О мраке и белогрудой птице

pov Алина

      Она повторяет себе — это не должно было произойти. Ничто не обнажает неправильность в родном человеке. Девушка её не замечает, не хочет зрить. Она каждый оставленный Капитолием след находит: жуткую худобу рёбер и впавшие щёки, выдающие болезненность зеленоватые ободки под глазами и разбитые перетянутые образы запястий, лицо Мала на обеих своих сторонах являет рассечённую и разбитую кожу. Его грудь вздымается прерывисто — так, будто ему больно дышать. Парень неизменно напоминает Алине встреченного в приюте мальчишку. Того, кто рос слишком быстро, разбивал кулаки в драках и не доедал, как и каждый младший ребёнок в приюте. Девушка не понимает, почему не замечает тогда? И теперь ей не удаётся забыть остекленевшую холодность любимых глаз, вонзающихся в неё, когда руки Мала хватают её, делая безвольной волочимой куклой во власти злой поддельной воли. Не находится пристанище, где Алина могла бы от него укрыться. Как часто она бы ни вертела головой и как сильно бы ни зажмуривала глаза, взгляд Мала не ускользает от неё, пугая и заставляя сжаться. Он смотрит на неё, обвиняет и ненавидит из каждого окружающего угла и сквозь очередного предстающего впереди человека. Как бы сильно девушка ни зажимала уши подушкой, она везде слышит голос Оретцева: хрипящий, замученный, винящий её в пытающих его преступлениях, рождённых под рукой президента Сноу.       Алина не помнит, что случается в госпитале. Хеймитч не позволяет врачам её расспрашивать, и победительница каждый раз упускает точную последовательность того, что вновь приводит её к прохладной койке. Ей кажется, она теряет сознание, когда руки Мала сцепляются на ней. Она помнит, что режется о битое стекло, перебирая по нему руками. Оно набивается ей в волосы и засыпается за воротник, оставляя сеть неглубоких порезов, которые сперва Алина не замечает, пока её пальцы не оттягивают волосы, раздирая слой подсохшей крови. Она не теряет сознание. Нина упоминает, Хеймитч настаивает на том, чтобы Люде позволили позаботиться о ранах и ушибах победительницы, когда она не подпускает к себе врачей и теряет стабильность, стоит медикам предложить седацию. Нина обнимает заступницу и даёт принять лекарства, пока Люда собирает оставшиеся осколки, обрабатывает ранки и помогает переодеться. Алина слышит единственное, Хеймитч с кем-то спорит прежде, чем она засыпает, сжимаясь у края своей койки и забывая подложить под голову подушку.       Отдых не посещает девушку во сне. Её ноги продолжают изнывать, во время миссии в Восьмом вбирая в себя свербящую боль. Её лёгкие продолжают гореть от собирающейся внутри пыли. Алина блуждает — теряется в обилии кошмаров, преследующих её сон, и живого принесённого из груди и пережитого ужаса. Её надежда, ропот сердца, ожидание встречи, необходимость вновь коснуться Мала, услышать его голос и убедить себя в его безопасности — каждая доля нужды сгорает в немилом огне. Но Алина уже видит это. Она знает это отравляющее влияние, способное подменить саму людскую суть внутри человека, изменить память и стереть всё дорогое и любимое. Мала меняют в Капитолии. Для неё. Из-за неё. Его боль и потерянность диктуют, Алина должна прекратить бороться, чтобы её любимые перестали страдать. Но она узнаёт простую ложь. Победу над ней не наградят свободой для тех, кто страдает. Муки прекратятся, когда они превзойдут власть Сноу. И до тех пор никто в Панеме не будет свободен.       Алина не просыпается в покое. Её кожа оказывается стянутой от умывающих лицо слёз, а глаза щиплет крепко. Нина гладит её по голове, прося отдохнуть ещё несколько часов, но ведущийся за дверьми палаты спор увлекает девушку. Накаляющиеся голоса Хеймитча и Плутарха заставляют веки вздрагивать, и как бы сильно Алина ни зажимала уши, ей не удаётся от них укрыться, словно госпиталь становится единственным подходящим местом для чужого разлада и громких препираний. Но победительница не отвечает чужому присутствию долго, ожидая, когда Люда вернётся для того, чтобы осмотреть её к наступлению вечера. Она говорит больше, чем Алина привыкает от неё слышать, и не перестаёт нечто спрашивать. Робкая забота рождается в жестах старшей девушки, окружая тихим вниманием. Победительница слышит, кто-то постоянно приходит к палате. Одно безликое общество сменяется другим. Алина обращается тихо, задаёт одни и те же вопросы. Где сейчас находится Мал? Что с ним случается? Его обвиняющие крики звенят в ушах, не позволяя ошибиться в том, что случается в госпитале, когда члены миссии возвращаются из Восьмого.       Алина первой уговаривает Люду и старшего медика допустить в её палату Хеймитча. Она верит, ментор мог бы ответить на рвущийся вопрос. Он мог бы убедить её в том, что это изменение и совершённое Сноу преступление временны и обратимы. Он мог бы сказать о единственном, что занимает существование после Арены. Им удаётся выжить.       Алина не хочет, чтобы они переступили через непростительность того, как много можно совершить с человеком. То, что поддаётся исправлению, заключают в границы, не переставая мучить незнанием о том, какую боль Мал переживает прежде, чем его оставляют за чертой — в стеклянном коробе лжи и пропаганды. Требование становится жгуче и горячо, Алина желает, чтобы это исправили. Она приложит любые усилия, обещание чего норовит пролить свет над обеспокоенностью Плутарха. Ему не удастся преуменьшить роль Мала в движении повстанцев. Они захотят видеть то, что дистрикту-13 удаётся освободить удерживаемых Капитолием пленных. Но едва бывшему распорядителю позволяют пройти в палату, Алина обнаруживает скользкую правду. Усилия, стремления и требования способны быть недостаточны. И никто не станет давать обещания, исполнение которых невозможно гарантировать.

•

— Медики помогут ему? — придерживая Мишу перед коленями, Алина просит вновь. — Вы должны помочь ему!       Ребёнок не перестаёт припрыгивать от радости, когда ему разрешают навестить заступницу после ужина, но он насупливается быстро, не понимая, почему теперь, когда Мал возвращается из Капитолия, они не могут вновь поселиться в их доме в дистрикте-12 или заурядно вместе отправиться в столовую. Алина не знает, как могла бы сказать мальчику о том, что миротворцы разрушают их дом. Она не хочет быть той, кто объяснит ему, как Капитолий меняет Мала, и почему его заступнице приходится вновь заботиться об обилии ран. Она не желает отвечать пред ребёнком за преступления Сноу, отчего даже лёгкая утешающая детские уши ложь становится ненавистна.       Миша успокаивается быстро, когда ему позволяют усесться рядом с победительницей, пока стул Плутарха приставлен к дверям, а Хеймитч занимает дальний угол койки, часто и широко размахивая руками. Ему не нравится ни одно слово капитолийца, и господин Хевенсби, приходится отметить, быстро угадывает, чего мужчина пытается добиться. Хеймитч хочет, чтобы до следующего утра ей позволили отдохнуть. Но Алина настаивает на том, чтобы Плутарх предоставил ей гарантии — прозрачные обещания того, что сотворённые в Капитолии изменения поддаются исправлению. Может ли она требовать эту услугу? Вызволение пленённых является предметом необходимого Тринадцатому сотрудничества, но теперь, когда озвученные цели являются достигнутыми, что единственная победительница могла бы требовать? Правительство будет ждать выполнения озвученной части сделки, которой Алина не сможет избежать. Сколь большее она вновь вольна предложить? Возможно, ей только следует потребовать вновь, настоять на достойном исполнении отведённой ей роли и удостовериться в том, что для Мала сделают возможное. Алина не ожидает особенную меру усилий. Она не позволит сделать их отношения предметом пропаганды. Ничто не заполучит для неё первую заинтересованность. — Уверен, здесь не откажут в исследовании, — потирая переносицу, Плутарх на миг прикрывает глаза. Его лоб покрывается испариной, а взмокшие волосы обретают желтоватый оттенок и сбиваются на напряжённом лбу. — Это новая технология. Она использует яд ос-убийц, которых ты уже встречала на Арене, — вспоминая убивающую, изнутри плавящую муку Алина сдерживает намерение обнять себя руками. Она треплет плечи Миши, когда мальчик принимается вертеться, чтобы расспросить, почему ос зовут убийцами. Он делает то же, когда победители Двенадцатого возвращаются в дистрикт. — Токсин необходим для того, чтобы разрушать сознание, перенаправлять эмоции, привязывать боль к определённым образам и воспоминаниям о тебе с помощью пыток. Дистрикт-13 не лишён учёных. Сейчас они трудятся над проблемой Александра, и тем мы ближе к тому, чтобы помочь Малу. Им многое уже удалось изучить, мы найдём решение. Это не он, Алина. Это не Мальен. — Это он, — вредный тон не укрепляется в голосе, когда Алина вздрагивает вновь, стоит её плечам сжаться.       Порезы нарывают, напоминая о звенящем за спиной ударе. Память о нём вновь делает руки безвольными, но девушка успокаивает их, когда Миша наваливается на её грудь, хмуро и недовольно моргая. Близость ночи делает его сонным. — Я всегда его узнаю. Это нетрудно. Мне никогда не приходилось угадывать. — Мы уже видели такое. В Капитолии запрограммировали его, — растирая лицо, Хеймитч отнимает от него ладонь. Его вздох хрипит устало. Его изнеможение крепко, пусть и Алина не сомневается, её ментору удаётся посетить ужин. Ему же достаётся принесённый из столовых поднос. Девушка ни к чему не взращивает аппетит. — Пытались превратить в оружие против тебя. Изменили воспоминания, чтобы представить тебя угрозой для него. — Так же, как с Александром, — победительница не выражает сомнение. — Союзники Сноу верили в преданность Александра, — рука Плутарха опускается не небольшой столик. Он придерживает в ладони ручку, точно собирается на нечто указать. — Они пытались укрепить то, что видели в нём. С Мальеном же они могли позволить иные методы. Но привезённые Сенекой исследования приближают нас больше к состоянию господина Оретцева, нежели к Александру. — Поэтому миссии Тринадцатого позволили покинуть Тренировочный центр, — Алина отмахивается слабо, сдувает падающие ей на лицо волосы. Правда вонзается иглами под её кожу и сдавливает грудь. Голос оказывается глух, пока девушка дробит слова, не сосредотачивая на чём-то взгляд. — Это подарок президента Сноу для меня. Он хотел, чтобы мы спасли Мала, чтобы я могла встретить его таким. Я могу увидеть его снова? — Он не будет жить с нами? — редкая бодрость обрамляет выражение ребёнка, стоит его лицу наполниться тоской.       Миша не видит своего заступника столь долго, терпеливо ожидая его возвращения. И теперь его лишают заурядного права увидеть парня, когда мальчику захочется это. Он, слышится, перебивает какое-то замечание Плутарха, заставляя мужчину обескураженно повести головой. Губы Алины остаются неподвижны, но она хочет усмехнуться. Нередко она склоняет голову набок, стремится разделить гнёт раздумья с сопровождающим её наставником. И на миг девушка верит, что они оба в этот час мучимы воспоминаниями. — Кажется, в нашей комнате не найдётся место для ещё одного, — Алина дразнит несносно и надеется только Мишу развеселить. Он укоряет её под подозревающим взглядом и быстро обиду отпускает, кладя голову на плечо заступницы и широко зевая. — Но уверена, в Тринадцатом быстро что-то придумают. — Его содержат в той же части госпиталя, где находится Александр, — похлопывая девушку по колену, объясняет Хеймитч.       Он почти заваливается набок. Алина ждёт, что для Мала подберут место в закрытых палатах, где он не мог бы представлять угрозу для неё или окружающих. Стенание не утихает в сердце, победительница желает к нему прийти, как бы ни был велик ужасающий образ того, что для парня тоже находится обеспечивающая безопасность клетка. — Пока тебя не пустят в палату, — выдыхая глубоко, Плутарх подтверждает слова ментора, методично проверяя нечто на своих часах. — Но ваша воспитанница сможет приходить, пока мы не подберём правильные условия для того, чтобы Мальен… Чтобы ваши встречи не могли нанести вред вновь. Мы приложим все усилия, чтобы воссоединить вас как можно скорее.       Алина не поднимает головы, договаривает несложную причину усилия. Каждый шаг оказывается предпринят ради общих целей движения. Никто не заботится о том, какой ужас переживает парень, запертый в одной из палат Тринадцатого и окружённый чужими людьми. Кажется, только Хеймитч изливает с победительницей одно скребущее сожаление. — Алина, я также хотел бы… — Ты не будешь говорить с ней об этом! — рычание ментора заставляет девушку вздрогнуть, пока на языке Миши звучит звонкое оканье. Злость Хеймитча отчего-то извечно предстаёт ему забавной. Она не задевает Алину, не ранит и заставляет взглянуть на то, как ладони сидящего впереди капитолийца неприветливо сжимаются, точно ему может быть известно, что ничто не проложит ему путь вокруг недовольства Хеймитча. — Это не её забота. Разбирайся с этой проблемой сам, Плутарх. Придай ситуации стиль старых-добрых Хевенсби и найди из неё выход сам! — Я хочу знать, о чём вы говорите, — ноющее чувство прокатывается по челюсти, когда Алина сжимает зубы излишне сильно. — Что произошло? — Произошёл Александр Морозов, солнышко, — неожиданно ласково объявляет Хеймитч. — Любимец Капитолия. — Алина, — выставляя вперёд руки и привлекая внимание победительницы, Плутарх позволяет себе скосить взгляд всего раз. Вероятно, и он допускает мысль, что её ментор мог бы продолжить настаивать на молчании Хевенсби. Долгое время он не позволяет разобрать смысл своего высказывания. — То, что случилось в госпитале, не предаётся огласке, но здесь такие вещи не забываются. Нападение на военного в дистрикте-13 наказывается со всей строгостью закона.       Алина стремится взглянуть себе под ноги, не ища лица окружающих. Люда рассказывает ей о том, как Александр отвечает тому, что случается с победительницей. Она почти не запоминает образы обступающих её людей, когда нечто бьётся позади. Удар укрепляет перед ней незнакомый облик Мала. Встряхивающий ужас пронзает её, когда чужие незнакомые похожие друг на друга лица окружают её обилием рук, пытаются поднять. Алина запоминает только мгновение отрешённости и болезненного покоя, когда все они оставляют её. Их место занимает прохлада, отсутствие окружающего вмешательства, унесённый под водную гладь голос Александра, оставляющий стонущее желание того, чтобы он позвал её, выместил любые чувства, не оставив вокруг ничего инородного. Сперва Алине не удаётся найти в его поступке последовательное. Разве победитель мог бы подвергнуть себя этим последствиям ради того, чтобы пресечь преследующий девушку дискомфорт? Александр не является тем, кто не способен пережить её крики. Цена за его неповиновение излишне высока для того, что приказы не наделяют и долей людского сочувствия. Девушка боится предназначающегося ему наказания. Но она не станет его сдерживать. Желание распалить эту силу и сделать её неприступной крепнет в победительнице. Разделённое ими могущество выглядит привлекательно и желанно — необходимо в бессилии пред авторитетами солдат и правительственного порядка. — Он долго ждал тебя, Алина, — объясняет Люда, приходя, чтобы нанести на подсыхающие порезы мазь. — Ждал ту, с кем он мог бы изменить то, как с нами обращаются. Наверное, — судит девушка. Продолжительные мгновения Алине кажется, что она говорит сама с собой. — Он сказал бы, что ты преуменьшаешь силу, которую имеешь в Тринадцатом. Ты подарила Александру неприкосновенность — самое большое могущество, которое кто-либо из нас мог бы иметь. Он никогда не смог бы преуменьшить его значение. Ни у кого из нас никогда не было подобной силы.       Но она будет — это Алина желает пообещать: мирную непотревоженную жизнь для каждого из них, безопасность и право выбрать, где продолжить существовать и пытаться сбежать от преследующих их ужасов возведённых Арен. — Здесь не прощают такие вещи, — настаивает Плутарх, заставляя девушку покачать головой и отпустить память о неозвученной мечте.       Представитель Капитолия, видится, не находит в себе и крупицу удовольствия для поступка одного из своих победителей, отчего Алине хочется нервно рассмеяться. Никому не удастся контролировать то, что предпринимает Александр. Веру в иное чрезвычайно легко счесть глупостью. — Господина Морозова должны были бы содержать в карцере полгода за то, что он провернул. Его положение смягчает только то, что врачи не подтверждали стабильность его состояния или пробную эффективность лечения, а солдаты признали неправильность своих действий, — заставляя мужчину в грузном непонимании наморщить лоб, Алина фыркает звучно, желая отмахнуться. Кто может преуменьшить значительность каждой из указанных причин? Одной из них должно быть достаточно, чтобы исключить ответственность победителя в случившемся. — Но военное сообщество недовольно. И к сожалению для нас и для Александра, госпожа-президент Альма Коин возглавляет это недовольство. — Она не может ничего сделать, — буркает девушка. Её взгляд смягчается, стоит ей положить лопатки на прохладную стену. Она покачивается слегка, замечая, что Миша с трудом разнимает веки, дремля в её руках. — Вот именно, солнышко, — торопливая речь Хеймитча прокатывается в небольшом пространстве палаты, — не может. И ты способна представить, как сильно ей это не нравится. Она является первым примером для этих людей и всего военного строя. Чиновники уважают её работу, вклад в развитие дистрикта и возрождение дела революции. И мы не способствуем всему, чем является её авторитет! — Госпожа-президент выполнит часть своей сделки, если она хочет, чтобы голос этого движения звучал над Панемом так же ясно, как и солнце восходит над ним по утрам. — Мисс Старков, мы не будем угрожать, — неуступчиво просит Плутарх. Его внимание оказывается тяжело, отчего Алине хочется оскалиться. Мужчина не допускает возможность того, что ей придётся говорить прежде, чем настроение Коин станет более располагающим. Хеймитч тоже не встречает это смирно, пусть и рассчитывает смягчить заявление своей победительницы. — Пока наше положение остаётся неизменным. Я буду вести этот же разговор с Сенекой и госпожой Морозовой. Я постараюсь устроить то, чтобы кто-то из близких Александру людей постоянно находился рядом с ним. Но вы должны быть предупреждены о том, что наша работа здесь не допускает самоволие. Ни в одном обществе оно не возможно, — ножки стула скрипят надрывно, стоит Плутарху подняться и поправить свою куртку. — Тебе уже следует поторопиться на встречу с высшими рангами? — Хеймитч улыбается насмешливо ярко, и думается, ещё в предыдущую половину часа он намеревается прогнать Плутарха сам. — Эти ранги предоставляют нам возможности, Хеймитч. Без них ничего из этого не было бы возможно. Нам следует об этом помнить, — двери за господином Хевенсби съезжаются немедленно, стоит воздуху в плате стать колючим, наполненным нетерпением к тому, что в отношении победителей не удаётся достичь серьёзности, необходимой их общему делу.       Хеймитч не помогает того добиться, исключая тяжесть ответственности и не позволяя ей лечь на плечи своей победительницы. Кладя затылок на стену, Алина смотрит на него всего раз, когда мужчина толкает чужой стул к койке, чтобы сесть вновь. За все годы жизни девчонке из приюта не приходится слышать чужие извинения. Она их никогда не ищет и не встречает людей, обиды на которых могли бы быть сильны. И сейчас Алина не ждёт просьбу о прощении, когда Хеймитч сутулит плечи. Он не позволяет разгадать, что заставляет его поверить намерениям Плутарха и его плану заполучить шанс вызволить девушку с Арены. Ей до сих пор не рассказывают долгую историю знакомства. Победительница находит для себя единственное убеждение, Хеймитч не является человеком, чьё доверие и союз не были бы оправданы. — Я хочу съездить в Двенадцатый, — торопливо говорит Алина прежде, чем встречает слова наставника. Собранный в Восьмом материал уже смонтирован, и Коин до сих пор не подвергает сомнению успешность миссии, а значит, девушка может рассчитывать, её не обяжут вновь многие дни занимать дистрикт-13. — Ты поедешь со мной? — Нет, — дёргая плечом, указывает Хеймитч, откидываясь на спинку стула. Густое душащее удивление захватывает победительницу. Оно немедленно обнажает себя для взгляда ментора. — Не думаю, что смогу это вынести без бутылки белого. Задержусь в планолёте, раз тебе нравится, как я отсиживаюсь в этой консервной банке, — губы сжимаются на миг, Алина хочет рассмеяться, пока Хеймитч смотрит на неё без укора. Хохот нескончаем в подобранном им сравнении, но для забавы не находится место. — Ты знаешь, твоё прощение совсем нелегко получить. — Я не обижаюсь, — девушка замолкает вдруг, когда обнаруживает, что мужчина верит её упрямому утверждению. — Возможно, чуть-чуть. Никто вокруг не говорит правду. Никто не может быть честен. Правительство не посчитает меня компетентной для откровенности. Иногда мне кажется, только президент Сноу никогда не лгал. Он пообещал, что мятежи уничтожат всё живое вокруг, и он не ошибся. Он хочет, чтобы я перестала пытаться… Перестала бороться, пока это всё, — ладони сжимаются на худых плечах Миши, — не превратилось в пепел. — Ты знаешь, солнце, — упираясь локтями в колени, Хеймитч подаётся вперёд, — когда-то я — один из многих, был примером для таких, как Александр и его мать, для подобных ребятишкам Ланцовым, для всех будущих и приходящих победителей, которые возвращались с Арены. Они все должны были видеть, как следует себя вести, чтобы не закончить так, как это сделали мы. И они должны были знать, что я отличаюсь от них, только потому что не осталось тех, через кого на меня можно было бы надавить. Сноу мог забрать их дома, их семьи и их любимых, если бы они не слушались. Но посмотри-ка, — ладонь мужчины похлопывает по краю койки, — мы побили эти шансы. Им удалось выжить. — Ты думаешь, он существует? Мир без Жатвы. — Было бы прекрасно его увидеть, правда? Но я никогда не мог.

•

      Перед наступлением ночи Нина отводит Мишу в жилой сектор, возвращаясь прежде, чтобы удостовериться в обеспеченном отдыхе своей заступницы. Теперь, когда девочка смело расхаживает в госпитале и приносит оставленные в их апартаментах альбомы, она кажется Алине взрослее, отчего беспокойство щедро умывает грудь победительницы. Люда возвращается в утро: проводит стандартные процедуры и удостоверяется в том, что худшее состояние не потрясает девушку. На её запястье надевают браслет с новыми диагнозами, в названия которых Алина не вчитывается. Её тело не болеет, не позволяя определить, почему она нуждается в терапии и лекарствах? Наступление утра не приносит отдых или аппетит. Веки победительницы остаются тяжелы, а расплывающиеся на её теле гематомы нарывают безжалостно, делая её передвижение неладным и неритмичным.       Алине удаётся расспросить Хеймитча о том, куда перенаправляют беженцев из дистрикта-12. Многих из них уже расселяют в жилых секторах, а некоторых — тех, кто терпит ранения и сопротивление миротворцев при эвакуации, всё ещё содержат в госпитале. Девушка надеется встретить их в коридорах, убедить людей в том, что Тринадцатый предлагает им убежище и является силой восстания. Алине многим хочется с ними поделиться. Но в первые часы перед завтраком встретить жителей города в дистрикте не удаётся — никто из них до сих пор не привыкает к расписанию. Победительница не желает блуждать у порогов их палат и привносить беспощадное беспокойство.       Она забирает несколько листов из подаренного Цинной альбома прежде, чем оставляет выделенную койку. Алина хочет, чтобы он подсказал ей, правильно ли она выбирает поступать. Осудил бы он, узнай, для чего она растрачивает несколько кусков драгоценной бумаги? Стилист пишет на одной из страниц: «только ты решаешь, если они увидят их содержание». Но он не делает для неё более определённой правильность решения о том, с кем своё творчество доводится разделить.       Она задерживается только раз, веря, что ошибается в образе знакомого лица, скрывающегося в приглушённом свете единственной койки. Пальцы Алины дрянно проскальзывают по прохладной поверхности окна. Она стоит под ним всего секунды прежде, чем начинает поторапливать шаг, грузно ударяя но ободку светящейся кнопки и морщась, когда режущая боль полосует по её затылку. Двери палаты разъезжаются немедленно, вынуждая девушку вскинуть перед лицом ладони, когда мановение чужой руки предстаёт для неё замахом. Боевое рычащее рявканье не оказывается забытым, из-за чего Алина моргает часто, стремясь вновь посмотреть на Зою.       Она спрашивает себя, что в Капитолии делают с победительницей? Только боевой грубый нрав речи заставляет обернуться в коридоре госпиталя, когда Алина возвращается в дистрикт-13, из-за чего сперва она не ищет Зою в присутствии девушки, которую не узнаёт. Её кожа теряет тепло и напитанную солнцем яркость, становится серой, обретая неестественный рисунок пурпурных и синих молний. Её щёки впадают, а ко лбу тянутся короткие незнакомые углы прядок, едва достающих до ушей. Только запал сражения остаётся знаком Алине: она узнаёт вспышки белого искрящегося пламени в глазах Назяленской, с чем она намеревается в неприглашённую гостью нечто швырнуть. Но ничего не находится под её рукой. Палата оказывается пуста. Забирают даже небольшой металлический столик, который в обыкновение оказывается приставлен к койке. Положение Зои чрезвычайно сходит на то, которое однажды выбирает Николай. Но девушка не позволит Алине сесть рядом, не пожелает этой компании. Победительница Двенадцатого не уходит немедленно, хочет убедить себя, что Капитолий действительно возвращает победительницу-профи, редко подыскивающую для триумфаторов 74-тых Игр хотя бы симпатию. Впервые после объявления Третьей квартальной бойни Алина обнаруживает знание, что все ныне живущие победители Голодных игр свободны от решений Капитолия. Они воссоединяются вновь — те, кому удаётся пережить казни и ежегодную Бойню. — Они убрали каждую дрянную вещь из этой палаты, чтобы я не могла с ней проломить кому-то голову, — не узнавая голос, Алина уступает плетущемуся страху и отступает назад.       Он садится в крике и теперь сипит низко, отчего девушка всматривается в лицо победительницы-профи. Она не подходит ближе и уговаривает себя, что сумеет сбежать, если Назяленская бросится на неё, решит загнать. Сейчас одна из её ладоней лежит в коротких волосах, оттягивает их и выдирает. Валяющиеся клочки тёмных прядей легко удаётся обнаружить на белом белье. Алина отступает почти, намеревается кого-то позвать, не признавая правильность того, что девушка причиняет себе боль. — Я счастлива тебя видеть, Зоя. Я рада, что ты жива. Мы все рады. — Тем же я тебе не отвечу, птичка, — Назяленская отводит в её сторону взгляд, но головы не поворачивает, продолжая постукивать затылком по поверхности стены. Глухой стук не перестаёт отражаться в небольшом пространстве палаты. — Как тебе повезло… Счастливица. На твои плечи свалилось немало удачи. Целый порядок Голодных игр перевернули, чтобы вытащить тебя с той Арены. За горсткой преступников вернулись, чтобы спасти твоего друга-любовника и помочь ему побыстрее тебя убить. Не сомневаюсь, иначе нас всех бы там оставили подыхать. — Я просила о том, чтобы спасали всех, — жест оказывается тяжёл, когда Алина сдерживает намерение топнуть. Её браслет указывает на то, что она больна, и Зоя носит схожий, пока её тело складывает неприветливые рисунки мук, которые ей удаётся превзойти. — Я желала, чтобы вернулись не только за Малом. И Александр рассчитывал, что с Арены удастся забрать всех. Его подвели. И меня наказали. — Ты талантлива в этом, быстро учишься у Морозова проливать за других кровь, — без интереса смотря вперёд, плюётся Зоя. Алина не чувствует обиду и не ищет для себя утешение. Она никогда не сможет сожалеть о том, что девушке пред ней удаётся выжить. — Только они тебе редко скажут спасибо. И эти рыцарские намерения подарить нам спасение никогда себя не оправдают.       Боль переменяет цену существования. И зачастую Алина видит, оно никогда не перестаёт дорожать. Но жизнь победителей показывает ей иную плату, потому что для Зои она не стоит ничего. Ради чего она продолжает бороться? В ней остаётся только сопротивление — нежелание позволить собственным потерям себя убить, когда пытки уродуют её тело.

•

      Алина не покидает его палату многие часы. Она не уходит, не позволяет Люде увести себя, когда время завтрака преодолевает свою вторую половину. Девушка продолжает смотреть и узнавать то, что руки Мала приходится закрепить ремнями у спинки его койки, потому что он продолжает сопротивляться помощи врачей. Алину не пускают внутрь, обжигая правдой того, что она не способна убедить Мала в собственной безопасности. Протез снимают с одной из его ног, а по небольшим трубкам передают питание. Он не спит, когда девушка приходит, и говорит с несколькими врачами. Парень начинает биться вновь, когда один из медиков упоминает имя Алины, заставляя девушку зажмуриться и осесть на колени у холодной ступени. Она может слышать голос Мала всего секунды прежде, чем его вновь переводят в сон. Он звучит разгневанным, обиженным, поражённым страхом и всё ещё терзающей его болью. Как она допускает это? Пытку выбирают и для неё: изощрённую и несправедливую. Впервые за многие недели Мал оказывается рядом: в безопасности и близости всего, что остаётся от их дома. Но Алина не может к нему прикоснуться и не смеет быть рядом, пока её имя не перестают произносить в грызущих чувствах. Забвение было бы легче. Победительница предпочтёт быть забытой, нежели изменённой в памяти первого близкого человека.       Никто не пытается оттащить девушку, когда группа медиков покидаюет палату Мала. Они оставляют её и не смеют отговаривать, только напоминают о том, что выздоровлению Оретцева требуется, чтобы Алина восстанавливалась и продолжала вбирать силы. Каждый её шаг наделяют смыслом, словно даже её уныние способно кого-то вдохновить. Ей приходится рассчитывать, Малу дадут время, которое необходимо его состоянию. Ролики пожелают отснять как можно скорее, но Алина не позволит себе уверенность, что готова вновь побежать навстречу вызволенному парню. Не для пропаганды. Не для чужого эксперимента.       Щёки девушки горячи, когда она отступает от чужой кабины в закрытой части госпиталя. После окончания завтрака многие медики уже возвращаются в отделение. Алина замирает на площадке коридора, обнаруживая, что Александр тоже вновь заключён в своей палате. Господин Крейн оказывается приставлен к её окну, наблюдая за тем, как один из медиков ведёт работу с его сыном. Спокойный нрав этих разговоров выглядит умиротворённо и безвредно. Сперва Алина не решает подойти и наблюдает безмолвно, пока второй врач осматривает плечо и грудь Александра. Но Сенека Крейн замечает её первым, уступая место у перил палаты. Чуть больше суток проходит после бомбёжки дистрикта-12 и прошедших в Капитолии казней. Их следы на отражающихся в стекле лицах по-прежнему ярки. Они не выбирают справедливо, кто заслуживает эти наказания больше. — Я сожалею о вашем друге, мисс Старков, — заведённые за спину руки вздрагивают, когда не лишённый полноты голос Крейна обращается к победительнице. Откровение заставляет спрашивать, что ценное Алина может взять из этого сожаления? Мужчина не поворачивает к ней головы, всё ещё сосредоточенный на заботе, предоставляемой его сыну. — Душераздирающее зрелище. Никто не заслуживает того, чтобы его личность стёрли, чем бы она ни была. Если мы можем так поступать с одушевлёнными предметами, то в нашем существовании остаётся не так много смысла. Я рассчитываю, наши усилия помогут Мальену. — Вы вовремя увидели угрозу, — оглашает девушка понуро, не взращивая в себе желание судить о положении парня пред одним из распорядителей. — И вы спасли своего ребёнка. Раньше, чем допустили непоправимое. Никто не успевает подарить то же спасение Малу. — Его переводят в жилой сектор, — кивая в признании произнесённых для него слов, господин Крейн направляет ладонь к фигуре Александра за окном. Вероятно, он допускает, что до сих пор Алину не уведомляют о событиях, сопровождающих её пребывание в госпитале. — Ваш полковник назначил ему две недели ареста и пробного периода за происшествие, которое случилось в госпитале: несогласованное применение оружия и нападение на нескольких солдат. Наказание серьёзно смягчили, потому что военные признали, что их инициатива была неправильна. Другу моего сына также отвели ограничение за то, что он поддержал Александра в проявленном поведении. Николаю Ланцову временно не будет позволено прогуливаться с вами. — В Панеме никогда не бывает мало плохих новостей, — замечая несложную привычную правду, Алина тянется к окну, не противясь желанию нелепо постучать по стеклу кончиками пальцев, выстукивая несложный ритм.       Александр, сидя на своей койке, немедленно поднимает голову, отводя её слегка. На минуту ему удаётся прервать труд медиков. Знает ли он, кто стоит по другую сторону смотрящей на него стены? Догадывается ли? Краска проступает на его бледных щеках. Алина предполагает, юноша не станет ожидать подобный жест от своего отца, отчего внимание к шалости теплом льнёт к груди. Для господина Крейна, видится, она предстаёт забавной, по-юношески нелепой. — Позволите честность? — возводя брови слегка и пожимая плечами, победительница поднимает к мужчине голову. Она думает, грубые слова непременно должны его задеть, предложение о чём вызывает в представителе Капитолия любопытство. — Говорить с Вами намного легче, когда подобные Вам думают о нас, как о помойных свиньях из дистриктов. — Вам было бы легче, если бы я так говорил? — Нет, это всего лишь легче ожидать. Звать так одну победительницу из Седьмого тоже должно было быть легко. — Моя тётка, кажется, так вас и звала, — откровение предназначают высказанной честности, отчего Алина поджимает губы. Признание оказывается нехитро, словно в богатом гражданине не может найтись даже стыд за десятилетия бесчеловечного отношения. Но гордость не обозначает себя в чужих словах. Сенека Крейн предстаёт человеком, кто не ушёл бы от разговора о своей семье. — Я никогда её не знал, чтобы говорить точно. Но отец, я не сомневаюсь, звал вас так тоже, когда его сестру убила девочка из дистриктов, — Алина моргает часто, не решая поспешить и ответить чужой потере. Кто в Панеме мог бы заполучить возможность напасть на первую представительницу общества в Капитолии? Идея о том одинаково невозможна и сложна для понимания. — Это случилось во время десятых Голодных Игр. Тётя устроила представление из голодавших перед Играми трибутов, из-за чего нож быстро нашёл её горло. — Не боитесь, что за своей шеей не усмотрите? — Алина не сдерживает любопытство. Вызволенные их Тренировочного центра победители замучены и обозлены. Никто не станет ожидать от них взвешенность поступков. — Я сплю спокойно, — неожиданно признаётся мужчина, обескураживая и не давая счесть заявление наглостью или беспринципностью. Он лишь примиряется с новым строящимся обществом. Оно не позволяет искать ножи в руках окружающих граждан, даже если никто из них не сочтёт фамилию Крейн частью будущего Панема. — В тот сезон, мне рассказывали, тоже ваша девушка победила. Из двенадцатого дистрикта, — невысокая улыбка отвечает вниманию, неизбежно рождённому словами о первой и многие десятилетия единственной победительнице Двенадцатого. В дистрикте о ней ничего не знают, а её поколение со старшими годами Алины стремительно продолжает вымирать. — Раз вы упомянули, в Багре ничего и никогда не было легко. Ей требовалось обмануть меня, чтобы выиграть свои Игры. И ей очень легко удалось заставить меня желать быть обманутым. Ей требовались чьи-то азартность и мечтательность, и Багра не отступала от цели их найти. Она не собиралась меня учить или пытаться воспитать во мне иное отношение к тому, чем являются наши дистрикты. Но она быстро показала мне, что окажет отпор, если я допущу это дикое отношение. Прошло больше года от нашего знакомства, и я поверил, что Багра стала доверять мне, когда она перестала молчать о своём отношении к тому, чем живёт Капитолий. Уделять исключительное понимание одной девушке и не давать его остальному народу Панему стало трудно. И потом моя семья показала мне, каким зверством способна являться наша власть. — Вы сочли её таковой, только когда президент Сноу забрал у вас что-то, что вы считали неприкосновенным, — зубы Алины грубо ударяются друг о друга. — Вы не испытывали ту же жалость к детям, которых десятками каждый год привозили в Капитолий, точно скот на убой. — Верно. И за нанесённый всем дистриктам вред нельзя расплатиться. — Во время 74-тых Игр, — не сдерживая распалённый интерес, девушка разворачивается к Крейну и нос задирает высоко. Ментора её скромное выступление непременно должно позабавить, — Хеймитч правда просил вас дать нам с Малом шанс? «Нет ничего, что я мог бы сделать, чтобы спасти вас. Лучше поскорее примите высокую вероятность своей смерти», — так наставник отвечает сиротам, когда парень и девушка восходят на поезд, чтобы отправиться на привлекательный для жителей Капитолия убой. — Нет, неправда, — насмехаясь беззлобно, бывший распорядитель заставляет победительницу немо открыть рот. — Он просил меня увидеть то, чему я захочу дать шанс. Знал, что мне было известно нечто о любви двух юных сердец, — лирический тон обрамляет выражение. — Но я понимал последствия. Порядок Голодных игр не должен был быть нарушен. Признаться честно, я не собирался давать вам шанс, — убирая со лба аккуратно уложенные волосы, мужчина не находит вдохновение для слов, словно они становятся для него пережитком неправильно принятых решений. — Я ожидал, что люди оценят трагедию вас двоих — оставшихся с решением, кому следует жить. Но вам, — Крейн выделяет намеренно и определяет точно, что уловка с ягодами Малу не принадлежит, — удалось меня перехитрить. Повторюсь, ваш выстрел был эффектным, но я не был впечатлён им во время подготовки, мисс Старков. Дурной характер мне мог бы показать кто угодно. Вы удивили меня, когда были готовы умереть. Не ради того, чтобы ваш друг выжил. Ради того, чтобы Капитолию ничего не досталось. Это было актом протеста, которого мы не видели очень давно. Мисс Старков, как вы думаете, почему меня арестовали за то, что вам удалось сделать? Почему меня хотели казнить? — Вы допустили лазейку. — Я уважаю ваше упрямство, но я никогда её не допускал, — Алина прикусывает язык, стоит молчанию замкнуться за незнакомым ей утверждением. Она никогда его не допускает, и окружающие люди не рассказывают ей другую правду. — Лазейки никогда не было для Вас. Я создавал увлекательное шоу, где каждая деталь подчинялась нашему пульту. Мне было достаточно нажать несколько кнопок, чтобы в ту же секунду, когда вы взялись за эти ягоды на Арене, в вас полетел огненный шар, ядовиты дротик, стая клюющих птиц. Мы бы смонтировали случившееся так, чтобы экраны Панема никогда не увидели совершённый Вами акт. Я мог убить кого-то из вас в каждое из тех мгновений. И я был наказан за то, что не стал. Каждому, кто хоть что-то знает о работе распорядителей, было известно, что это стало моим осознанным выбором, потому что вы значили нечто большее для будущего Панема. Плутарх тогда тоже находился в Штабе игр. И может быть, он более сведущ в политике, но мне не требовалось искать его совет, чтобы понимать, как глупа и опасна была моя страсть придержаться задуманного сценария. Я не мог сделать то же для своего сына с этой девочкой пять лет назад. Зрители не видели в них ничего интересного. Но с дистриктом-12 в прошлый сезон история предстала иной. Правда, оказалось, меня можно обмануть, — господин Крейн обращается к Алине с ложащимся в улыбку радушием. — Вы любите друг друга по-разному. Вы делаете это отчаянно — так, словно ничего больше не можете иметь и боитесь признаться себе в том, что хотите больше. Для Мальена же всё иначе. — Вы живы, — отворачиваясь от отвращающего внимания к личному чувству, Алина не скупится указать на неладную для преступающего порядок гражданина истину. — Вас не повесили. Не застрелили. Вы не захлебнулись ядом. — Потому что президент Сноу хотел, чтобы я жил — запечатлел то, как умрут все, кого я когда-то посмел любить. Наказание за единственное незаключённое в границы Капитолия чувство отводят одно. — И вы не уважаете господина Хевенсби. Кажется, каждый раз, когда вы говорите о нём, вы пытаетесь его оскорбить. Я верила, вы являетесь друзьями. — Мы друзья, — господин Крейн отвечает легко. — Союзники. И я, как и вы, мог бы думать, что друзьям и членам семьи полагается помогать друг другу. Господин Хевенсби много лет служит идеям данного дистрикта. Мы всегда заботились о репутации, но я рассказал Плутарху о своём положении, как только я узнал, какой судьбе подвергнутся Багра и маленький Александр. Если бы Плутарх мог предложить мне помощь, возможно, женщине, которую я любил, и моему сыну никогда не пришлось бы выходить на эту Арену. Они бы жили здесь — в безопасности, и Александру бы никогда более не пришлось терпеть людские издевательства. Мне не довелось бы выполнять работу распорядителя и отвечать за гибель десятков из наших детей. Я бы сделал всё, что управление Тринадцатого могло бы попросить за это. Но Плутарх никогда не предлагал этот шанс. Он сам это признал, — заверяет мужчина. Алине кажется, он ожидает, что она улыбнётся, позволит себе справедливое надругательство. Но девушка не желает пытаться уравнять чаши на весах чужих преступлений. Ни одно из них не является её деянием. — Злорадствуйте, мисс Старков. Через такого человека, как я, тоже легко переступить. Каждый мог бы подумать, что я не знаю боль этих семей, чьих детей каждый год забирала Жатва. Что, возможно, я не знаю чудовищный ужас этих мальчиков и девочек, посмертно загнанных на Арену. Александру только исполнилось шесть, когда я начал независимую работу распорядителя в своих первых Играх. Он мог попасть на них уже в двенадцать. — Но вы победили. Вы спасли своего сына. И вы не прекратили нас убивать, — злая обида крепнет на языке, — не завершили свою работу. — Я знал, что не смогу её завершить. Моё желание заполучить место распорядителя не осталось без внимания. Реши я окончить работу после первой победы Александра, как бы я выглядел в глазах Сноу? Я не ошибся в этом опасении. Он заставил Александра играть вновь, показывая, что я никогда не смогу переменить порядок вещей. Меня бы казнили. На моё место поставили бы другого. Игры бы продолжились. И пожалуй, оказалось, то, как сильно мы не любим нашу работу, не определяет то, насколько мы талантливы в ней. Вы думаете, Плутарх хороший совестливый человек, мисс Старков? — личная обида направляет интерес, рвущийся поселить сомнение в груди. — Спросите его, как он получил место главного распорядителя в прошедшем сезоне. — Признаться честно, я всех вас считаю чрезвычайно гадкими людьми. — Это хорошо. Так шанс того, что вы поднесёте руку к чему-то ядовитому, становится меньше, — последние слова замирает в речи мужчины, когда Алина убирает из-за спины руки и встаёт ровнее, обескураживая представителя Капитолия протянутой ладонью. Она держит в ней только несколько чистых листов бумаги, не решая их смять, чтобы спрятать в карман. Победительница не предпочтёт лгать себе в том, кому решает их отдать. — Александр упоминал, что вы рисуете, — объясняет Алина, отмечая, что господин Крейн поправляет рукава куртки прежде, чем перенимает пару листов в свои руки. В следующий раз он смотрит на девушку, допуская подлинное удивление явленной ему осведомлённостью. — Можно сказать и так. Полагаю, кто-то в Капитолии рассказал ему об увлечениях моих юношеских лет. Однажды, — всё ещё держа бумагу перед собой, мужчина разворачивается у перил, оставляя принадлежащую работе докторов пристальность. Его следующее откровение взывает к чуткому взору Алины. — Мы говорили с президентом Сноу о Вас, мисс Старков. Мне казалось, он был разозлён вашим поведением больше, чем был я. Ему не понравилось то, что вы выстрелили мне в голову во время просмотров. — Я выстрелила в яблоко, которое случайно оказалось рядом с вашей головой, — справно уточняет девушка, не принимая придуманное обвинение.       Цель поразить голову одного из пирующих капитолийцев во время финальных просмотров не ложится в её руку в тренировочных залах, пусть и Алина всегда допускает представившуюся тогда возможность. Она слышит, правда о намерении оказывается весела для бывшего распорядителя. — Так я и сказал президенту Сноу! Может быть, именно поэтому я уступил вам. Я редко видел, чтобы Кориолан, — вольное обращение к имени президента вынуждает девушку поморщиться. Немногие в Панеме допускают подобную меру, — уделял схожее внимание к поступкам кого-либо из победителей. Мне остаётся только благодарить Вас за то, что когда-то вы нашли в себе силу и стойкость выжить. — Мисс Старков, — обращение взывает к девушке неожиданно, — вы верите в то, что местное правительство позволит мне жить? — Алина помнит, намерение добиться иного решения принадлежит самому Сенеке Крейну. Его убеждение в тот день твердо. Но он не подчиняется законам дистрикта-13, находя идею того, что представитель Капитолия добивается поставленных условий ради времени, предназначающегося его семье. Победительница неумолимо качает головой. — Каждого сторонника президента Сноу и первого представителя власти в Капитолии ждёт расстрел. Или виселица. Осуждены будут десятки… Вероятно, сотни человек. Те, кто многие годы угнетает Панем. Я не жалею их и не жалею себя. Я не стану тем, для кого сделают исключение. Коин осведомлена, что мне это известно. Она и её правительство предоставили мне время, только потому что я могу дать этой революции вклад, в котором ваше движением нуждается. Я пытаюсь опередить ожидающее меня решение — справедливое для вас и заслуженное. Как и победа заслужена вами. Всё, что я ещё успею сделать, будет не ради Коин, замечательной новой власти, мечт Плутарха или идей о расправе над всеми виноватыми. Ради него, — несколько пальцев ударяются о стекло, когда рука Крейна сталкивается с окном палаты. — Ради вашего будущего. У меня также есть личная просьба к вам, мисс Старков. — Вторая, — не сдерживая робкий хохот, замечает Алина. Она не успевает посудить о чужих благородных и преданных нравах. — Ещё один лист бумаги? — Не говорите с Александром об этом, — настойчиво просит мужчина. — Ради его безопасности. Я не ожидаю, что мой сын окажет мне милость попыток оправдать меня пред судом новой власти. Но боюсь, если он посчитает это необходимым, методы подведут его к собственной казни быстрее, чем они сделали это при президенте Сноу. Урсула разделит с ним эту радикальность. Они планируют что-то. Я должен быть более внимателен к тому, что в последние дни моя дочь говорит со своим братом чаще, чем со мной. — Я не могу обещать, что выполню вашу просьбу. Думаю, хотя бы Николай Ланцов разочаруется в том, что я могла бы не знать, как мало способно разрушить доверие.

•

      Шипение не стихает меж сжатыми зубами, пока лёгкие осторожные руки Люды отворачивают хрустящие витки несобранных на голове прядок. Их полагается размочить и обтереть, из-за чего Алина глубоко сутулит спину, сидя на краю выделенной койки и подбирая к себе ноги. Она не оборачивается, не убеждается в том, что правильно различает звук, с которым мнутся иссушённые кровью волосы. Удерживаемый в ладони Люды пропитанный лекарством материал обретает грязный цвет и оказывается отброшен в урну, которую после подвергнут сжиганию. Но шрамы и отметины нельзя также легко извести с кожи огнём или солнечным жаром. Пальцы Алины крепко впиваются в штанины, пока Люда методично отодвигает прядки её волос, чтобы осмотреть заживающие порезы. Ткань под ладонями покрывается разноцветными напитанными химическим запахом разводами красок, положенных на лежащую у колен палитру.       Алина покрывает ими робкие штрихи карандаша, перенесённые на бумагу в прошедший вечер, когда она вспоминает обрывающуюся у буйного берега каменную плиту. Сперва девушка не различает, откуда знает образ стоящего под кромкой леса прибрежья. Она помнит его живым в забористом шуме воды, и только мерцающее, раскинутое над неспокойной гладью небо оказывается ненастоящим. Арена занимает страницу в подаренном Цинной альбоме, отчего лист хочется вырвать. Но Алина это не позволяет — решает, что Цинна не потребовал бы подобное отношение к тому, что рождается под её рукой, пусть и сам горький яд стекает с её пальцев на изготовленную для Капитолия бумагу.       Президент Сноу уничтожает всё, что она считает домом. И он доказывает ей — девушке-спасительнице: всё, что она любит, будет умирать. Но Мал не мёртв, так Алина себя убеждает. Ему окажут помощь. Он обязательно вспомнит, кем она является. Он сможет почувствовать безопасность, которую тринадцатый дистрикт им предоставляет, и поверит, что не окружён врагами. Мал бы не прекратил бороться за неё, и он бы всегда отыскал способ вернуться к ней, не в том ли однажды убеждает Линнея? Мал знал, за что он боролся, и Алина не способна позволить сомнению потрясти её. Каждый дистрикт достаточно принимает объедки Капитолия, и сейчас их власть вновь дозволяет издёвку. Она уродует то, что любимо, и вкладывает девушке в руки, веля принять. — Порезы заживают, как следует, — отвлекая от памяти о разъярённом лице Мала, Люда кроткими движениями наносит заживляющее вещество на раны, тонкие прерывистые линии которых спускаются от макушки к шее. Они не мучают, пока действуют обезболивающие, и только щиплют слегка, свидетельствуя об очередном прикосновении. — Новые шрамы не останутся, — утверждает Люда вновь, возлагая одну из ладоней на лопатку Алины, придерживая. Она напоминает неизбежно о том, что обстоятельство не освободит их от долга и обязанностей. Возможно, уже с завтрашним днём команду стилистов попросят придать девушке живой, но неизменно естественный вид, чтобы Плутарх мог вернуться к созданию необходимого революции материала. — Не позволяй своим стилистам настаивать на повторном окрашивании, пока эти порезы не заживут. И стоит быть особенно аккуратной, когда будешь расчёсывать их. Я бы советовала не заплетать их туго сейчас.       Победительница замечает обеспокоенно, стараясь аккуратно сложить распадающиеся пряди волос друг к другу, подбивая их над шеей Алины и связывая подобранной где-то серой ленточкой. Руки Люды мягки. Её сложно замечать, если она молчит или бесшумно ступает вокруг. Нина обещает, что она могла бы сменить девушку, когда наступит послеобеденное время, и её отпустят из образовательного центра, но Люда это не позволяет, не соглашаясь с тем, что забота о заступнице должна становиться для девочки работой. В наступающий миг она занимает край койки, присаживаясь рядом. Утвердить не удаётся, эта победительница выживает под грудой растерзанных тел соперников и пастями переродков, образы которых не перестаю созерцать её из тёмных углов госпиталя. Алина тоже их видит. Переродки никогда не перестают преследовать трибутов. Их в Капитолии надеются воссоздать, подменяя образы любимых людей. — Прости, что не предотвратили это, — меланхоличное лицо Люды обрамляет печаль, когда она прижимает руки к коленям, точно надеется их успокоить. — Мы не заметили странное… Должны были обратить внимание на то, что Мал ни с кем не заговорил о тебе, не пытался спрашивать. Он не проявлял агрессию с детьми. И мы не могли бы подумать, что подобное можно сделать с человеком…       Алина убеждается, когда нет того, кого можно наказать за совершённые преступления, людям чрезвычайно хочется просить прощения за то, в чём ни один человек не является виноватым. — Это Капитолий, — девушка фыркает слабо, сутулясь над своими коленями. Волосы скатываются на её лицо, забирая ясность взгляда. Ей кажется, избери она взять в ладонь кисть, сухое дерево мгновенно переломится в её скованных пальцах. — Это то, что он делает. Мы не можем извиняться за действия Сноу. Дети в безопасности с Малом, — Алина стремится взглянуть на Люду и непокорно встряхнуть головой, но вместо того убеждает саму себя, убаюкивает слабое тело точно оставленное дитя. — Мы справимся с этим. Мы всегда справлялись вдвоём, — плечи вздрагивают и вновь оседают, когда Алина опускает ноги за край койки, стоит старшей девушке подняться. В проходящие дни ей нечасто приходится благодарить. — Спасибо тебе.       Люда не изрекает следующее слово, когда замирает возле койки, складывая руки над животом. За её спиной — в окнах палаты, шагает оформленная тень, принуждая Алину вздёрнуть голову, отчего распущенные по загривку ссадины отвечают ей ноющим чувством. Люда оборачивается немедленно, стоит дверям разъехаться, пропуская вперёд фигуру Александра. Позади него Иван выступает под тень, оставаясь за стенами палаты. Как сильно ему приходится сдерживать свою привязанность к наследнику капитолийской фамилии теперь, когда юноша своевольно предаёт устав Тринадцатого? Тёмный цвет выданной победителю военной формы в приглушённом освещении предстаёт чёрным. Нашивка с собственным именем ему не предназначается, оттого его грудь обозначена только галочкой низшего ранга. Предупреждение правительства огорчает образ: заявление командующих ясно. Они покажут Александру дисциплину — научат понимать своё положение и подчиняться, а после накажут, если он неправильно расставит силы вновь. Но сейчас он справляется о Люде, когда девушка подходит к нему, чтобы поправить удерживающую предплечье косынку. Она бормочет что-то и утверждает, что тот, кто затягивает ремни, проделывает ни на что не годящийся труд. Её движения точны, они почти никогда не касаются чужой руки. — Тебя не освобождают от работы, — речь Александра звучит приглушённо, когда Алина наклоняет голову, стараясь избежать качающего её чувства. В ушах звенит вновь. — Мне нравится то, что я делаю. Мне здесь спокойно, — шепчет Люда, липкая грузная тревога оставляет её голос на мгновение, пока бесшумный шаг проводит девушку вокруг Александра. Одно плавное движение скрадывает её лицо в проходе. — Будь деликатен. Ей необходимо поправляться.       Алина прикрывает глаза, когда приходящая тишина становится густой. В ней не удаётся определить, смотрит ли Александр на неё или решает занять противоположную часть палаты, где небольшой стул приставлен к медицинскому шкафу. Воздух колыхается, выдавая то, что юноша подходит к ней и укрывает тенью, пряча яркий образ положенной в руки, незаконченной картины. Он хочет её увидеть, замереть рядом, наполняя окружающее полнотой своего присутствия. Так Александр поступает во многие из дней, предшествующих Третьей квартальной бойне. — Ты помнишь его светлым, — узнавая воссозданный распорядителями, спокойный берег, юноша садится на край койки. Кружа по пейзажу взглядом, Алина не пытается угадать, принадлежит ли внимание его глаз рисунку или ей самой. Она не спешит сесть прямее и ответить собирающемуся в сердце интересу. — Мне нравится фонтан на одной из последних затронутых страниц.       На миг Алина вдыхает парящий вокруг запах роз, лепестки которых плавали в водном изобилии в один из тёплых летних капитолийских вечеров, приводящих двух победители к скрытому в лабиринте садов фонтану. Александр тоже запечатлевает его таким, Алина не хочет признавать сомнение. Она никогда не показывает ему прозрачные штрихи, из которых рождается рисунок. Он кажется ей смертоносным обликом того, что принадлежит президенту Сноу. — Ты знаешь, что нарисовано на них? — приподнимая в пальцах несколько страничек, девушка склоняет голову набок и позволяет волосам вольно скатиться с её плеч. Холодность отстранённой близости оказывается приятна, и Александр не опускает голову к альбому прежде, чем отвечает. — Я помню. Я видел их все. Я часто открывал его: напоминал себе, каким мир является перед твоими глазами.       Алина спрашивает во многие из вечеров, как её личные вещи переходят во владение Александру. Она оставляет их в Тренировочном центре и никогда не возвращается, чтобы забрать. Юноша сохраняет их для неё. Но до сих пор Алина избегает мечтательное представление о том, что краски или старые листы в редкие проведённые в Капитолии ночи ложатся в руки победителя. Это интимное внимание, интерес к выведенным на страницах откровениям представляется девушке недостижимым и выдуманным — недоступным для жестоких нравов. Алина выдыхает горячо. Её грудь вздымается выше, когда образ предстаёт перед ней. Пальцы Александра проскальзывают по шероховатой бумаге, собирая пыльные отпечатки старой краски. Он напоминает о когда-то задуманном рвении: нарисовать нечто на бледном ровном полотне его тела. — Что в твоём расписании сегодня? — альбом всё ещё тяжелит колени, когда юноша протягивает ей своё запястье, позволяя рассмотреть идущие вниз строки временной татуировки. «Теория — образовательный центр», — Алина догадывается, отец и сестра ожидают Александра в отделении связи и управления. «Военная подготовка». — Так скоро? — Туда меня распределили, — прохлада кожи скапливается и запечатлевает себя под кончиками пальцев прежде, чем Александр убирает руку. Близость лёгших друг к другу бёдер тепла. С ней приходит нужда прильнуть ближе и испить больше. — Багра проделала безукоризненную работу в том, чтобы сделать меня непригодным для чего-либо, кроме борьбы. И после нашего прибытия я убедил солдат в том, что способен только на то, чтобы сворачивать головы. Полковник не поменяет своё убеждение, меня способно это устроить. Пока. — Подозреваю, политика оказалась бы более привлекательна, — кожу щиплет, когда Алина пытается улыбнуться, а в уголках её глаз скапливаются слезинки.       Она во многом находит смешное и везде замечает чуждую радость, но в себе отыскать их не может. Девушка вновь обращается к грохоту стекла за своей спиной. Близость рук не становится чужой. Но слова и разозлённый лик Мала преследуют её вновь, не переставая подгонять к исправлению того, чем она для него становится. — Я и есть часть политики. Как и ты, — Алина точно приласканная крольчиха подёргивает носом, стоит ладони Александра подхватить её волосы и заложить несколько прядей за ухо. Его рука стремится задержаться, собрать правду того, как вспыхивают ободки её ушей. — Как и все вокруг нас. Говорить иначе — необразованность и привилегия. — Тот дрон в Восьмом не уничтожил тебя на месте. — Иван сказал, что это был разведчик. Он не мог меня убить, он собирал записи и данные. Может быть, транслировал моё лицо для Сноу, чтобы господин-президент мог убедиться в успешности работы, которую со мной проделал. — Думаешь, как велико его разочарование? — Алина надеется подразнить, когда её взгляд ложится к ногам Александра. Обтянутые солдатскими штанами они лишены знакомых ремешков, всегда удерживающих пару шприцов с капитолийским препаратом. Возможно, их передают в распоряжение Ивана. — Твои лекарства?       Алина стремительно скашивает взгляд, когда ладонь Александра прихватывает футболку, вытягивая её край из-под ремня брюк. Её руки вздрагивают недоверчиво, когда кожа его бока являет небольшое устройство с крохотной мигающей лампочкой. Его вид оказывается чужд и непривычен — инороден, что с тела хочется содрать. — Помпа, — объясняет Александр, отпуская ткань своей одежды. Он немедленно оправляет её прежде, чем садится ровнее. — Подобрали специально для меня. Она запрограммирована контролировать подачу выбранного препарата. Я хотел отказаться. Привыкание и отказ от капитолийского лекарства могут меня убить. Но образованные люди не заинтересованы в том, как я смотрю на своё лечение.

•

      Александр не покидает палату, и Алина не решает расспросить, предусматривает ли его расписание свободное время до обеда, или юноша выбирает заместить нечто посещением госпиталя. Иван говорит в коридоре, когда рука Александра поднимает оставленную Людой расчёску, которую до этого Алина не замечает. Сперва она думает, что он намеревается вернуть предмет ей, но после точное движение руки указывает девушке развернуться. Жест заставляет зардеться. Щёки победительницы всё ещё красны, когда она садится на своей койке, едва не уступая утомленной нужде положить подбородок на колени. Приятная ласковая дрожь укрепляется в её плечах и возрастает, когда Александр собирает её волосы у лопаток, начиная расчёсывать их от спутанных кончиков. Лёгкая рука подсказывает то, что он делает это раньше. Его присутствие не приносит слепой покой и замирает под грудиной крутой тягой, постоянно требующей ответа.       Юноша рассказывает Алине о том, что командование принимает решение готовить победителей вместе, чтобы укрепить их способность работать в отряде в последующих миссиях. Александр упоминает и о том, что один из новых подобранных для него методов терапии не является лечением. Лекарства обрамляют его мысли сдержанным нравом, делают чувства приглушёнными. Но они не избавляют от гнетущей и преследующей лжи. На это способно только время: работа с окружающими людьми и отведёнными ему медиками. Мысль непривлекательна, эта необходимость становится причиной для позволения, которое даёт Ивану право привести победителя в госпиталь. Необходимость их общения рекомендуется врачами, отчего разочарование обретает прыткий нрав. Но Александр его не дозволяет, заявляя о том, что время для их встречи не было выделено. Он берёт его сам, заканчивая одну из своих задач преждевременно. Его ладони не покидают спину, попеременно складывая пряди в простое расслабленное плетение. Скоро единственная коса норовит покачнуться за спиной победительницы. Александр кладёт её Алине на плечо, обнажая хранящую порезы шею. Его ладонь остаётся лежать на лопатках, заставляя тепло кожи стекаться к острым позвонкам. — Почему ты не оставишь меня? Ты не даёшь мне покой, — выдыхает девушка прерывисто, когда её грудь со вдохом крепко замирает.       Она просит ответить. Она старается просчитать и определить точно, какое нетерпение ведёт Александра, когда его рука опускается по спине, ложась к пояснице, где пальцы обводят бок. Он заставляет её нуждаться и противиться: желать лечь к его груди и ускользнуть из-под сладострастия рук. — Я делаю это не ради покоя, Алина.       Ладонь не ложится на её плечо, когда несколько пальцев подхватывают ткань растянутого воротника и отводят его в сторону. Девушка едва не уступает необходимости потянуться вслед за движением, когда его замещает горячий ободок губ, останавливающихся над её ключицей. Они не вспарывают свежие раны, но ложатся близко, распуская в привлекающей близости каплю опасения. Веки не опускаются в мимолётности поцелуя — он кажется Алине прощальным, точно скоро Александр огласит намерение уйти, замещая пустотой поднимающуюся за её спиной близость его общества и тела, знакомого девушке в яркой памяти о недавней ночи. Он наклоняется к её уху, нашёптывает «позволь мне», веля протянуть руку назад и прихватить предплечье победителя. Алина откидывая голову слегка, желая подхватить стальной, нарисованный человеческим чувством образ глаз. Александр обещает ей поцелуй и приходит сам, вскармливая память о рождённых в горе отчаянных желаниях. Порывистый вздох рвётся с губ Алины, когда рука Александра обхватывает её поперёк живота, пододвигая ближе к своим коленям, но не позволяя лечь на его грудь, что обожжёт порезы на плечах и затылке. Он целует её вновь, кладя губы к основанию шеи и выразительно прихватывая чувствительную кожу. Алина вбирает воздух глубоко, обнимая под ладонью лежащую на её животе руку. Она хочет, чтобы это объятие стало крепче и полнее, и желает положить голову на плечо Александра. Разворачиваясь, девушка намеревается его поцеловать, когда победитель безжалостно выпрямляется позади неё, позволяя прохладе обжечь лежащее под его устами место. Черты его лица становятся острее, когда он прислушивается к коридору прежде, чем непродолжительный стук потрясает дверь. Алина не поправляет одежду и не садится на дальнюю часть койки, когда Иван проходит внутрь. Его напряжённое лицо не переменяется под вниманием к чужой близости. Объявление солдата является беспрекословным. — Президент Коин хотела бы говорить с вами через несколько минут. — Напомнит мне о том, — двери за сопровождающим Александра уже съезжаются, когда юноша встаёт, прежде помогая Алине поправить футболку. Её речь предстаёт ворчливой и неподходящей для разливающегося в палате молчания. — Что моя часть сделки непременно должна быть выполнена теперь, когда в Тринадцатом для меня сделали всё, что обещали. Наверняка мне понадобится скорее вернуться к своей роли. — Способная ученица, — лица Александра касается лёгкая улыбка. — Ты быстро учишься различать эти потоки власти. — Как ты? — Багра говорила, что я понимаю их естественно, — занимая другую сторону палаты, победитель закладывает за спину руки. Его постава повторяет ту, которой учат солдат. Алина хочет узнать у него больше, попросить рассказать о своём детстве, но время им это не позволит. — Это помогало жить в Капитолии. — Я поставила Коин в это положение, — девушка не отпускает взгляд Александра, ведя за ним, когда сожаление разливается в её речи. — Она не может наказать тебя, потому что таковы условия сделки. — Нет, Алина. Она не доверяет мне, потому что не может контролировать. Нельзя сделать ответственным того, кого нельзя наказать, — губы юноши всё ещё красны. Он проводит по ним кончиком языка, когда небольшая сопровождающая процессия останавливается за окнами, а двери палаты вновь открываются.       Алина не заставляет себя встать или проявить манеры, которыми надлежит приветствовать госпожу-президента. Врачи утверждают, что она повреждает здоровье, а больных не поднимают со своих коек. Коин по-прежнему выглядит безукоризненно и безупречно, отчего собственный вид определяют неподходящим. Но Алина о нём не заботится, немо произнося единственную благодарность, когда женщина входит одна. — Вы быстро адаптируетесь, — закалённость голоса направляется к Александру. Его приветствуют первым, чтобы после немедленно отпустить. — И военная форма идёт Вам. Мы ожидаем от Вас больших успехов и не хотим судить о них по случившемуся в этом госпитале происшествию. Думаю, вы понимаете значимость предложенного Вам шанса. — Понимаю, госпожа-президент. Благодарю, — бесцветность слов заставляет Алину поморщиться. Каждый военный говорит так, и Александр делает эту манеру неживой прежде, чем направляется к проходу. — Я хотела удостовериться в вашем состоянии лично, — дозволяя снисходительную улыбку, Коин не пренебрегает поставленным рядом стулом. — Это худшая пытка на свете. Ожидание, когда ничего нельзя поделать. Мы понимаем, вам необходимо время. Случившееся с господином Оретцевым сложно пережить. — Нет, я не хочу сидеть, — сумбурно выговаривает Алина, не отвечая явленному ей ожиданию. — Скажите, что мне нужно сделать.       Коин поднимается в госпиталь, рассчитывая увидеть разбитую в бою девушку. Госпожа-президент ожидает, что эти трагедии сломают её. Победительница не желает тому соответствовать, боится, что её запрут под землёй вновь. Им удаётся предотвратить уничтожение дистрикта-12 и бомбёжку госпиталя в Восьмом, но избери Алина остаться в Тринадцатом, какую поддержку получат остальные дистрикты? Каждый из них нужен восстанию. Коин способна это ценить, победительница не допускает ошибку. — На иное от вас я и не рассчитывала.

•

      Гражданский серый комбинезон с очередным шагом издаёт раздражающее противное шуршание. Его скрип следует за движениями, не позволяя перемещаться в тишине госпиталя. Алину отпускают из палаты после нескольких суток наблюдения, вновь назначая время, в которое ей необходимо проходить осмотр и получать лекарства. В вечерние часы переходы между частями госпиталя пустуют, но над процедурным кабинетом всё ещё пролит свет. Плотные разделяющие шторы покачиваются в гуляющем в коридорах сквозняке. Алина задерживается, когда звонкие всхлипы поражают тишину. Узнавая чужой голос, в неловкости она отодвигает одну из штор, не определяя точно, сочтут ли уместной её компанию. Кресло с откинутой спинкой и процедурный столик оказываются оставлены, в центре кушетки сидит только Линнея, удерживаемым в ладони платком размазывая по лицу слёзы. Вид гражданской формы указывает на то, что девушку уже переводят в жилой сектор. Из-за переполненности госпиталя медики не настаивают на постоянном наблюдении. Небольшой кабинет, вероятно, принадлежит Татьяне: женщину уводят, чтобы провести дополнительные тесты. Всего миг Линнея выглядит обескураженной, а после в наиболее приличной манере начинает обтирать в лицо. Кажется, даже громкое шмыганье приучают считать признаком дурного тона. — Прости, я не хотела вторгаться. — Неправда, ты очень хотела, — дразнит Ланцова, ярко гримасничая. — Почему ты плачешь, Линнея? — беря девушку под руку, Алина присаживается на край кушетки, помогая убрать за ухо её волосы. Теперь, когда лёгкие золотистые пряди с трудом достают до плеча, они совсем не слушаются. — Я много плачу в последнее время, правда? — икая Линнея немедленно принимается высоко посмеиваться, не позволяя взрасти страху за то, что её сердце сжимается под силой очередного несчастья. — Но мне хотя бы это позволяют, — встряхивая головой и точно неожиданно забывая грусть, девушка крепко обнимает Алину, прикладывая голову к её плечу. Она говорит неожиданно ласково. — Бедная. Когда меня содержали в Тренировочном центре, Мал не был таким. Мы должны были лучше присматривать друг за другом, — Алина хочет отстраниться. Она желает топнуть и утвердить, что вина лежит только на руках союзников Капитолия, но откровение в чужих словах заставляет сжаться, примкнуть к Линнее крепче. — Я знала, что они пытали его однажды. Я слышала его крики. Но он выглядел и говорил… Он говорил о тебе, даже когда мы видели друг друга в последний раз. Мы должны были заметить то, как они его изменили.       Алина думает, Мал и сейчас говорит о ней. Он кричит особенно часто, когда кто-то пытается разубедить его во лжи Капитолия. И он произносит её имя так, словно вновь и вновь оно приносит ему нескончаемую смертельную боль. — Я знаю Мала столько, сколько себя помню. Я не верю, что это можно изменить. Или просто стереть. Мал получит помощь, — поднимая голову, Алина заставляет себя безрадостно улыбнуться. — Нам удастся его вернуть. А после мы добьёмся того, чтобы Капитолий не смог сделать это ни с кем другим. — Это очень впечатляющая цель, Алина. Я однажды её уже слышала. От одного хмурого маленького мальчика… …от того, кто мало улыбался и предпочитал больше слушать, чем говорить. Победительница из дистрикта-12 тоже его знает. — Мы не можем проиграть, — взгляд Алины утыкается в колени. Она желает вложить в голос твёрдость, но слышится, ворчит больше. — Не теперь. Капитолий не может просто приходить и забирать всё, чем мы являемся. Сколько семей Сноу ещё решит разрушить? Сколько людей он сотрёт? Сколько детей заберёт? Сколько убьёт прежде, чем Панем вновь сможет жить мирно? Я должна помочь этой революции всем, чем смогу, — утверждает девушка, позволяя Линнее взять её ладонь в свои. Блеск в добрых глазах Линнеи и румянец щёк придают её лицу милое выражение. — Сторонники Сноу не должны вновь удерживать власть над дистриктами. — Это большие слова, Алина, — несильно сжимая руку, признаёт Линнея. Острый нрав беспокойства просачивается сквозь её взгляд. — Слишком большие для того, что мог бы осуществить один человек.       Но единственная живущая победительница Двенадцатого не бывает мучима одиночеством, как бы сильно власть Панема ни пыталась наказать каждого, кто примыкает к девчонке-отступнице. — Ты расскажешь? — не желая дарить Сноу своё сомнение, Алина подталкивает плечо девушки. Она тянется к её лицу, обтирая изнанкой рукава полосующие щёки Ланцовой слёзы. Чьё преступление вновь заставляет её потянуться к рыданию? Вид того стремительно становится ненавистен. — Меня просили сегодня прийти в отсек, где находится школа. Учитель был обеспокоен, — слёзы вновь собираются в глазах Линнеи. Она жмурится щедро, намереваясь их стряхнуть, пока Алина не перестаёт гладит её по спине, покачиваясь вместе с девушкой и повторяя, что они это переживут. — Одна девочка взяла со стола Кьерана книгу, которую ему выдали. Она хотела попросить обменяться, а потом начала капризничать. Наверное, любой ребёнок начал бы, — заурядно замечает Линнея. Детское переживание зачастую направляют самые редкие и лишённые смысла причины. Алина не отпускает руку Ланцовой, когда её речь становится порывистой, а дыхание прерывается нервно. — Кьеран, кажется, разозлился? Карандаш, конечно, быстро сломался, но разве он мог ошибиться, когда пытался проткнуть девочке руку? Он не толкнул её случайно. Он напал на неё. Я столько пытаюсь не упустить, — стараясь выравнять своё дыхание, Линнея растирает глаза, вынуждая Алину придержать её руки. — Каждый час, который нам выделяли… Мне казалось, я делаю достаточно? Кьеран не может быть похожим на своего отца. Я очень стараюсь. Я всегда пытаюсь ему объяснить, подсказать, научить… Я так испугалась, я к нему прикоснуться не могла, — грудь Ланцовой содрогается, когда Алина приобнимает её. — Ему всего пять, почему он такой… — Какой, Линнея? — не ругая выбранное слово, спрашивает победительница. Тело девушки у её рук сжимается сильно, не отдавая Старковой необходимую истину того, как она могла бы эту боль разделить или унять. — Ты права, Кьерану всего пять. Дети делают глупые, жестокие, самые бессмысленные вещи. Есть ещё много времени для того, чтобы научиться иному. И даже если ты права, всё ещё можно исправить. Мы поможем тебе, — обещает Алина, гладя девушку по волосам, когда она старается сесть прямее. — Прошу, если тебе необходимо время, и Николая нет рядом, мы все готовы тебе помочь. В школе тебе подсказали что-то? — Мне сказали, что здесь есть специальные занятия для тех, кто «неправильно» ведёт себя в коллективе. Мне следует перестать плакать, — Алина всё ещё придерживает Линнею за плечи, когда она встряхивает головой, словно её страх и боль можно лишь смахнуть. — Иначе здесь непременно объявится Урсула. — Она часто приходит? — Мгм. Она вообще-то очень… Ядовитая, — всхлип всё ещё поёт в голосе Ланцовой, когда она вдыхает глубоко, — как и всё в Капитолии. Она успела познакомиться с мамой. Объяснить Татьяне то, что Александр — Крейн, было сложно, но Улле не потребовалась помощь. Правда, Николай горел желанием её выволочь. — Она ему не нравится, — легко признаёт Алина то, в чём Линнея, видится, зрит забавное. Улыбка быстро скрывается на её лице. — Николаю немногое нравится в последнее время. И мой маленький брат привык довольствоваться всем. Я пытаюсь объяснить, что ему необходимо дать вещам время и дать время себе. Но ему хочется заполучить всё и как можно скорее. Я разговаривала с Александром, — кивая неглубоко, Линнея упоминает прежде, чем взирающая на неё девушка обращается с вопросом. — Он заходил. — Почему со мной всё иначе? Я не хотела быть костью в горле другого человека. — Потому что Александр переживал с тобой, вероятно, самое ценное и лучшее, что было у кого-либо из нас? — скорое признание заставляет губы приоткрыться в немом изумлении. Линнея отвечает победительнице разделённым чувством, будто может быть удивлена чужим непониманием. — Ты не являешься костью. Николай тоже это понимает. Алина, пока они оба были юны, мы переживали очень тёмные времена. Николая и Александра заставляли делать, — боль расцветает на губах, стоит Алине прикусить одну из них, — чудовищные вещи. Это было чудом, что они не убили друг друга. Вероятность того, что они не возненавидели бы один другого, была чрезвычайно мала. Они побили все ставки, влюбившись друг в друга. Но это никогда не сработало бы, — плечи Линнеи вздымаются слабо. — Не так, как они хотели. Этот ужас, который они прошли, никогда не покинет ни одного из них. Это не сказка. Она не заканчивается «долго и счастливо». И они больше не являются детьми. В Капитолии знали, на что давить, когда Александр попал к ним. Если они заставляли его вспоминать всё, что им приходилось терпеть, я не виню Александра за отстранённость. Я никогда не стала бы его винить. Но то же Сноу не мог использовать против тебя. Он никогда не сможет использовать этот страх вновь. Он не получит никого из нас, потому что ты принесла освобождение. «И теперь президент Сноу уничтожит её за это», — договаривает Алина немо. Не отпуская руки Линнеи, она спрашивает себя, до сколького ещё ему удастся добраться?