О мраке и белогрудой птице

pov Алина

      С отдаляющимся доносящимся от земли грохотом сирена всё ещё воет вокруг, когда Алина находит в небе клин капитолийской эскадрильи, направляющейся от кромки горизонта к складам дистрикта-8 — последнему оплоту сопротивления и безопасности для раненых. Гул ветра нарастает, поднимая с холодной земли пыль, наполняя ей воздух и туманя взгляд, когда Алина намеревается сосредоточить его на фигурах военных, заключённых в чёрную солдатскую форму. К удивлению, члены съёмочной группы не разбегаются. Они прижимаются к покрытой трещинами стене у соседнего здания и крепко держатся за аппаратуру. Алина всё ещё слышит перепуганные крики людей — они доносятся из-за стоящего рядом госпиталя. Президент Сноу знает, где сейчас находится упрямая победительница дистрикта-12 — вредная девчонка, отступающая от когда-то данного ему обещания предотвратить войну. И теперь он объявит виновными всех, кто принимает её в Восьмом. Сноу казнит их за государственную измену, пока дистрикт-8 не истлеет целиком, забирая с собой последнюю силу повстанцев. «Солнце, нет», — голос Хеймитча вновь неестественно потрясает её голову. Ладонь полковника Батар всё ещё остаётся крепко сжата поверх куртки — чуть выше защищающей спину брони. Солдаты перекрикивают друг друга, пока Толя обращается к связи с кораблём, вынуждая Алину примкнуть к дрожащему и осыпающемуся камню одного из разбомбленных сооружений. — Что значит «нет»?! — ворчит девушка, крепче сжимая лук в ладонях. Её грудь вздымается порывисто. Горло обжигает наполняющая воздух взвесь. Накрывающее её бок тело полковника слишком тяжело, чтобы она могла оглянуться, убедиться в том, что все члены их группы покидают госпиталь и укрываются на пересекающей сектор складов улице. — Облегчи полковнику задачу, — небрежно просит Хеймитч, будто им в этот час позволено говорить о вещах подлинно заурядных: о неладящейся погоде и хулиганах на улицах Двенадцатого.       Но их дистрикт и их дом уничтожен. И теперь президент Сноу сделает то же с Восьмым. Присланный из Тринадцатого отряд продолжает обсуждать необходимость доставить Алину в безопасное место. Но в чём цель их прибытия, если ни девочка-победительница, ни ресурсы Коин не могут предоставить раненым и слабым защиту? Кем они её запомнят, если Алина оставит их сейчас? Лук не предоставляет достаточный объём силы против бомбардировщиков, но Давид совершенствует это оружие, делая стрелы столь же разрушительными, как и пули, и выплёвываемые винтовками сгустки энергии. — Ему дан приказ вернуть тебя живой к планолёту в сознании, брыкающейся или отключенной, — объясняет Хеймитч, вынуждая накрыть ухо ладонью. Эхо взрывов не погружает его голос в помехи. — Это прямой приказ Коин. Дамочка уже извещена о том, что мы попали под бомбёжку. «Тут вам не Капитолий», — так она сказала, как только заслышала, что ты в опасности. Ты, кажется, пользуешься её добрым расположением.       Алина фыркает и задерживает дыхание, не зная, какое из её действий могло бы заставить Коин относиться к ней с заботой и снисходительностью доброй тётеньки. Иногда девушке думается, всему правительству Тринадцатого не могло бы нравится то, сколько требуют победители. Но возможно, Капитолий только приучает её верить, что они должны довольствоваться выделяемыми им объедками и не просить больше. — Пожалуйста, если не собираешься меня слушать, хотя бы не вырывай этот несчастный наушник, как ты собираешься сделать, — вынуждая прижать руку к дрожащим коленям, Хеймитч обращается к Алине вновь. Каждое её вредоносное действие ему удаётся предугадать. — Иначе Плутарх более меня никогда не подпустит к микрофону связи. Он, кстати, последние пять минут чрезвычайно пытается у меня его вырвать. — Ты, значит, тоже держишь оборону. — Нам необходимо двигаться к бомбоубежищу, — помогая Алине подняться, немедленно указывает Толя, прижимая винтовку к своему боку.       Только крепко вставая на обе ноги, она может видеть, что Иван отводит Александра на другую сторону улицы, а Николай всё это время остаётся позади. Его голова не перестаёт быть поднята к небу, следя за тем, откуда готовится новая атака. Алина не успевает выразить протест, когда солдаты начинают передвигаться вдоль улицы бегом, рука полковника немедленно подталкивает её вперёд. На крышах складов начинают строчить пулемёты, повстанцы Восьмого намереваются выстоять внеочередную атаку Капитолия, словно умирающие всё ещё способны представлять угрозу чужой власти. Жители дистрикта борются за свои жизни, и этого оказывается достаточно, чтобы уничтожить их всех. Задержать шаг и заполучить внимание Николая не удаётся, из-за чего Алина вынуждена пересекать взглядом улицу, пытаясь привлечь Александра. Иван всегда держит его за собой, закрывая. Девушка до крови раскусывает внутреннюю сторону щеки, изжигая себя растущим требованием нечто предпринять. Гул летящих бомбардировщиков нарастает, замедляя мгновения разрушений. Группа сворачивает у нагого угла здания, направляясь поперёк сектора, когда Толя забрасывает на голову Алины капюшон защитного костюма. — Мы не успеем дойти до края следующего здания, приготовиться! — стальной голос высекает приказ.       Девушка не слышит приближающийся свист или вой снарядов, а крик сирены становится глух, когда бомбёжка начинается вновь — один из залпов поражает улицу позади, ударяя место, которое всего минутами ранее покидает процессия. Взрыв крадёт землю из-под ног, оглушает и швыряет Алину вперёд, срывая силу чужой руки, поддерживающей её за спину. Заставляя испустить хрип, её лопатки ударяются об угловатый камень стены. Поднятая залпом земля заставляет её закашляться и набивается в рот, когда девушка прижимает голову к груди, чтобы избежать удара. Окружающее наполняется звоном, а голоса солдат становятся размыты и далеки. Алина пытается подняться и ползти вперёд, когда чьи-то руки находят ремни её брони, вынуждая остановиться и прижаться к земле. Ещё несколько ударов звучат рядом с ними: осыпают грунт обломками и летящим от взрывающихся развален камнем. Боль в ушах поражает Алину резко, а перед глазами темнеет, когда она сжимается всем телом. Не поторопись они раньше, капитолийские планолёты стёрли бы всё, чем является её группа.       Когда взрывы начинают отдаляться, её ноги не перестают дрожать, стоит победительнице взобраться по ближайшей стене. Полковник обращается к ней: лицо мужчины не ускользает из-под взгляда, пока по его виску стекает струйка грязной крови. Он спрашивает точно, заверяет себя в том, что драгоценная особа под его командованием всё ещё может собрать кости, отчего не удаётся припомнить, остаётся ли хоть что-то целое в теле. Но Алина ничего не слышит. Она желает обернуться, убедиться в том, что госпиталь всё ещё стоит. Серая мгла заполняет воздух и начинает оседать, когда грохочущий звук окружающего становится более остр, а к нему возвращаются голоса сопровождающих военных. Вместе с ними приходит зависающее над головами дребезжание. Девушка пятится вдоль улицы, когда замечает между зданий небольшое летающее устройство. Его белый корпус не блестит, поднявшаяся пыль не пропускает солнце. — Что это? — собственный голос является криком, когда Алина обращается к полковнику, едва аппарат снижается рядом с разбившимися членами группы.       Он поворачивается, отдаляясь и направляясь к противоположной стороне, где Александр, сидя на земле, прижимается спиной к одной из уцелевших сторон пустого склада. Небольшие камешки набиваются в его волосы, а летающая взвесь покрывает его лицо серой маской, делая глаза неразличимыми. Иван просит его двигаться медленно. — Стой на месте, солдат, — приказывает кто-то, заставляя отыскать Николая неподалёку от себя. Приклад его автомата оказывается прижат к плечу, а голова ложится к прицелу, когда военные не позволяют ему пересечь улицу, чтобы добраться до Александра. Одна из штанин оказывается разорвана на бедре Ланцова. Различить кровь, напитывающую ткань формы, оказывается невозможно, но Алина находит её капли, окропляющие землю под ногами парня. — Дрон, — полковник предлагает ей незнакомое слово. — Капитолийский. Александр, — умеренный голос мужчины несётся по улице и остаётся украден окружающим грохотом. Но победитель кивает раз, сосредотачивая взгляд на находящемся над ним устройстве. Алина не знает, способны ли дроны стрелять или сбрасывать снаряды. Вторя Ланцову, она всё ещё покачивается нестройно, когда вкладывает в лук стрелу. — Не двигайся. Умеешь быстро бегать? — Доводилось. — На счёт «три» ты мчишься в сторону приставленного солдата так быстро, как только можешь, — полковник диктует отрывчато, но остаётся спокоен, пока юноша неспешно поднимает себя на ноги. Обе его руки находят опору, не позволяя угадать, кто освобождает одну из них. Иван начинает отступать назад, когда дрон разворачивается, захватывая действие. Алина не отпускает аппарат из-под стрелы, ожидая, что сбить его будет легче, чем перепёлку. — Раз… Два… Три! — едва камень рвётся из-под ботинок Александра, девушка отпускает стрелу, снося дрон в сторону, где его настигает пара выстрелов Николая. Один из них взрывает устройство в воздухе, обязывая Алину накрыть голову. — Ты что делаешь? — прежде, чем она выпрямляется, рука полковника крепко прихватывает девушку за плечо, разворачивая к себе. Секунду она ожидает, что мужчина встряхнёт её. Его лоб наполняется грубыми линиями морщин, а губы оказываются сжаты. — Не поступай так больше без прямого приказа, солдат. Эта машина могла взорваться у твоего победителя перед лицом. Поверь мне, случись это, никакие технологии не собрали бы голову вашего друга по частям. — А они? — Алина хватает горячий воздух, вскидывая лук в сторону остающегося позади госпиталя.       Полковник Батар пред ней остаётся недвижим, а золотистый цвет его глаз теперь предстаёт мутным. Он допускает ошибку и грубое нарушение, позволяя ей остановиться у открытой двери генштаба в прошедшую ночь. Случайно ли? Вероятно, не позволь никто истину услышать, победительницу никогда не известили бы о том, сколько человек погибло в Двенадцатом в прошедшую ночь. — Всех этих людей тоже никто не соберёт по частям, как и шахтёров в дистрикте-12. Их вы тоже отведёте к убежищу? Эти планолёты собираются бомбить госпиталь. Там находятся сотни людей.       Взгляд Толи рвётся назад, словно некто смеет его обозвать. Стоит его глазам задержаться сосредоточенно, Алина определяет упрямо, мужчина говорит со своим командованием в Тринадцатом и поддерживает связь с оставляющими их планолётами. Интерес короток, предупреждает ли Хеймитч полковника о том, как горячи и доблестны намерения, рождающиеся в лице строящейся революции? Целью солдат является защита её, а не того, что остаётся от населения Восьмого. Алина никогда не желает этого — того, чтобы все эти люди умерли с её именем на устах. И она обнаруживает, камеры не выключали во время бомбёжки. — Для чего мы прибыли сюда, полковник? Чтобы в каждом дистрикте знали, что я ничего не значу? Зачем я всем этим людям, если их всё равно уничтожат? Также они могли бы верить, что солнце завтра взойдёт над руинами их домов. Только эти люди выиграют и совершат вашу революцию, полковник Батар, — упрямо заявляет Алина, когда солдаты начинают толпиться за спиной мужчины, говоря о готовности идти. У них остаётся три минуты до следующей атаки Капитолия. — Никто другой не выступит против власти Сноу. Неужели мы ничего не можем для них сделать? Там же старики, раненые и дети… — Отправьте кого-то к капитану, — не допуская промедление, Толя разворачивается к группе военных, позволяя Николаю занять сторону победительницы. Парень дышит часто и порывисто, и ему почти не удаётся задержать взгляд. Он находится ближе всего к первому упавшему снаряду. — Спросите, какую помощь мы могли бы предоставить. Переведите один из наших планолётов в режим боевого действия, — ладонь мужчины ложится к уху. Он останавливается на мгновение, слушает то, чему должно быть сомнением или подтверждением исполненного приказа. — Команда «не нападать». Разбейте капитолийскую эскадрилью, а после уведите их лётчиков от складов. Одно судно всегда должно находиться в готовности забрать нас отсюда. — Солнышко, — плечи Алины норовят перекоситься, когда Николай наваливается на неё, словно ему становится неожиданно тяжело стоять. Он говорит так неожиданно громко, что девушка содрогается почти прежде, чем замечает, что под одним из ушей Ланцова скапливается подсыхающая кровь. — Если ты собираешься бежать, сейчас верное время.       Не спеша вертеть головой, победительница поднимает голову к крышам, ища те, на которых прежде замечает пулемётные гнёзда и возведённые повстанцами станции обороны. Сейчас они заполнены людьми, заряжающими своё вооружение и готовящимися к следующей атаке. Алина первой направляется вперёд, когда солдаты передают команду о немедленном отступлении в безопасную зону. Видится, Николай оступается под ногами у нескольких из них, грубо помогая отряду упустить то, что девушка не задерживается, чтобы их дождаться. Несясь вдоль развалин и глотая дым, она надеется только, что Толю не накажут за то, что ему не удаётся проконтролировать поведение доверенной ему подчинённой. Хруст камня догоняет её, кто-то срывается за ней, в этом не остаётся сомнений. Перекрикивания военных не перестают звенеть позади. — Не двигайся, Александр. Я ещё хочу вернуть тебя отцу живым. — Защищай её, а не меня! — Алина почти подворачивает лодыжку, когда рявкающий тон Александра настигает её. Она не помнит его кричащим. Сколь бы ни были жестоки его решения, юноша всегда остаётся взвешен. — И будет же это последним разом, когда мне выдали оружие, — речь Николая угасает в окружающем гуле, чем сильнее девушка приближается к соседней улице и углу ближайшего склада. Может быть, Николай хочет быть её другом. Но он любит Александра. Он всегда будет любить Александра, и он чрезвычайно жаден до этой любви и заботы. — Неудача бы побрала этих победителей! — ругает незнакомый голос. «Солнце, почему моя карта показывает, что ты бегаешь по территории Восьмого точно подстреленная олениха?», — победительница вновь находит вкус крови во рту. Слышится, ей удаётся привести Хеймитча в ярость. Она помнит грубую неприветливость воспитателей в приюте, но они всегда были больше неприветливы, нежели гневны. — «Помню, даже рассвирепелые гуси передвигаются спокойнее». — Не смотри на карту? — предлагает Алина невинно, не переставая задирать голову к небу. Планолёты могут прорезать затянутое дымкой полотно в любую минуту. Ей необходимо найти лишь ближайшую лестницу, ведущую на крышу одного из ангаров. «Вы с Малом не позволяете мне настроение играть в эти Игры».       Точно детская нелепость может быть не любимая их ментором. На бегу обтирая глаза, Алина обнаруживает, что нечасто слышит родное имя в уходящие дни. Почему Хеймитч говорит о нём сейчас? Ржавый металл грохочет под ногами, когда девушка взбегает на узкие ступени уходящего наверх крутого подъёма. Лестница под тяжестью вздрагивает вновь, когда победительница почти восходит на крышу. Она замечает только светлую макушку, когда не решается посмотреть вниз, чтобы не опрокинуться. — Тебя сюда солдаты загнали? — не оборачиваясь, спрашивает Алина, поднимаясь на крышу. Встречавшую их женщину-капитана удаётся найти за одним из пулемётов. Теперь победительницу не приходится приветствовать, защита последних выживших в их доме оказывается первой целью повстанцев. О символах они вспомнят только в своих мыслях и понадеются, что те придадут сражающимся силу. — Вообще-то я должен помочь им снять тебя отсюда как можно скорее, как только мне дадут команду. Я жизнью за тебя отвечаю. — У вас оружие-то найдётся? — подзывая девушку ближе, спрашивает капитан, находя для Алины место за укреплением из сваленных мешков.       Николай настигает её скоро, наваливаясь спиной на возведённую стену. Победительница немедленно поднимает лук в воздух. Пересохшие губы женщины перед ней лопаются, когда ей удаётся улыбнуться и встряхнуть головой. Её сильные руки разворачивают пулемётную голову. — Вы меня посмешить перед смертью решили, Старков? — Вы недооцениваете умы Панема, капитан, — под колени ложится несколько взрывных стрел. Алина немедленно схватывает одну из них. — Будь по вашему. Им здесь приходится летать низко, — сплёвывает женщина. Она неожиданно подцепляет внимание победительницы. — Вы быстро бежали сюда. У вас есть ещё тридцать секунд, чтобы найти укрытие.       Но Алина лишь качает головой, выглядывая за угол крыши. Сооружение госпиталя удаётся обнаружить не сразу. Дым начинает подниматься из-за того, что планолёты бомбят ведущую к нему улицу. Различить не представляется возможным, попадает ли под обстрел главный коридор, по которому везут раненых? Капитан Восьмого велит приготовиться, вновь заставляя всмотреться в небо. Алина бы хотела, чтобы в проходящую ночь кто-то счёл бедные дома Двенадцатого достаточно важными, чтобы попытаться их защитить и помочь им уцелеть, но никто не считает эту цель оправданной затратой. И сейчас девушка может не позволить Капитолию забрать то же у детей и умирающих. Если они выживут, возможно, однажды она исцелится вместе с одним из них.       Насколько быстро окружающие, разбросанные в развалинах складов повстанцы привыкают к вою сирены? Алина забывает, как быстро перестаёт замечать её неблагозвучный рев. Строй из трёх планолётов уже приближается к ним из-за стороны госпиталя. На другой стороне сектора открывают огонь, из-за чего горизонт наполняется белыми, жёлтыми и яркими кровавыми вспышками. Эскадрилью Капитолия перехватывает один из кораблей Тринадцатого, заставляя один из бомбардировщиков покинуть строй в неконтролируемом снижении. Второй загорается под встречным обстрелом Восьмого и разбивается о несколько пустующих зданий на окраине сектора. Очередь пулемёта кажется оглушительной, когда Алина натягивает тетиву. Планолётам Капитолия приходится терять скорость, потому что их цель слишком мала, чтобы они позволили себе растрачивать вооружение. Поймать их движение удаётся не сразу, из-за чего одна из первых стрел ударяет мимо, разрываясь на одной из пустых крыш и вынуждая Николая присвистнуть, когда они убеждаются во вложенной в оружие мощи. Планолёт, подлетая к госпиталю, кренится вправо, когда вторая стрела ударяет его по животу. Заваливаясь набок, корабль снижается резко, ударяя одно из крыльев о смотровую башню и падая за чертой сектора. Щёки горят от жара, которым наполняется воздух. — Мы ожидаем ещё две волны! — предупреждает капитан, передавая команды через висящее на её груди устройство, схожее на простую рацию.       Руки падают за укрытие, только лук в них кажется прохладным, когда смертоносное марево наполняет лёгкие. Они задохнутся в огне и пыли. Алина берёт очередную стрелу, гадая, вздрогнут ли от усталости пальцы, когда она натянет тетиву вновь. Садясь на колени, она замечает, как Николай методично перезаряжает свой автомат, кладя его на грудь. Лёгкий нрав улыбки на его губах заставляет победительницу ужаснуться. Каждый человек боится по-разному, и она не видит прежде, чтобы парень-профи из дистрикта-1 чего-то боялся. Выживающие никогда не допускают, что жизнь у них попытаются отобрать вновь. Страх её потерять для них особенно жуток. Но однажды Алина не верит, что доживёт даже до восемнадцатилетия. Никто из них не соткан для войны — дети не бывают никогда, и каждый победитель оказывается ребёнком, никогда не покидающим свою Арену. — Волнуешься, что отберут игрушку, когда спустимся? — теряя голос, Алина надеется Николая ободрить. — Я заслужу себе больше. Эта совсем не годится для стоящих геройств.       Капитолий присылает ещё пять бомбардировщиков, одному из которых удаётся сбросить бомбу над идущей вдоль госпиталя улицей, из-за чего одна из его стен складывается в мгновенном разрушении, вынуждая Алину взвыть, когда крики и стоны пострадавших поют над землёй громче, чем висящие в воздухе гул и грохот.       Силы Тринадцатого успешно уводят из неба два планолёта, ещё один покидает сектор после бомбёжки, а два падают, отдаляясь к горизонту под огнём Восьмого. Алина оседает на камень крыши, стирая со лба напитанную потом пыль, когда женщина-полковник первой подбегает к лестнице, чтобы спуститься на улицу под ними. Победительница не бросается за ней, едва не уступая необходимости лечь, когда Николай помогает ей подняться. Девушка забывает стремительно, как кладёт руки на ржавые прутья, заменяющие перила лестницы. Удаётся ли кому-то выжить? Остаётся ли хоть что-то от последней доли сопротивления в дистрикте-8? Подхватывая Алину за пояс, Толя снимает её с лестницы, ставя рядом с собой. Ряды солдат редеют, Александр не находится среди них, вынуждая немедленно спрашивать, куда его уводят. — Забирай её, полковник, — требует командующая женщина из Восьмого. Пламя взрывов всё ещё отражается в её блестящих глазах. Алина намеревается пойти за ней, чтобы поспеть к стоящему впереди зданию госпиталя. Людей продолжают выносить из него. Кто-то не позволяет огню схватиться. Но единственный удар уносит чьи-то жизни. — Вы нам здесь больше не требуетесь, Старков. Завал необходимо разобрать, людей вывести. Мы укроемся, если Капитолий атакует вновь. Мы знаем эти места лучше, чем эти железные птицы. Уведите её в безопасное место.       Не отличая лица друг от друга, Алина ждёт, что полковник Батар отключит её, чтобы не допустить трудности в необходимости доставить её к планолёту. Но мужчина не удерживает её, отдавая кому-то приказ забрать Николая и оказать ему помощь. Блеск направленных на неё линз, напоминает девушке об окружающих камерах. Им требуется заявление — правда о случившемся и попытке Капитолия уничтожить и разбомбить госпиталь, полный безоружных, женщин и детей. Кто-то должен говорить со всем Панемом. Кто-то должен показать людям, что они способны выступить против жестоких преступлений. Капитолий никогда не отнесётся к ним по-человечески. И он не прекратит войну, пока не останется тех, кто может сопротивляться. Президент Сноу может убивать их, лишать семей, сжигать и бомбить дома… Но солнце восходит над одним Панемом. И если огонь захватит дистрикты, Капитолий сгорит вместе с ними.

•

      Разведка дистрикта-13 считает, что президенту Сноу не было известно, куда Коин направляет первый голос революции. Атака планируется заранее. Но идя в центре строя, Алина утверждает неуклончиво — разведка ошибается. Это нападение предназначается ей и плате людей за то, что выбирают её, идут за ней и не отступают. Сноу приказывает уничтожить умирающих, чтобы запугать, показать остальным пример того, что бывает с людьми, которые выбирают путь сопротивления. Капитолий не нуждается в калеках. Не в тех, от которых не может ничего получить. Может, бомбёжку не показывают в городе-столице, но её совершенно точно транслируют в каждом дистрикте Панема, показывая гражданам, что разрушительная сила миротворцев не пощадит тех, кто поддерживает идеи повстанцев. — Я могу сама предстать и ответить перед Коин, — Алина ведёт плечом, не ожидая, что полковник Батар станет её слушать, когда группа останавливается у начинающейся впереди степи. Над небольшим лугом опускается один из планолётов, открывая грузовой мостик. — Не нужно, — не поворачивая головы, заявляет мужчина. По возвращении в дистрикт-13 ему следует объявить победительницу непригодной для каждой последующей миссии, чтобы Коин никогда более не одобрила предпринятый риск. Напряжение в речи полковника не позволяет Алине убеждение, что Толя этого не сделает. — Приказы отдавал я. И если бы я не был убеждён в допустимости этих действий, мы бы усыпили вас и принесли в планолёт раньше, чем началась вторая волна бомбёжки, — уголок губ на сосредоточенном лице мужчины дёргается вверх, стоит ему заметить, как победительница вскидывает голову. Он ждёт, что она оценит выраженную честность. — Я сам отвечу за действия, которые могли поставить вас под угрозу. То, что мы смогли защитить Вас и предотвратить полное уничтожение сопротивления в Восьмом, не может не уважаться. Будь это иначе, я боюсь недовольства полковника Тамары Батар больше, чем неодобрения своего командования. Но вы не будете о них заботиться, — обещает солдат, завершая разговор и начиная поторапливать процессию при восхождении на планолёт.       Платформа покачивается под ногами военных, из-за чего забрасывая лук за спину, Алина почти сваливается на колени, когда её ноги начинают дрожать и непослушно подламываться. Подхватывая за запястье, Хеймитч помогает ей подняться, заводя внутрь планолёта, где Александр уже занимает одно из дальних сидений. Один из солдат забрасывает руку Николая себе за плечи, помогая парню взойти на мостик, где тот мгновенно теряет сознание, заставляя Алину дёрнуться назад. Но военный медик уже помогает Ланцову, когда Хеймитч не выражает намерение терпеть очередную порывистую выходку, которую не требует командование. Кажется, он собирается на неё накричать и щедро обругать каждое необдуманное и несогласованное действие прежде, чем Алина почти сваливается в руках ментора, цепляясь за его куртку ладонями и не переставая сумбурно бормотать. — Президент Сноу знает, что мы здесь. Он послал эти планолёты. Он приказал убить всех этих людей. Он накажет Мала из-за того, что я сделала здесь… Теперь он убьёт его?       Она уступает Восьмому помощь и признанную людьми жертвенность. Не потому ли, что знает, к окончанию наступающего дня в Панеме не останется того, к чему Алина может вернуться? Дистрикт-12 уничтожен. Мала, вероятно, казнят. Даже Хеймитч, кажется, должен быть сыт тем, что его победительница не понимает никакие тренировки и команды. Он знает, она сбежит только ради детей, которые остаются в Тринадцатом. Они не осудят её, и если потребуется, сбегут вместе с ней. И одно из немногих напоминаний преследует её, велит спуститься с занятой повстанцами крыши, когда наступит время уходить. Николай задерживает для Алины солдат Тринадцатого, но он не решает занять оборонительную позицию вместе с ней. Его присылает Александр, не допуская личную возможность бежать достаточно быстро или взять в руки оружие. Он не позволяет ей исчезнуть, затеряться в несущемся разрушении или погаснуть. Он следует за ней подобно властной тени, всегда вторящей равной силой самим лучам солнца. — Ну, тихо-тихо, — повторяет Хеймитч, обнимая её и позволяя отставить в сторону колчан. — Ничего ещё не случилось. — Они вызволили их, Алина, — обращение Плутарха заставляет победительницу волочить ноги, отстраниться, пока она ищет его позади себя, находя капитолийца держащимся за закреплённые над их головами аварийные перила. О ком он говорит? Невзирая на обстоятельства дистрикта-8, мужчина не выглядит недовольным. — Мы всё ещё не получили данные о состоянии пленных, но высланная из Тринадцатого специальная группа вызволила всех из Тренировочного центра, — Алина поворачивает голову оторопело, ожидая, что увидит в Хеймитче то же недоумение. Победительница привыкает, геройство принято вознаграждать только несчастьями. Сейчас от неё не ожидают вопросы и в руки передают только безжалостное ожидание. — Они вышли на радары воздушной обороны, но система защиты города отпустила их без открытия огня. Пока мы не знаем почему. Капитолий всё ещё испытывает проблемы с электричеством. Мы успешно отвлекли внимание Сноу, когда выслали тебя сюда. «Скоро встретимся, Мал», — мысленно шепчет Алина, едва Хеймитч помогает ей сесть в одно из прохладных кресел. Радость неожиданно оказывается тяжелее следующего вдоха. — «Скоро ты тоже будешь дома».

pov Багра

ночь бомбёжки двенадцатого дистрикта

— Брысь, — велит Багра, занимая узкий проход. Прижатый под её плечом край передвижной двери не перестаёт поскрипывать.       Им приходится увести девочку и мальчика из общей ассамблеи, где дети встречаются вечером и ждут анализа дня. Некоторые солдаты уже направляют ребятишек в жилой сектор, когда начинается вещание. Тем, кто соответствует возрасту Нины, уже позволяют остаться, решая, что воспитание патриотичности начинается в жестокости врага. Но Багра не заботится о том, чем дистрикт-13 вскармливает свою революцию. Женщина не ищет для себя в ней место, не пытается определить, какое её усилие могло бы стать достойным вкладом в неистовствующее движение людей. Она уже ведёт борьбу — сражается за жизнь, которой Капитолий выставляет излишне маленькую цену. Она отвоёвывает у распущенного в Панеме пламени всё, что ей остаётся: судьбу своей дочери, жизнь сына и жестокость скупого существования. Не найдётся то, что Багра могла бы посвятить этой бойне или отдать. Она не пожелает и выдерживает сомнение в том, что однажды её попытаются заставить выбрать иное.       Ныне загнанный внутрь своей комнаты мальчишка с краснеющими щеками упирает в бока руки, когда Багра не позволяет ему разгуливать по коридорам перед началом комендантского часа. Его детским любопытным ушам не следует слышать о том, как на лестницах и переходах говорят о случившемся в дистрикте-12. Там эти дети остаются без матери и там взрастают, покоряясь порядкам бедного голодного дома, словно Панем хоть когда-то удостаивает своих детей справедливым существованием. Миша не перестаёт вертеть головой, ещё сильнее трепля свои волосы и ища смелое заступничество своей старшей сестры. Девочка громче своей заступницы, пусть и в равной мере упряма. Багра не упускает напор, с которым она вкладывает брошь в ладонь Хеймитча, требуя передать бесполезную вещицу Алине. От чужого любопытства Нина берёт щедро, не переставая пытаться выспросить, откуда победителю Второй квартальной бойни мог бы быть знаком кусок металла. Но эта история не предназначается детским ушам, и Багра тоже её не знает — никогда не считает правильным спросить, если Хеймитч не определяет важным рассказать. Они оба сидят в золотой клетке капитолийцев, и они оба никогда её не покидают, обнаруживая, что юношеские амбиции оказываются развлечением и неурядицей для властных граждан. — Вы злая, — не ища робости, утверждает мальчик, выпячивая губы. — Сейчас я справедливая, — Багра смежает веки, укоризненно рассматривая наглого хулигана, кто никак не может найти себе место.       Его сестра противоположно садится на край небольшой постели и принимается расчёсывать пестрящие ярким каштановым леском волосы, не переставая осыпать Хеймитча незнающего толка вопросами. Она не поддерживает ненужное баловство своего маленького брата и в тот же час не предпринимает усилия пристрожить мальчишку. — Спрячься-ка под одеялом, чтобы волк не вылез из-под кровати и не уволок тебя за ногу. — Мне восемь, а не четыре, здесь не водятся волки! — Зато вожусь я, — грозит Багра, яркий звук чего заставляет ребёнка попятиться. — Прячься.       К удивлению, препирание быстро становится скучно для мальчишки, и он особенно грозно разворачивается к своей кровати, где подушка и тепло постели оказываются достаточно пленительны для Миши. Но он не намеревается спать, только пододвигает к груди колени и утыкается в них носом, выделяя горделивое настроение. Неприглядный нрав этих детей заставляет спрашивать, как девице удаётся с ними справляться? Алина Старкова едва сама выходит из ребяческих лет, когда находит место для мальчика и девочки в своём доме победительницы. Панем оказывается чрезвычайно жаден к тому, чтобы она страдала и мучилась за чужие несчастные доли. — Ты невероятно мила с детьми, — упираясь спиной в ближайшую стену, Хеймитч кладёт руки в карманы штанов, туда же прячет выданную девчонкой брошь, а после запихивает шапку, края которой вываливаются под поясом мужчины.       Хвалебное произнесённое без издёвки слово заставляет усмехнуться. Победитель, приходится знать, осведомлён, почему Александр с завершением своих первых Игр сбегает в выделенный ему Капитолием дом и до Третьей квартальной бойни его не покидает. Хеймитч никогда не собирает для неё осуждение. Признание того бестолково. Багра способна стерпеть слёзы своего сына, но она не могла подарить Играм его жизнь. Бойня Хеймитча рисует схожий портрет — показывает негодяя, идущего по головам соперников, чтобы заполучить грандиозную победу. Женщина знает, что в нём не находится подлинное, как и нет правды во всяком представленном обожании Капитолия. Он гниёт изнутри и многие их потери делает представлением для своих сальных жителей. Дистрикты теряют друзей, семьи, возлюбленных, детей… И теперь, когда Багра возводит голову выше, чтобы взглянуть на Хеймитча, она знает, что у них забирают и то скудное, что им когда-либо приходится звать домом. Сноу загоняет их в роскошные клетки, навсегда делая их чужими для родных домов и любимых людей, заставляя искать убежище во владеющих ими руках Капитолия. Сколько различий оставляют для пьяной топящей скорби и холодного равнодушия? Багра отвечает присутствию парня, спящего с вложенным в руку ножом, сквозь парфюм и одежду кого всегда пробивался смрад дешёвого пойла. Они знают друг друга недолго: всего несколько лет прежде, чем женщине запрещают прибыть в Капитолий вновь. Но судьба победителя для каждого одинаково погана, она роднит жизни крепче дрянной крови, когда ни для кого из них не остаётся скромного понятия о семье. — Даже здесь Капитолий получает способ до них добраться, — дверь закрывается за Багрой, когда она отходит к ближайшей стене, держа ладонь на грубом рубце зашитой раны, края которой легко осязаемы под майкой. Девочка — Нина, отворачивается к стене, но нет ничего зауряднее детской хитрости, словно окружающее дурачьё могло бы не догадаться о том, что девица решает подслушивать. — Парнишка забудет, — покачиваясь, Хеймитч наклоняется вперёд, слипающиеся взмокшие пряди волос падают на его лицо. Его губы остаются сжаты в поддельной пристальности, пока мужчина высматривает то, как мальчишка не унимается под своим одеялом. Он не перестаёт переворачиваться, накрывая себя с головой и продолжая добиваться того, чтобы на него обратили внимание вновь. — Сбережём Алину, и может быть, однажды она расскажет ему страшную историю на ночь. Она — удачливее, чем мы. Нам всем не помешает немного удачи. «И пусть она всегда будет с вами!»… Она защищает детей на Жатве и выигрывает Голодные игры. И она же отворачивается от своих триумфаторов, когда они больше всего нуждаются в ней. — Удача не лечит ничего. И ничего не стоит. Её никогда не бывает достаточно. — А ты не должна сейчас успокаивать, — рука Хеймитча очерчивает бессвязную фигуру в воздухе, когда он разворачивается к Багре и запрокидывает голову слегка, выбирая елейное ладное для жителей Капитолия слово, — несчастных и теряющих? Плутарх сказал, что ему с трудом удалось запереть Крейна в назначенной комнате, чтобы он прекратил рваться в центр связи и пугать местных жителей.       Час, в который оружие власти опускается над неприкосновенными жителями столицы, всё ещё близок и горяч подобно раскалённым дымящимся углям, алеющим в пламени. Их не учат ожидать и принимать то, что однажды удерживающее их превосходство могущество накажет их самих. Президент Сноу не показывает это упущение своим сторонникам до сих пор, и каждому наказываемому за чужую измену союзнику отводит истинно глупую смерть, которой окажется достаточно для наивности его оставшихся сторонников и патриотичных граждан Капитолия. Женщина Кардью бросается с балкона своего роскошного особняка, злоупотребляя обожаемыми в городе порошками. Несколько молодых и образованных парней Хевенсби захлёбываются в частном бассейне жилого центра: система допускает ошибку, добавляя в воду излишнее количество химических веществ. Старое поколение семьи Крейн разбивается в дороге к пустующему летнему дому: неисправность в автоматическом пилотировании автомобиля приводит к тому, что их машина вылетает с одного из немногих мостов на дороге. Нелепые сказки, которыми завтра будут пестрить главные новостные сводки и первые речи высшего общества. Они отвлекут сытых жителей от раздирающего страну восстания. И только дистрикт-13 называет случающееся честно — серия казней.       Багра осязает в памяти минуты разочарования и сопротивления, с чем Урсула ругает случившееся. Бедная обиженная девочка припадает к боку отца, требуя, чтобы кто-то ответил за совершённое против её семьи деяние. Багра никогда не желает, чтобы кто-то оплакивал судьбы Ксавьера и Алисии. Они не заслуживают чужие слёзы и губительную боль сердца. Но в тот час её Урсула является только маленькой девочкой, нуждающейся в том, чтобы отец погладил её по голове, успокоил — объяснил, что однажды им удастся превзойти и пережить эту потерю. Багра хочет её утешить, ободрить, но её дочь не пожелает холодность рук и строгую остроту суждения. Вера в то стройна. Её взращивает милый человеческий нрав мер, которые никто не пожелает разменять на грубость и неумелость. «Истеричный», — выражается кто-то о мужчине, которого извещают о гибели своей семьи.       Багра называет слово глупым и нелепым, словно человека дозволено лишить права оплакивать тех, кого он всю жизнь зовёт отцом и матерью. Даже тот, кого люди зовут плохим человеком, может быть любим — подлинная глупость считать иначе. Багра никогда не верит в чистую непорочную любовь и таковую не встречает, до сих пор находя чувство самым грязным и порочным из тех, которые женщина когда-либо знает. Для всякого любовь бывает только привлекательна, и каждым она способна помыкать. Признание гадко, Сенека не являлся сложным человеком, но насколько бы далеки ни были их юношеские годы, Багра понимает его лучше, чем способна каждая дрянная душа. — А ты будешь один захлёбываться в этой гадости? — неуступчиво вопрошает женщина, не намереваясь оставить избранное место.       Апартаменты Старков велики, отчего Багра могла бы выбрать роскошное место за столом, но она не пожелала бы оставить занимаемую Хеймитчем сторону. Его щёки бледны, а пальцы не перестают подламывать друг друга, точно им необходимо что-то, за что мужчина мог бы ухватиться. Ему, кажется, удаётся сохранить неравнодушие к тому, чем когда-то являлся любимый мальчишкой-негодяем дом. — Здесь даже под руку ничего не ложится, — Хеймитч обращается к ней с заявлением, его речь мгновенно окутывает неприглядное кряхтение. Найдись для них хоть какая-то свобода, Багра протянула бы ему бутылку. Она не пострашилась бы взглянуть на знакомое им отчаяние. — Это пламя не прогорит до утра, пока живое на земле не сожрёт. Оно доберётся и туда, куда прорастает сила этих мерзавцев. По крайней мере мы всё ещё в Игре, — безрадостность усмешки холодна. Она звучит в бессилии прежде, чем Хеймитч бросает ладонь к стороне детских кроватей. — Вон, гляди-ка. Они сегодня спать крепко будут.       Фыркающий звук некрасив на губах, прядь волос подпрыгивает вместе с ним. Багра не верит в покой Панема, она никогда о нём не мечтала. Их с сыном жизни заполучает борьба. Эта страна никогда не скупится забрать у них и меньшее.

•

      Жилой сектор мертвенно тих. Жители дистрикта-13 смирно расходятся в свои комнаты и семейные апартаменты, чтобы готовиться ко сну и наступлению ночи. В холодном воздухе всё ещё весит мыльная взвесь запаха, который люди несут из душевых. Он в Тринадцатом один на всех — безынтересный, приедающийся и лишённый для жителей всякого отличия. Энергию здесь берегут и считают так же строго, как и еду, из-за чего противный тусклый свет впереди загорается вместе со следующим шагом и погасает сразу же, как только Багра покидает потревоженную часть коридора. Цифры на стенах никогда не перестают вести счёт. Одна из дверей отъезжает и закрывается мгновенно, когда Урсула покидает комнату отца. Её волосы оказываются прибиты у плеч, а ровный тон кожи загорается ниспадающими к щекам рубиновыми дорожками. Багре удаётся забыть равнодушие, которое способны взрастить ненависть и отторжение к детским слезам. Те, что принадлежат Александру, женщина не слышит более семи лет с того дня, когда мальчишка решает жить в выделенном ему после победы доме. Миг скрадывает уверенность в следующем шаге Урсулы. Она не ожидает видеть женщину здесь, только дурак мог бы над этим гадать. Знание противно, её дочери во многом доводится видеть препятствие, которое ей предстоит превзойти. Багра не делает это лёгким для неё. Улла не предпочитает мучиться ожиданиями или растрачивать время, из-за чего женщина быстро замечает, она перестаёт находить для неё долю времени перед сном или пытаться задержаться в их комнате перед завтраком. — Они были любимы? — Да. Были.       Глаза Урсулы стремительно подсыхают, когда она направляется навстречу, избегая близости чужого порога и не спеша повышать голос. Дипломатичная высокая гордость, присущая жирным мерзавцам в столице, оказывается хлёстка. Этому не учит Сенека, Улла вбирает это сама. Ложащаяся на её плечо ладонь матери заставляет девушку задержаться, когда она обходит Багру между парами дверей, не намереваясь остановиться. Возможно, она питает щедрую долю удовлетворения к тому, что судьба не расщедрилась на лёгкость для этих людей. Но женщина не глуха к девочке, у которой отнимают то драгоценное, что принадлежит большому имени ей семьи. — Пока я была маленькой, дедушка качал меня на коленях, когда я плакала. Он любил говорить, что я могу иметь всё, что пожелаю, — мечтательно и жеманно рассказывает Урсула. Её голова неторопливо склоняется набок, — даже если это нельзя было купить за деньги или влияние. И как бы ей не нравилось смотреть на твоё лицо, бабушка считала, что в первом обществе Капитолия среди моего поколения не было представителя более видного и образованного. Ты преследовала Алисию, сколько я себя помню, — Улла смеётся неожиданно ясно. Благозвучность её тягучего голоса является незнакомой. Женщина запоминает его детским. Сколько бы Багра о том ни просила, Урсуле никогда не позволяли её забыть. — Она научила меня не думать о себе меньше. Мне не требуется признавать, что они были достаточно мерзкими людьми, чтобы говорить об этом. — Они преподали разумные уроки для девушки твоего положения, — шаг очерчивает полукруг, когда Багра поворачивается спиной к комнате Сенеки. Она могла бы ожидать от старшего поколения его фамилии наибольшую низость. Урсула пред матерью противоположно направляет спину к проходу, чтобы уйти, как только над ней возобладает желание. — Мне не доводилось ожидать, что они исчезнут. — Желала бы жить со мной? Желала бы жить как твой брат? — Нет, — честно признаёт девушка, не роняя и слезы. — Нет, нисколько. Ксавьер а Алисия были стары. Если получу возможность передать послание президенту Сноу, обязательно скажу ему, что не могла бы быть более благодарна за возможность сделать ещё один шаг к вступлению в фамильное наследство. Осталось только дождаться, когда его отберут у моего дядюшки. Даже делать ничего не придётся.

•

— Урсула?       Всегда «Урсула», потому что никто другой не пришёл бы к двери человека, которого никто не счёл бы правильным жалеть. Чужие преступления, как известно, порождают ненависть, а она быстро забирает способность сочувствовать. Стук о дверь непродолжителен. Багра не намеревается его повторять и долго испивает от укрепляющейся в коридоре тишины. Она не опускает голову прежде, чем дверь отъезжает в сторону вновь. Сенека не готовится ко сну, их расписание это не предусматривает. Пуговицы его рубашки оказываются расстёгнуты у горла, а рукава подвёрнуты в старой привычке — он поднимает их к локтям каждый раз, когда дело требует от него особую сосредоточенность. Волосы мужчины небрежно падают на лицо, впитывая влагу слёз. Его шея, щеки и губы наливаются кровью, густо краснея в жаре. Холодный цвет глаз становится остр и ярок, не позволяя себя избежать. Истинно несчастная картина. И куда девается всё фамильное тщеславие? — Ты должна уйти, — распахнутый под чёрными ресницами взгляд рисует удивление, которое удаётся перебрать в воздухе, словно Сенека мог бы точно знать, как сильно Багра не желала быть здесь. — Я спущу тебе его с рук, — утверждает Багра под дробящим шагом, когда порог остаётся позади. Ладонь мужчины всё ещё придерживает дверь, его внимание постоянно следует за ней, — потому что сейчас ты вызываешь у меня жалость, но скажи ещё раз «должна», и я обещаю тебе, Сенека, ты никогда больше не увидишь меня на своём пороге. — Никто не должен их оплакивать... Не при тебе.       Но никому другому Сенека это не скажет. Годы забирают у него горячее юношество, но он остаётся эгоистичным — ядовито безразличным ко всему, что не угрожает ему и его семье. Он никогда не является совершенным, правильным или революционным — противником порядка, принижающего угнетённых, бедных и слабых. Может быть, поэтому Багре никогда не было тяжело его полюбить. Сенека не способен осудить её за безразличие и единомыслие. — Глупости, — Багра чеканит истинно глумливо. Порядок Капитолия не заслуживает ни одного из этих слов. — И я бы никогда не стала оплакивать своих родителей. Они этого не заслуживали. Но меня заставили, — напоминает женщина, обнаруживая, что Сенека никогда не терял силу и наглость смотреть ей в глаза. — Ты, помнится, их младший мальчик. Обожаемый, кому всё спускалось с рук. Кто вообще мог бы запретить любимому ребёнку оплакивать своих родителей? Только мой сын не смог. И слезы не проронил, так был уверен, что поспеет со своими замыслами.       Отпущенная дверь ударяется о дальнюю сторону стены, когда её отпускают, позволяя закрыться. Осторожная тишина напоминает о правде — им не о чем говорить, как и ничего нельзя исправить. Багра безнадёжно немолода, Сенека наполовину мёртв. Она не намеревается каждый день оплакивать вероятность того, как скоро его могут казнить. Его всё равно заберут, потому что одни преступления гораздо значительнее личных чувств и наплевательства, которое женщина могла бы выразить законам и голосам Панема. Как нелепа иногда оказывается надежда на большее, будто Багра ничего от него не заслуживает даже сейчас. Только теперь она сохраняет малый вкус к тому, чтобы пытаться его заполучить. Эти старания никогда не приносят сносный толк.       Женщина поворачивается неспешно, когда Сенека рядом с ней занимает центр комнаты, похожей на все остальные. Ему всегда нравилось её удивлять или искать очередные впечатления, отчего сейчас знание нелепо — вокруг них не остаётся ничего, что нравилось бы им обоим. Знакомая, неизменившаяся с годами роскошная ухоженная мягкость прядей льнёт к ладони, когда Багра поднимает к ним руку, пропускает под ними волосы мужчины. Единственное движение — естественный порыв вторит её действию. Голова Сенеки слегка откидывается назад, отвечая её действию, словно он всё ещё может быть жаден до холодных рук и грубых движений. Его плечи вздрагивают в приятном чувстве. Багра не считает мгновения и не жалеет о каждом из них, когда допускает намерение прикоснуться к его коже — нежной и бархатистой. Годы нисколько не портят его красоту, которую Багра всегда находила изысканной и притягательной. Образ сына не позволяет её забыть, Александр похож на своего отца больше, чем женщина могла бы желать.       Сенека накрывает ладонями лицо. Думается, он намеревается растереть его, когда задерживает движение, массируя переносицу и прикрывая глаза. Но глубокий вдох прерывается, он начинает плакать сильнее, отходя к закрытой кровати. Багра ругает её гадкую холодность не впервые. Хевенсби несомненно не одобрит её присутствие, но женщина едва ли способна позаботится о его благосклонности. Правда должна быть для Ксавьера и Алисии гадка, младший сын оплакивает не одни их лживые кончины. Он проливает слёзы над ней — над девушкой-победительницей, от которой они избавились. Они забирают её семью, её дом, её честное повиновение, её победу и личную радость своего сына, лишая его желанного будущего и своего мальчика. Убеждение светло, Багра знает, что Сенека плачет над их трагедиями, когда он кладёт голову ей на колени, обнимая пояс женщины. Она ответственна за это неравнодушие — за достигнутый идеал того, что Сенека не был способен желать кого-либо другого. Но собственная грудь остаётся тяжела, когда Багра обнаруживает, что чужие руки для неё всё ещё теплы.

pov Александр

      Спасательную миссию начинают в наступлении проходящей ночи — через четыре часа после того, как разведка получает данные о том, в какое время эскадрильи Капитолия планируют атаковать Двенадцатый. Когда Алину поручают командованию полковника Батар для миссии в Восьмом, его сестра — Тамара, собирает специальную действующую группу для отправления в Капитолий. Командование решает, что первое внимание президента Сноу будет направлено на цели предстоящего нападения, что станет наиболее выгодным временем для того, чтобы заполучить преимущество в обесточенных частях ночного города. Солнце над столицей заходит позднее, нежели над двенадцатым и тринадцатым дистриктами, из-за чего высланный в Капитолий планолёт заполучает преимущество перед спящей чертой города. Последние полученные данные и обновлённые Александром планы утверждают, что победителей и политических пленных Капитолия всё ещё содержат в Тренировочном центре, куда Тринадцатый направляет специально подготовленных солдат. Полковник Батар передаёт, что всем членам миссии удаётся вернуться в дистрикт-13 до того, как группа Алины покидает Восьмой. Повстанцы вывозят из Капитолия каждую живую цель, но Толя определяет только имя Оретцева, не уточняя каждое следующее. Александр подсчитывает неизменно верно, Капитолий не возвращает их все. Президент Сноу казнит одного из победителей Седьмого — того, кто никогда не возвращается к своей семье после Третьей квартальной бойни. Он мучает мужчину Ланцовых и давно пытает старых родителей Давида, кого не успевают перевезти в убежище Тринадцатого.       Солнечное пламя надежды вспыхивает ярко. Александр ощущает разливающуюся в воздухе ядовитую едкость, напитывающую невысказанные рвения и распалённые в груди людей ожидания. Человек редко переносит страдания тех, кого любит, позволяя всякой подаренной вере себя опьянить. Увидеть её никогда не бывает трудным, пока окружающая группа торопит срывающиеся на бег шаги и не перестаёт всматриваться вперёд, ища предметы сдержанных обещаний и приходящих во снах сердечных мечт. Несколько солдат остаются приставленными к планолёту, когда судно возвращается в дистрикт-13. Никто не говорит об успешности миссии, только съёмочная команда подтверждает то, что им удаётся собрать необходимый Плутарху материал. Однажды Алина допустит гордость, предназначающуюся проделанной работе. Цели революции с каждой из новых побед научат её этому.       Из-за прибывших в дистрикт-13 беженцев Двенадцатого и транспортированных раненных Восьмого, первые небольшие отделения в госпитале Тринадцатого оказываются закрыты рядами штор. Ткань отодвигают вновь: под ней проходят сотрудники и снуют младшие врачи, неся в своих руках требуемые аппараты и медикаменты, пострадавших перевозят на каталках. На пол главного коридора ложится жёлтый свет ламп, прорежённый рябыми рядами человеческих теней. Стоны тяжело раненных не потрясают сектор госпиталя, их содержат в отдельных палатах, двери которых не перестают открываться и съезжаться вновь, хлопками ударов заставляя заострять взгляд и определять причину шума.       Контроль внутри дистрикта требует, чтобы прибывающие с земли группы обязательно прошли душ и дезинфекцию, а после сменили одежды, из-за чего к передвижению группу допускают, когда за их прибытием минует час. Иван не контролирует то, чтобы грудь и спину Александра вновь укрепили корсетом, о чём юноша не решает напомнить, разминая восстанавливающуюся руку. В процессии победителей сопровождает пара приставленных солдат, когда просьбе Плутарха отвечают тем, что все, кто покидает Капитолий, сейчас содержатся под наблюдением врачей. Шаги перебивают друг друга под стенами госпиталя, пока Николай припадает на раненную ногу, из которой в планолёте достают осколок разорвавшегося снаряда. Подобно гусёнку следуя за Хеймитчем, Алина поторапливается вздёрнуто, не переставая заглядывать в узкие окна палат, ожидая, что Оретцева могли бы содержать в каждой из них. Волосы после душа всё ещё мокры на её плечах. Узнаваемые девушкой жители Двенадцатого нередко заставляют её задержаться, никто из них в этот час не способен внять присутствию своей девочки. — Уберите от меня эти трубки, иначе скоро обнаружите их у себя в глотке! — боевое рычание поражает коридор госпиталя, когда одни из дверей впереди разъезжаются, наполняя пространство грохотом летящих на пол инструментов и бьющейся мебели.       Александр улыбается размеренно, когда Зоя проносится через порог, едва не ударяясь о противоположную стену и пугая медиков. Люда старается придержать её и успокоить прежде, чем старшей победительнице удастся разбиться об окружающие стены. Из-за стандартной белой формы кожа Назяленской предстаёт ещё более бледной, а единственную краску на ней оставляют кровоподтёки и следы электрических разрядов. Александр рад её видеть. Зоя никогда не желает подарить Панему свою смерть после всего, что Капитолий у неё забирает. — Себя вылечите! — продолжает рявкать девушка, обращаясь к приставленный к ней медикам. — Люда, объясни им, что если они сделают ко мне ещё один шаг, я поотрываю им головы! — выступление Зои заставляет идущего впереди Хеймитча остановиться. Вместе с ним медлит и Алина, уже намереваясь победительницу позвать. Но Николай обходит их первым. Ему мгновенно удаётся завладеть её вниманием, пусть и Зоя узнаёт его не сразу. — О, милый щеночек. Я не сомневаюсь, ты тут не страдал…       С губ Назяленской всё ещё скатывается грубое колючее слово, когда Николай с очередным шагом поднимает её на руки, без труда отрывая от земли. Её цепким ладоням предназначается оцарапать наглый жест. Зоя всё ещё не успокаивается, пока Ланцов вышагивает круг в коридоре, не задерживаясь на перевязанной ноге. Девушка только перестаёт метаться и обнимает пояс победителя ногами. Он, кажется, становится первым близким человеком, кого Зоя видит с того дня, когда Александр и Линнея покидают Капитолий. Голова девушки Ланцовых, вторя мысли, показывается из-за откинутой шторы, отделяющей высокое кресло, вокруг которого хлопочут врачи. Она зовёт своего брата негромко, когда Николаю приходится передать Зою Люде прежде, чем врачи попросят помощи у солдат, чтобы разделить их. Линнея отодвигает штору несильно, помогая Ланцову пройти под ней. Образ Татьяны проскальзывает за их фигурами. Александр не успевает в нём убедиться, но срывающийся голос женщины слышит ясно. «Мой дорогой сын», — всхлипывает она.       Алина уже уходит вперёд, из-за чего юноше приходится обходить идущих навстречу людей. Он почти толкает кого-то, не отпуская из-под взгляда спину девушки, направляющейся к концу главной части госпиталя, где содержат Мальена. Александр не предполагает, что ошибается в предпринятом наблюдении. Сенека уведомляет его о том, как в Тринадцатом протекает изучение выкраденных из Капитолия программ, направленных на изменение сознания людей. Александр не мог допустить сомнение в том, для чего Капитолий использует информацию, работу над которой ему поручают. Они просят оружие и уязвимость — каждый пригодный способ, который мог бы уничтожить голос революции над целым Панемом. Но никто не узнает неправильное в образе оставленной девушки, несущейся к своему другу детства. Он, кажется, является одним из немногих её близких людей. Выпаленное в чувствах имя Оретцева всё ещё звенит в стенах госпиталя, когда победительница проносится в палату. Александр не замечает сперва: Плутарх направляется за ним, должно быть ругая обстоятельства того, что он не был наделён возможностью находиться в дистрикте, когда планолёт вернулся из Капитолия. Ему следует задержать свою победительницу-революционерку. Но вели кто-то ей это, послушает ли она? Никто не наделён правом позволить подобное суждение об Алине Старковой. Юноша слышит, минуту госпиталь сопровождает неестественная тишина прежде, чем её прорезает лающий орущий тон, заставляющий Плутарха схватиться за что-то. — Это из-за тебя их всех убили! Из-за тебя он уничтожил наш дом!       Александр не раздаёт указания солдатам или находящемуся позади полковнику, когда расталкивает людей, проносясь вперёд. Он не достигает палаты, только слышит наполняющий стены грохот и вздёрнутый голос Хеймитча. Он пытается схватить Мальена за спину, когда юноша вываливается из-за качающихся дверей. Они с Алиной едва не опрокидываются на пол прежде, чем разъярённому парню удаётся ударить победительницу о стоящий на другой стороне коридоре шкаф с медикаментами. Стекло разбивается за её головой. Капитолий выигрывает это оружие, потому что Алина Оретцеву не сопротивляется. Она сглотнёт каждое его слово и всякому позволит утащить себя к незначительности. Девушка начинает сползать по разбитому стеклу, когда Александр сбивает Мала с ног, хватая его за пояс и заставляя их обоих прокатиться по полу и удариться о металлические ворота, ведущие в следующий сектор. Он слишком слаб и худ, чтобы сбросить юношу с себя, но прижать его к полу Александру не позволяют. Один из солдат хватает его за загривок — заднюю часть военной куртки, оттаскивая победителя в сторону и прося не допускать резких движений. Они не позволяют ему подняться — всё ещё опасаются, что подобными действиями могут удостоиться и другие окружающие. Но солдаты не рассчитывают верно только то, кого они приглашают нести их службу и долг, потому что Николай точно преданный пёс всегда будет бросаться за Александром. — Ты мне даже начинал нравиться. Поприветствуем друг друга после, сейчас мне необходимо, чтобы ты помолчал, — парень-профи поднимает Мальена подобно тряпичной кукле, прижимая его к стене прежде, чем к ним присылают людей, способных Оретцева задержать и отвести туда, где он не нанесёт вред ценнейшей из присутствующих граждан.       Высокий визг Алины заставляет голову Александра дёрнуться, а Николай почти отпускает сжавшегося парня. Девушка всё ещё занимает место, где окровавленные осколки рассыпаются под её ладонями. Кто-то из военных пытается поднять её и передать рукам врачей, когда она начинает кричать, ударяя протянутую руку схваченным осколком. Люди густятся вокруг неё, некоторых из них пытается распихать Хеймитч, прося дать ему подойти к девушке. Но солдаты уважают приказы выше человеческих ценностей. Алина не понимает то, что случается. Её дом оказывается разрушен. Дистрикт-8 показывает ей войну. Единственный родной ей человек пытается её убить. Людской разум ограничен. Однажды он перестаёт понимать, не позволяя почувствовать то, что способно убить. Воздух вновь режет вопль. Александр мог бы пережить это надругательство уже ночью, но Хеймитч, Багра и Сенека его не дозволяют. И сейчас недовольства одного ментора недостаточно, чтобы научить окружающих человечному обращению.       Юноша ударяет колено удерживающего его солдата, а после бьёт локтем бок, потрясая слабое плечо и выхватывая с чужого пояса пистолет. Оставаясь позади, тот не успевает вновь схватиться за победителя, когда Александр толкает ближайшего к себе военного, разбивая их строй, что не может совладать с единственной раненой девушкой. Его колено ударяет одного из мужчин в живот, пока последний из них хватается за голову, стоит юноше разбить его лоб стволом пистолета. Стекло хрустит под подошвами ботинок, когда Александр направляет оружие на одного из солдат прежде, чем двое из них подступают к нему вновь, останавливаясь перед гаркнутым «назад». Он может вести эту Игру достаточно долго и сосчитает в ней больше опыта, чем некоторые готовы предоставить, особенно когда лёгкую работу предоставляют молодым подчинённым. Небольшой отряд замирает перед Александром. — Это угроза. Он вам угрожает, — Хеймитч позади театрально вскидывает руки, но выйти вперёд не боится, чего не доводится сказать о прячущихся врачах и держащемся стороны Плутархе.       Полковник Батар возвращается вовремя, чтобы взглянуть произошедшее. Он направляет небольшой отряд, чтобы перенять Мальена из рук Ланцова и перевести его в закрытую палату. Стекло продолжает скрипеть, возвращая Александру звук того, как хлёстко Алина плачет позади него, продолжая нечто бормотать. — Вы травмируете её, — объясняет юноша. Его лицо остаётся расслабленно. — И вы насилуете её. — Ты не умеешь стрелять, Александр, — строго заключает Толя, вынуждая перевести на него пистолет. Военные ищут его одобрения и не спешат дёрнуться вперёд. Их вера в то, что победитель выстрелит, является наибольшим удобством. — Я умею наблюдать, — холодность скучающей улыбки вторит жесту, с которым большой палец проезжается по корпусу оружия, снимая защитный механизм. Видится, не удерживай полковник положение госпиталя под своим контролем, в Тринадцатом уже бы объявили тревогу. — Маленькое расстояние между мной и вами сделает за меня основную работу. Господин Хевенсби, — ладонь Александра дёргается вправо, когда внимание укрепляется на лежащем в чужой руке инъекторе. Юноша видит однажды, как такой используют на лошадях. Но Николай подступает к спине незнакомого солдата, неглубоко кивая, свидетельствуя о том, что он готов устранить это угрозу, если потребуется. И себя он таковой не считает. — Объясните принимающей стороне, если ко мне подойдут с этим шприцом, я начну смотреть на местное военное представительство, как на переродков на Арене, — безразлично к действиям распорядителя победитель вновь разворачивается к присутствию полковника. — Я научу вас обращаться с нами правильно, раз даже за крепостью Капитолия народ Панема не считает нас за людей. Вы не будете усыплять нас и перетаскивать с места на место точно старые мешки каждый раз, когда мы не будем вести себя удобно для вас. — Это ошибка, Александр. Я не хотел это допустить. — Как приятно видеть, что не только мы сходим с ума, Морозов, — звучит в дальней стороне госпиталя нервных смех Зои. — Как оказывается, даже тебе эта дорожка выстелена. — Александр, это моя вина, — поднимая руки пред своей грудью, Плутарх обращается к нему дипломатично. Он прав, юноша не отрицает это. — Если бы я был здесь, мы могли бы быстрее определить, что случилось с Мальеном. Мы могли бы создать более безопасную обстановку для Алины. Но мы теряем время… — И вы потеряете ещё больше, если не начнёте сотрудничать. Люда, — зовёт Александр, заставляя окружающих оборачиваться и искать девушку среди врачей госпиталя.       Победительница должна сейчас заботиться о Зое. Юноша слышит её лёгкие шаги. Оставлять внимание к окружающему его отряду Александру не приходится. Люда проходит за их спинами, пока Нина быстро перебирает ногами вслед за ней, смело огрызаясь на каждого путающегося впереди солдата. — Помогите Алине подняться, — просит юноша, когда медиков пропускают вперёд. Если девушка способна отбиваться, она сможет идти. Крик не пронзает коридор вновь, в воздухе замирает только тихое болезненное стенание, от которого у Хеймитча морщится лицо. — Доведите её до свободной палаты, — Александр кивает немедленно, когда Хеймитч направляется за девушками, чтобы помочь им. — Кто-то из врачей может пойти за ней.       Никому не приходится слышать ор и вопли, когда несколько фигур покидают замершее собрание. Эта тишина более привлекательна, но людям нравится выбирать то, что проще. Каждый по-разному оценивает эффективность, и она не всегда оказывается правильна. Миг, с которым отступает превосходящая сила, непродолжителен. Полковник Батар выбивает из рук Александра пистолет, как только юноша его отпускает. Щека вспыхивает горячо, едва один из военных крепко ударяет его по лицу, сажая победителя на колени. Он вдыхает глубоко, высоко держа голову, когда Николая опускают рядом с ним. Лежащий у дальней стены инъектор предстаёт разбитым. — Так хотя бы сяду с тобой в одну камеру, если они вновь тебя закроют, — дерзость улыбки оказывается ярка. Её делают незнакомой.