного принца? — моргая часто, Алина спешит развернуться, когда женщина оставляет её присутствие, не намереваясь посетить собрание. Но она останавливается. Её лицо не переменяется почти, только его черты обретают непривеьливую резкость. — Для вас здесь, кажется, тоже найдётся такой. — Не заставляй меня жалеть о том, что я не позволила учёным мерзавцам хорошенько встряхнуть тебя ночью, когда в следующий раз соберёшься болтать, — гонит её Багра подобно назойливой докучающей мухе.       Алина всё ещё слышит вложенное в её голос недовольство, проходя между приоткрытым дверями Штаба, когда стоящий внутри солдат намеревается их закрыть. Она не дожидается того, что её пригласят, и предполагает, что собрание не будет довольно тем, что ей позволили войти без предоставленного позволения. Но тяжесть внимания собравшихся не свивается вокруг её плеч, когда Алина направляется к своему месту. Толя не отводит ей замечание, тогда почему просит подождать снаружи? Звучащие в зале речи оседают с её присутствием, никто не продолжает разговор. Ладони на миг задерживаются на спинке предоставленного ей стула. Александр уже занимает своё место, пока Хеймитч не перестаёт обхаживать дальнюю часть стола. Приветливо взмахивая ладонью, Николай выделяет себя в ряду солдат. Выданные ботинки делают его выше, а форма отчётливо обрисовывает широко развёрнутые плечи. Николаю идёт форма, и видится, он полнится ожиданием, что окружающие не останутся равнодушными к его новому поручению и выданному младшему званию. Собранное присутствие парней не позволяет угадать точно, когда их зовут от постелей. — Разведке удалось узнать что-либо о Рафале? — Алина почти не прислушивается к звучанию разговора, когда садится к собранию. Она различает, мужчина в отступающие часы срывает голос. — Ваш брат жив, мистер Крейн. Он, его жена и ребёнок замечены за свободным передвижением в Капитолии. — Наши планолёты весь последний час перевозят спасённых жителей дистрикта-12, — вступает Коин, когда Алина разворачивается к занятой правительством половине стола, вбирая полную грудь воздуха. Она ожидает, на губах свяжутся слова. Но очередное из них грозит обернуться рыданием, а следующее не кажется подходящим для необъятной величины потерь. Каждую из них иглами под ногтевые пластины загоняют. — Думаю, когда вы вернётесь из Восьмого, мы уже завершим операцию. Всем гражданам Двенадцатого, — убеждает госпожа-президент, — будет предоставлено убежище здесь. Мы достойно выстояли эту ночь. Думаю, никто не забудет, какое преимущество нам дала предоставленная информация. Мы понесли жертвы. Но они были бы куда более колоссальны, если бы мы не предполагали атаку. — Вы узнали что-нибудь о Мале? — скорбь щедро сдавливает горло, когда Алина обращается к собранию. Многие его члены наблюдают за ней, стараются определить, пригодно ли её состояние для миссии. Ничто в сделанном президентом Сноу выступлении не вручает победительнице выбор. Ужасы не учат следует ли встречать утешения с покорным вниманием или спором. — Капитолий ничего не предпринимал в отношении Мальена, мисс Старков, — хлопочущему вниманию Плутарха отведено успокоить, выкрасть тревогу и очередное переживание из её груди, обмануть опасение. Сидящая у его бока Фульвия неожиданно молчит, кажется, предпочитая рассматривать косички, в которые заплетают волосы выступающей победительницы. — Вся передача предназначалась Вам. — Президент Сноу рассчитывает на то, что мы откажемся от дальнейших действий, правда? — перебивая чьё-то заявление, Алина задерживает свой взор на Коин. Она желает увидеть в женщине признание, уважение к тому, что победительница не позволяет себе развалиться, едва ядовитый голос Сноу начинает литься сквозь экраны. — Полагаю, одна из идей удара была именно такой. Но мы отправляемся в Восьмой. И после я хотела бы посетить свой дом, — просит Алина. Она не ищет то, с чем ряды присутствующих встречают скромное намерение. Впервые ей удаётся видеть, что личное предложение не является для Коин предсказуемым. — Боюсь, живые нуждаются во мне больше, чем мёртвые. Но другие дистрикты захотят увидеть меня в Двенадцатом. — Что ж, тогда вы отправляетесь через полчаса, — короткое заключение госпожи-президента становится приказом, отданным стоящему позади полковнику.       Десяток присутствующих солдат различных званий покидает генштаб вместе с ним для немедленных завершающих приготовлений. Напускная важность, с которой Николай выступает за ними, способна рассмешить. Но не позволяя проводить его, Коин наклоняется вперёд, откладывая всё из рук и едва дописывая какое-то сообщение на экране своих часов. — Мисс Старков, пожалуйста, не забывайте, что люди в дистрикте-8 могут и вполне способны не верить вам благодаря стараниям вашего нового союзника. К этому следует быть готовой. — Я не виню себя за работу, которая спасла десяток жизней, госпожа-президент, — Александр говорит перед женщиной прежде, чем Алина надеется рассудить о том, какое из его действий могло бы быть не забыто с началом информационных атак, проводимых дистриктом-13. Выступлению Николая должно завоевать человеческую жалость, а она нередко любые проступки и сами преступления делает незначительными. — Одна из них сидит сейчас перед вами, чтобы являться голосом этой революции.

•

— Багра талантливо постаралась над твоим лицом, — крепко обхватывая лук, Алина терпит собирающуюся под их ногами дрожь металлических решёток. Более четырёх подготовленных планолётов стоят в шахтах транспортного отсека. Они с Хеймитчем занимают первую двойку и направляются к последнему судну. Отёк отступает от лица мужчины, но на его носу остаётся неестественный бугорок. — Выглядишь так, будто сломал его в настоящей драке. Ты летишь с нами. — Не в поле, — подтверждает догадку ментор. Заслушиваясь, Алина не впервые хочет усмехнуться и вновь обнаруживает, что не может. — Посижу в планолёте, буду вести переговоры с вами, чтобы не заскучали. Нравится тебе это или нет, солнышко, я всё ещё являюсь твоим ментором. И пожалуй, я бы не позволил тебе продолжать эту Игру самой. Не сейчас, когда мы всё ещё не вернули мальчишку, — шаг обещает поредеть, когда они подходят к опущенному трапу планолёта. Но придерживая девушку за плечо, Хеймитч задерживает её на мостике. Металл неожиданно блестит в его ладони, являя знакомую брошь, на которую Алина истинно забывает возложить руки. — Девочка вчера вечером меня к двери не подпустила, пока не пообещал, что надену её на тебя, — рассказ звучит неспешно, когда ладонь мужчины грубым движением цепляет иглу к материалу экипировки. — Говорит, она приносит удачу. — Мы с тобой ничего не знаем об удаче. — Порядок, — Хеймитч кивает неглубоко. Он выглядит раздражённым и, вероятно, тоже не перестаёт обжигаться о множащиеся ожидания и представления того, что остаётся от их домов в двенадцатом дистрикте. Ментор похлопывает девушку по тыльной части шеи, когда направляет вперёд. Впервые этот жест не кажется одобряющим. Он мягок излишне, почти ласков. — Давай-ка, торопись. Иди-иди.       Глубокие ковши сидений в пассажирском отсеке военного судна уже оказываются занятыми военными и членами съёмочной команды, когда Александр подходит к открытому шлюзу планолёта одним из последних. Ладонь Алины опускается на кнопку, позволяя брошенным через её плечи ремням затянуться. Она не слышит, отдаёт ли кто-то из солдат приказ остановиться, когда юноша разворачивается у горящих огней мостика. К планолёту его сопровождают несколько военных представителей. Один из них — Иван, немедленно задерживается, чтобы дождаться приказа отвести победителя внутрь корабля. Их восхождение замедляет присутствие господина Крейна: шаги мужчины спешат, когда он восходит на платформу, звонко потрясая пружины решёток под ударом тяжёлого ботинка.       За спиной Александра лица Сенеки рассмотреть не удаётся, пока его руки лежат на плечах юноши. Алина неизбежно оказывается отвлечена тем, как Николай резво пытается наклониться в своём кресле, чтобы взглянуть на причину промедления. Но оно непродолжительно. Тяжёлое движение направляет жест, когда обе руки господина Крейна пересекают спину Александра, возлагая на него крепость объятья. Он прощально целует сына в щёку, нечто повторяя у его лица, чему юноша отвечает неглубоким согласным мановением головы. Движение его руки легко, когда он отвечает отцу, привыкает, принимая чуждый провожающий жест.       Напоминание щедро — Хеймитч пред отправлением просит Алину избегать своеволие и напутственно разделяет с ней каждый следующий шаг, похлопывая девушку по спине, пока от ментора не требуют занять своё место. Только догорающие углы и камень стен стоит в дистрикте-12, не храня то, что могло бы дожидаться их возвращения. И теперь когда Капитолий отбирает у них Мала, Хеймитч ожидает, что Алина проявит сознательное рвение к предоставленному Тринадцатым плану о её возвращении из дистрикта-8. Сенеке Крейну более не предоставляют ни одно из отличных прав. Кто ждёт его возвращение в Капитолии? Алина не знает и не желает судить о том, найдётся ли в жирном обогащённом обществе цена, умирающая вместе с первыми представителями семьи Крейн. Труд распорядителей навсегда уничтожает жизни сотен детей, и теперь явленная в нём сила Капитолия лишает своего первого члена семьи, забирая то, к чему он мог бы вернуться. Насколько легко президенту Сноу удаётся заставить бояться своего драгоценного сторонника? Не от того ли рука Крейна не перестаёт задерживаться у груди сына? Ему чужда скользкая непокорная возможность того, что эта революция ничего для него не оставит. Но дистрикты уже знают её и терпят многие десятилетия, заучивая единственное правило: «если у тебя ничего нет, тебе нечего терять». — Ты сегодня принимаешь сожаления, братик, — опуская автомат прикладом вниз, говорит Николай из своего кресла, когда Иван заканчивает объяснять Александру протокол действий и покидает отсек, чтобы найти полковника Батар. Вынужденная обездвиженность юноши ни в чём не предстаёт разумной, пусть и Алина способна понять распоряжение, которое запрещает выдачу оружия. — А ты способен сожалеть мерзавцам Капитолия? — не поворачивая к Ланцову головы и смотря пред собой, Александр ровнее садится под удерживающими ремнями. Николай с избранной долей слов пытается ему под кожу забраться, отчего Алина желает их передразнить. — Всё, о чём они сожалели, это о наследнике состояния Крейн, которому пришлось прожить жизнь дистрикта. — Для тебя я мог бы сыграть сочувствие. — Ты считаешь, я его желаю, щеночек? От тебя? — морозный образ штормовых глаз заставляет девушку продрогнуть.       Всего секунду она верит, что Николай прикусывает язык. Он не способен стерпеть это превосходство над своей гордостью. Алина старается отвлечь его, подхватить внимание Ланцова, напомнить о том, что гадкое выражение принадлежит Капитолию. Но Николаю известно это, и он первым отворачивается от Александра, когда трап начинают поднимать со звучащей командой о взлёте.

•

      Восьмой — один из ближайших к Тринадцатому дистриктов, отчего полёт длится не больше часа. Алина замечает, в общем молчании и шуме летящего судна многие закрывают глаза, надеются вобрать силу со скудными минутами сна. Они не пробудут в Восьмом значительную часть дня и вернутся к планолёту, как только обойдут раненных и встретятся с командованием. Пытаясь представить, на что сейчас походит зона складов в дистрикте, Алина не смежает веки, не пытается уснуть. Она только крепче держит полный колчан у колен и не перестаёт обводить под кончиками пальцев совершенную форму лука. Давид оснащает его множеством скрытых функций, половине из которых девушка не представляет применение. Отброшенный назад защитный шлем экипировки не позволяет положить голову, вынуждая приложить лоб к прохладному металлу. Надетому на Алину жилету предназначается защищать все жизненно важные органы, а в её ухо вновь оказывается заброшен небольшой наушник, обеспечивающий коммуникацию с Хеймитчем, Плутархом и полковником Батар. Алина не заучивает имена сидящих в десантных комбинезонах солдат, хотя Толя не перестаёт повторять их для неё. Он не скрывает суровую правду войны — многие из них может погибнуть в этой миссии и в каждой последующей. Победительнице и каждому члену сопровождающей её группы выдают специальные капсулы в точности похожие на небольшие ягоды. Их необходимо только раскусить, чтобы умереть в следующие десять секунд. Мера предосторожности на случай, если кого-то из них возьмут в плен. Предмет не предоставляют только Александру. Его состояние не считают достаточно стабильным для того, чтобы держать в своём распоряжении подобное средство.       Небольшой отряд планолёты высаживают на степной пустоши, где пролегает широкая заброшенная дорога. Вместе с ними садятся ещё несколько транспортных кораблей, перевозящих медикаменты, необходимые грузы и отряды медиков, предоставленных Тринадцатым. Алина немедленно осаждает опасение, от несущественных причин стараясь разыскать лица Люды и Нины среди людей, на чьи плечи повязаны белые повязки с жирным красным крестом. Встречая их, девушка не убирает лук за спину, продолжая держать его в руке. Николаю отводят место в группе охраны, из-за чего он всегда стоит рядом с Алиной, не позволяя привыкнуть искать себя в небольшой группе солдат. Лицо девушки истинно являет нелепое выражение, когда она рассматривает, насколько велики съёмочные установки в руках прибывающей с ними команды. Они в точности походят на черепашьи панцири. Знать о существовании подобных существ доводится только благодаря Зое, рассказывающей однажды о том, какой является природа в дистрикте-4.       Речи не заготавливают, и трусцой направляясь вдоль дороги, Алина определяет, что не хотела бы их заучивать. Она не старается определить, где им с Александром следовало бы остановиться и сделать необходимую съёмку. Скоро дорога ложится между двумя строениями необитаемых складов. Их окна оказываются выбиты и не заколочены, а внутри ничто не свидетельствует о жизни. Краска осыпается со зданий, а большие изображения гербов на их стенах оказываются сколоты. Вместо них рисуют солнца: целые и их половины, лучистые и заурядные овалы. Их изображения заставляют Алину прикоснуться к закреплённой на груди броши. У углов к крышам строений бегут ржавые пролёты лестниц. Шум приближается с их противоположной стороны, когда отряд подходит к широкой дороге, где оживлённое движение является единственным свидетельством жизни в дистрикте-8. По всей ширине пути перемещают раненных: их тащут в руках и забрасывают на спины, перевозят в тележках и самодельных тачках, кого-то кладут на носилки. Не покидающий воздух запах крови сочится отовсюду. Многие теряют конечности, из-за чего медики и повстанцы не перестают звать дополнительную помощь, чтобы поспособствовать в передвижении. По обеим сторонам улицы располагаются разрушенные под бомбёжками здания, острые посеревшие углы которых стоят вдалеке, где миротворцы уничтожают главный город дистрикта. Его бойцов отыскать нетрудно. Многие из них удерживают оружие и раздают указания, бегом направляясь вдоль дороги.       Прибывший из Тринадцатого отряд встречает девушка-капитан, чей властный авторитетный голос направляет приём новых пациентов, когда процессия подходит к одному из немногих уцелевших зданий. На вывешенном поверх передней стены полотне нарисован красный крест. Алина не ошибается, когда судит о последних оплотах жизни в Восьмом. Эти люди давно не имеют новую одежду, повязки стары на их ранах. Капитолий закрывает их доступ к чистой питьевой воде, из-за чего даже мытьё становится роскошью. К запаху металла и пота быстро удаётся привыкнуть, и Алина почти его не замечает, когда они подходят к госпиталю. Женщина разглядывает её продолжительно, убеждая, что несмотря на объёмы передаваемой в вещание пропаганды, узнать девушку не представляется лёгким теперь, когда она не является совершенным объектом в руках Капитолия. — Капитан, — длинное дуло винтовки оказывается прижато к спине Толи, когда он выходит вперёд, представляя девушку. — Алина Старкова. Солдат в моём распоряжении. — Вы всегда себе самых отчаянных выбираете, полковник. Мы не ждали, что тебя сюда отправят, — представительница строя повстанцев не медлит с заявлением. Она молода, хотя в передних прядях волос пробивается проседь. Диктующий голос натягивает струны в теле. — Некоторые думают, что ты мертва, едва ли на этих картинках что-то различишь, — женщина пренебрежительно тычет прикладом автомата в съёмочную группу. Её отношение хочется немедленно разделить. — Боюсь, это дело обязывает к тому, чтобы они делились каждым моим шагом с нашими союзниками во всём Панеме, — признаётся Алина, ожидая, что Плутарх не встретит избранное выражение с благим расположением. Но связь молчит, и Толя кивает одобрительно. Кажется, капитану нравится, что девушка не боится признать навязчивость следующих за ней камер. Их постоянно снимают. Но Алина желает встретиться с этими людьми, говорить с ними, а не тыкать съёмкой в несчастные лица. — Приятно видеть живой, Старков. И приятно, что ты с нами. Мы не ожидали увидеть с тобой друзей, — женщина кивает выразительно, заставляя повести головой, признать присутствие сопровождающего отряд Николая и стоящего позади Александра. — Вам чистый воздух в Капитолии стал не мил? — Боюсь, воздух для нас в Капитолии был напитан запахом чужих тел и разврата, — ответ горяч на языке Ланцова. Избирать речи он не спешит. Болтает, ничуть не уступая тому, как делал бы это в Капитолии. — Я пошутила, профи, — неожиданно отбивает женщина, слегка вздёргивая голову и отводя свой автомат за спину. Её лицо являет до сих пор невыраженное победителям признание. — Весь Панем смотрел ваше обращение. Мы все ведём свои бои, в Восьмом это понимают. Вас не ожидают видеть здесь, и возможно, не все будут рады. Но поверьте, ваше присутствие много значит.       Приказ требует пройти вперёд, когда Алина занимает место рядом с капитаном повстанцев. Она не предлагает провести себя в госпиталь и не ожидает команды. Она прибывает с намерением встретиться с этими людьми и поддержать их. Женщина видит его и не решает испытывать, помогает откинуть брезентовые шторы, чтобы пропустить победительницу внутрь, где под сырой прохладой стен воздух заполняет горячий запах гнили и разложения. От него легко начинает тошнить, отчего Алина не решает вертеться, пытаться удостовериться в том, что Николай всё ещё твёрдо стоит на ногах. Девушке приходится подвергнуть сомнению, что их миссия похожа хотя бы на скудную долю того, что профессионалы могли бы знать в Первом. Трупы у крайних стен госпиталя сваливают в кучи. Только лица некоторых накрывают простынями, вид чего стремительно приучает не задерживать взгляд. Их приходится зажмурить, когда Алина встречается с тем, чьи глаза всё ещё открыты. Капитан рассказывает, для них роют общие могилы, но у Восьмого нет лишних рук, чтобы заботиться о тех, кого не удаётся спасти. Погребение не является роскошью, и ту у повстанцев дистрикта забирают, не позволяя оправиться от непрекращающихся атак.       Стоны и плач раненных в госпитале сопровождает только роящееся жужжание мух. Над десятками коек стоит плотный запах грязного белья, отчего глаза скоро начинают слезиться. Алина не пытается их обтирать и дышит через рот, не переставая считать сотни лежащих раненных. Многим из них не хватает места на койках, они занимают пол и самодельные настилы. Только некоторых из них окружают врачи, отделяя тех, кому всё ещё можно помочь. — Прекрати держаться за автомат, — рявкает Алина сквозь сжатые зубы, замечая, что Николай не отпускает оружие из рук. Умирающие не нападают.       Многие узнают Алину. Кто-то плачет её имя, а некоторые приподнимаются со своих кроватей, чтобы её рассмотреть. Рябь бежит по строю солдат, когда победительница подвергается нападению маленькой девочки, крепко обнимающей Алину за пояс. Она не перестаёт хвастать нарисованным на её щеке солнцем и вновь пытается подпрыгнуть, несмотря на пару удерживающих стержней, с помощью которых перевязывают её сломанную ногу. Сидящие у тел больных дети сбегаются к ней, а те, кто старше, не перестают тянуть руки, убеждая себя в том, что она является настоящей, живой. Алина различает множество людей перед собой: теряющего семью мужчину, заботящуюся о своём сыне старуху, держащую винтовку пятнадцатилетнюю девочку и умирающую перед своими маленькими детьми мать. Каждый из них выбирает Алину, когда Жатва объявляет имя оберегаемой ею воспитанницы. Каждый находит для неё место в своём сердце, чтобы поддержать её восстание — не позволить Капитолию забирать жизни их любимых. Девушка терпит раны вместе с ними. Они переживают одни атаки. И она не боится протянуть им руки или испачкать новенькие рукава выданной экипировки. Алина эти блага отчего-то презирает, потому что в тот же час не может их разделить. Все эти люди восстают вместе с ней и с ней обещают погибнуть, вновь и вновь вспоминая имя Мала. Кажется, в пропаганду они давно не верят и только ждут, что парня как можно скорее удастся освободить от плена Капитолия. Жители Восьмого обращаются к Алине с сочувствием, плачут вместе с ней, когда узнают, что дистрикт-12 падает в прошедшую ночь — его разрушают до основания. — А что эти капитолийские зверюшки рядом с тобой делают, Алина Старкова? — пока ладони девушки лежат на плечах обращающегося к ней старика, стены госпиталя перерезает голос одного из повстанцев, чей палец указывает на сопровождающих её победителей. — Или ты хочешь, чтобы мы отправили их умирать вот там, откуда мы привозим раненных. Это почтит память многих из наших детей. — У нас всех один враг, — голос Александр завладевает болезненным безмолвием, пока Алина встаёт с чужой больничной постели, выходя к обращающемуся к ней юноше. Он, видится, уступает победителям несколько лет. И сжимая челюсти, он им не верит. Потери лучше многого забирают человеческое умение прощать. — И это Капитолий. Его власть. Власть президента Сноу. Ни один ребёнок в Панеме более не должен выйти на Жатву. — Они прибыли со мной, — подтверждает Алина, не ища рядом с собой Николая или старшего в звании. — Чтобы бороться. — Вы будете бороться с нами? — исполненный ропотом надежды плач незнакомой женщины взывает к победительнице. Весь Восьмой обращается к ней, и каждый дистрикт Панема ожидает, что эхо ответа разнесётся к его границам. — Я буду. Со всеми вами. Я обещаю.       Они нуждаются в ней. Но сейчас Алина видит — она в равной мере нуждается в них: в их силе, стремлении, надеждах и мечтах. Только так они могут выстоять и пережить немилосердную кару Капитолия. Клятва эта скреплена руками людей. Каждая из них стремится лечь на плечи, руки и спину Алины, когда граждане и повстанцы Восьмого провожают её из госпиталя, запечатлевают. Девушка не перестаёт оборачиваться, пока Толя ведёт её к выходу и удерживает рядом с собой. Ни одно из лиц не похоже на другое, и каждое из них вкладывает в ладони победительницы свою судьбу. Они хотят, чтобы Панем знал — они умирают за неё, за восходящее над дистриктом-8 солнце, которое однажды взойдёт над свободной страной. «Солнце», — вынуждая поморщиться, Хеймитч зовёт её сквозь канал связи, заставляя щедро тряхнуть головой. — «Вы срочно уходите оттуда. Держись своего полковника и не отходи от него ни на шаг. Вы возвращаетесь к планолёту». — Что? — Алина не успевает обратиться к Толе, когда мужчина выводит её из-под стен госпиталя. Грохот потрясающего дальние склада взрыва обрекает тяжёлую руку солдата повалить победительницу на землю, укрыть за собой, когда она пытается рваться в сторону.       В дистрикте-8 поднимается вой сирены, когда Алина поднимает голову к небу, чтобы взглянуть на его чистое занимающееся полотно. Облака рассеиваются, их место рассекает клин капитолийских планолётов, направляющийся к складам от дальней черты дистрикта. Полковник Батар оттаскивает девушку к стене прежде, чем грохот вновь потрясает землю, заставляя её встрепенуться с противным хрустом. — Госпиталь, — единственное слово замирает на губах, когда Алина пытается развернуться к остающемуся позади зданию.       Восьмой уже многие недели не удерживает сопротивление. Президент Сноу присылает бомбардировщики, чтобы уничтожить последних раненных.