О мраке и белогрудой птице

pov Алина

      Первые люди собираются в столовых залах, когда Алина приходит для наступающего часа обеда. Никто не задерживает её, не поздравляет с успешностью прошедших миссий в дистрикте-8 и Капитолии, что значит, Коин всё ещё не говорит с гражданами Тринадцатого об их успехах. Госпожа-президент предпочитает ждать, когда солнце её революции вновь найдёт опору в силе, окрепнет и сможет говорить.       Алина позволяет ногам вести себя, когда её отпускают из госпиталя. Она напоминает себе: ей требуется вставать, ждать следующей задачи и просить уведомить её о выступлении в дистриктах. Настроение ведущих революцию людей меняется с каждым шагом, который Алина предпринимает. Она не ошибается, когда определяет, что их предпримут за неё, если победительница опустит голову и закроет лицо, позволит ужасу разлиться по венам и умертвить её так же, как и самого президента Сноу убивает яд. Он уже проникает в кровь, отравляет, из-за чего Алине на еду на своём подносе смотреть противно. Ей кажется, она выплюнет пищу, как только положит её в рот, но победительнице объясняют беспрекословно, её вновь переведут на искусственное питание, если она не сможет есть сама.       Девушка почти не различает, о чём говорят граждане вокруг неё, когда она направляется вдоль ряда столов. Поднос вздрагивает звучно, когда на поясницу ложится рука. Женя догоняет её, предлагая проводить до занятого ей места. — Я знала, что найду тебя такой, — сдержанное недовольство сочится сквозь голос капитолийки. В проходящие в госпитале дни Алина видит её редко, но жест свидетельствует о заботе, осведомлённости в том, что Сафине известно обо всём, что происходит с её победителями. — Нужно было мне первой встретить Мала. Тогда мы бы точно это не допустили. Но здесь не сочли необходимым хотя бы уведомить меня о том, что планолёт Тринадцатого вернулся в дистрикт, или о том, что Мальен очнулся после своего прибытия.       Беря девушку под руку, Женя смиряет то, как резко она вскидывает голову, противясь правде того, как долго женщина не знает о том, что Мала доставляют в госпиталь. Алина не перестаёт мучить себя и спрашивать, почему они не видят Женю, и до сих пор она считает, что Давид нуждается в её присутствии больше, чем пара сирот-победителей. Однажды он станет её семьёй, а они перестанут быть обязанностью представительницы Капитолия. — Не понимаю, — цедит Сафина сквозь сжатые зубы, — как эти идиоты могли не додуматься, что что-то не так, мне хватило всего нескольких слов, когда я пришла к нему. — Возможно, потому что ты очень любишь свою работу. — Вы всего этого не заслуживали, — твёрдо выговаривает Женя, разливая горячее чувство по щекам. Оно рождает дрожь и свербящее чувство в горле. Они норовят склонить к рыданию, заставляя Алину до боли закусить изнанку губы. — Победы должны награждаться иначе. И я бы требовала для вас самую высокую награду, которую вы только могли бы попросить. — Мы тебя почти не видели, — напоминает девушка, когда её поднос издаёт грохочущий звук, заставляя обернуться несколько окружающих голов. Алина отставляет его неаккуратно, отпускает раньше, нежели следует.       Она задерживается прежде, выделяет, рядом со стулом Сафины уже сидит девочка. Её запястья неестественно худы и предстают тощими, а в возрасте она несколько лет уступает Нине. Её тёмно-русые, заплетённые в две косы волосы напоминают о Давиде. Подобно ему бледное лицо ребёнка не тронуто солнцем, молчаливый лик обделён ясностью. Алина занимает стул, но девочка до сих пор не совершает ни одного движения, смирно держа руки на коленях. Впечатление чуждо, она не внимает тому, что к ней подходят люди. — Мы были с Давидом, — деловой нрав покидает речь Жени, когда она касается плеча ребёнка. Девочка оживает рядом с ней: внимательно задирает голову и хватается ладонью за руку капитолийки, но до сих пор не выговаривает хотя бы слово. Женщина обращается к ней. Печаль в её голосе вымещает чуждую нежность. — Не жди меня. Ешь спокойно. — Как он? — не решая заключить ребёнка в плен немилой тревоги, Алина берётся за ложку, перебирая ей густую кашу, пока Женя не садится рядом. Скоро к столу придут остальные победители, но сам мужчина не присутствует за обедом. — Справляется, — женщина подбирает единственное слово. Она не касается еды, одаривая знанием, что ни одна девушка теряет аппетит. Пища кажется вязкой, из-за чего мгновенно начинает тошнить, когда незнающие конца голоса граждан свиваются вокруг Алины. — Он рассказал мне, когда мы прибыли в Тринадцатый после квартальной бойни. После его победы, когда в Капитолии заинтересовались его интеллектом, миротворцы взяли всю его семью под свой контроль, чтобы обеспечь безопасность засекреченных проектов, над которыми Давиду поручали работать. Это гарантировало то, что Давид не использует данный ему доступ против Капитолия, — Алина не усмехается и не вскидывает голову, требования Сноу не смеют хлестнуть её жестоким немилосердным удивлением. Сколько ещё они потеряют ради идей, разрушающих укрепившуюся над Капитолием деспотичность? Каждый из них выбирает шанс, что возможно, однажды их детям не придётся просыпаться в очередное утро Жатвы. — Поэтому, когда он согласился поддержать местное движение, он уже знал, что миротворцы не отпустили бы их. Эти подлецы забрали шанс на вызволение раньше, чем его потребовали. — Кто эта девочка? — Лена, — мирно отвечает Женя, уступая очередному мигу, чтобы вновь взглянуть на ребёнка. — Племянница Давида. Его сестра — мать девочки, скончалась от сердечной болезни, когда их родителей забрали из дома в Третьем. Давиду не позволили заботиться о ней, чтобы он не отвлекался, хотя Александр в последние несколько лет пытался добиться этого. Но миротворцы забрали и её тоже. Когда они видели друг друга в последний раз, девочка всё ещё разговаривала. Её сделали Безгласой для того, чтобы она заботилась о тех, кого содержали в Тренировочном центре. Её вернули вместе с остальными вызволенными победителями. — А у тебя есть семья? — Алина спрашивает вновь по-прежнему бесцветно, чем заставляет женщину укрепить на своей победительнице внимание. Девушка морщится над своим подносом, едва не прикусывая собственный язык и растирая горло. Чем ребёнок заслуживает такую судьбу? Неужели никто под властью Сноу не знает заурядной жалости? — Нет. Я добилась всего сама — без фамилии, без средств родителей. Я всегда была талантлива в своей работе. Я делаю то, что люблю, и делаю это лучше других. Только так заполучают положения…       Изречение Жени задерживается, когда через громкоговорители передают непродолжительную мелодию, свидетельствующую началу объявления. Теперь, когда Алина вновь может сидеть среди людей, Коин объявит об успешно проведённой операции в Капитолии и дистрикте-8. Тринадцатый захочет говорить об этих достижениях, дарить их горящим надеждам людей о том, что с каждым днём они приближаются к новому и свободному Панему. Запомнит ли он, сколько его люди теряют, чтобы дистрикты могли восстать против всевластия президента Сноу? Набивая рот кашей, Алина опускает голову к подносу, не ища рукоплескания и поздравления окружающих. Ей следует познакомит Лену с Ниной и встретить Давида, чтобы выразить ему ничего незначащее сочувствие. Только они предстают значительными в обилии скрепно отданных побед. Люди ответят Алине, когда она позовёт их, но сейчас она дарит час скорби. Погибшие в Восьмом, несправедливо казнённые и мучимые требуют это уважение. Победительница слышит немногие слова, когда объявление завершается одобрительными возгласами граждан. Коин диктует неумолимо: «Не бывает победы без невинных жертв».

•

      Обнимая себя руками, Алина успокаивается, когда круг мест за столом занимают. Она привыкает и задерживает взор на том, как Хеймитч грохочет стулом, держа в руке кружку с водой, над которой собираются клубки пара. В напиток индивидуально добавляют множество витаминов и веществ, из-за чего его делают приторно сладким для детей. Но Алина помнит, даже Александру не нравится его химический вкус. Юноша в это время сидит по другую сторону от победительницы у дальней части стола, где они продолжают обсуждать нечто с Урсулой. Очередное высказывание Хеймитча влечёт Багру неравнодушно усмехнуться. Алине кажется, нечто переменяется в женщине. Длинная плотная лишённая изъянов смоль волос перекатывается по её спине и плечам, когда Багра вновь наклоняется к столу. Её лицо предстаёт более молодым, а кожа покрывается блеском. Движение кажется естественным, когда её спина примыкает к плечу господина Крейна на недолгие мгновения, пока рука мужчины не перестаёт наносить штрихи на положенный рядом лист бумаги. Алина не собирает силу в ногах, чтобы встать, поторопиться узнать, какую необходимость для бывшего распорядителя представляет бумага. Она крепко обнимает Мишу, когда мальчик демонстративно усаживается на край её стула, впихивая поднос между своей заступницей и Женей. Удивление оказывается щедро, мальчик даже отказывается отвлекаться на сидящего на коленях Николая Кьерана, пока он не перестаёт осыпать Алину вопросами о том, что рассказывают в школе. Младшие ребята болтают, и ребёнку не терпится поделиться всем, что он слышит, пока девушка вновь проводит несколько ночей под присмотром медиков. — Миша, смотри, — придерживая мальчишку за рукав, Нина указывает ему на открытые шлюзы проходов, откуда в столовые направляется новая группа людей.       Несмотря на одинаковую для каждого одежду, вытягиваясь, Алина быстро замечает отличия. Она всегда выделит то, что делает жителей Двенадцатого непохожими на представителей других дистриктов. Тех, кто вырастает в Шлаке, узнать особенно легко. Оливковый тон их серой кожи выделяет граждан и в точности соответствует тому, что принадлежит Хеймитчу. Их волосы зачастую черны, а глаза носят тот оттенок серого, который до сих пор Алина не встречает ни в ком другом. Даже выходцев из города и семей богатых торговцев узнать не видится трудным. Нечто в том, как они двигаются, говорят друг с другом и смотрят вокруг, делает их нескончаемо знакомыми и в редкой мере родными настолько, насколько девушка способна прикоснуться к этому понятию. Алина видит, они тоже считают себя чужими: не знают, куда им следует сесть, и с осторожностью смотрят на окружающих граждан.       Победительнице рассказывают, организовать эвакуацию помогают женщины из Шлака, несколько когда-то занимающихся торговлей в Котле стариков и пара недавно выпустившихся из муниципального приюта ребят, кого всё ещё не распределяют для работы в шахтах. Возможно, кто-то из них является приятелями Мала, отчего Алина надеется, ей назовут их имена. Она спрашивает точно, не им ли во время наступающего налёта удаётся вспомнить рассказы двух сирот о нескончаемых приключениях и любопытных местах, которые они встречают за границами дистрикта, — о скрывающей безопасные просторы Луговине и предгорных холмах, в которых можно было укрыться. Собранных людей выводят к обесточенному проволочному забору, а оттуда жители Двенадцатого бегут на сбрасывающее свои цветы поле. Падающие бомбы богатую растительностью пустошь не достигают. После туда начинают сходиться последние выжившие — те, кому удалось бежать из-под огня Капитолия или вовремя выбраться из шахтёрских туннелей. В то же время к ним направляют планолёты из дистрикта-13.       Теперь их, как и выживших победителей, размещают в Тринадцатом, не найдя для того трудности или помехи. Дистрикт нуждается в пополнении населения, рабочей и военный силы, никто не намеревается это утаивать. Местное управление не станет жалеть о шансе пополнить число граждан парой тысяч осиротевших детей и овдовевших женщин, чьи мужья и отцы находились в шахтах и теперь никогда вновь не увидят солнечный свет. Алина ценит помощь, оказанную содействием Коин в попытке защитить население Двенадцатого. Но положение дистрикта-8 доказывает ей, ничто в войне не является необдуманным, и каждый шаг правительства оказывается подкреплён очередной целью.       Позволяя Мише сесть удобнее, победительница привстаёт из-за стола, замечая в первых рядах прибывающих людей несколько знакомых лиц. Одна из них — девушка с горящими волосами, не перестаёт обходить граждан, ища кого-то впереди. Алина знает её. Наверное, когда-то она назвала бы знакомую подругой, но девушку чаще приходилось видеть бегающей в компании Мала и пары его друзей. В детских годах ей удаётся очаровывать мальчишек и прохожих на главной площади так, что они всегда передают ей немного еды или отдают свою, из-за чего лицо девочки никогда не бывает тощим, а тёмные заискивающие глаза не теряют свой блеск. Однажды Алина даже видит её целующейся в руках Мала в коридоре школы, из-за чего весь последующий день она проводит, сидя под одной из лестниц и нацарапывая на стенах приглянувшиеся узоры, которые после неизбежно назвали вредительством, словно в давно нереставрированном здании оставалось то, что можно было испортить. Но прикусывая язык, Алина сглатывает обиду, утверждая, что в последний раз лица родного дистрикта видит в начале проходящего лета, когда миротворцы подталкивают её к поезду, ожидающему двух трибутов следующей квартальной бойни. — Алина! — размахивая рукой, девушка подпрыгивает в толпе, едва находя победительницу между рядами столов. — Кто это? — неуверенно спрашивает Люда, когда Алина проходит за несколькими спинами, направляясь навстречу прибывшим. — Руби, — она отвечает бегло.       Девушка тоже вырастает в приюте. Её должны определить в один из свободных домов в Шлаке в тот год, когда Мала и Алину вновь выбирают в качестве трибутов Голодных игр. Жители Двенадцатого начинают толпиться вокруг Руби, точно теряя всякий интерес к тому, чтобы взять еду и найти для себя место среди граждан Тринадцатого. Обтирая горячие щёки, Алина боится подумать — они все ждут её, вероятно, до сих пор не смея надеяться, что когда-нибудь она вернётся к ним. Неровные шаги становятся торопливым бегом прежде, чем победительница обнимает Руби. Худоба её тела режет ладони, напоминая о том, что в каждом дистрикте сокращают присылаемое из Капитолия пропитание. Алина узнает за спиной девушки старушку, покупающую у них с Малом шкуры и освежёванное мясо. Лица знакомы и у нескольких городских мужчин, помогающих беглым сиротам мастерить первое оружие, которое миротворцы могли счесть годящимся только на жалкие проказы. Каждая однажды встреченная на улицах женщина и очередной юный парнишка не выглядят чужими. Они все стремятся протянуть руки, посмотреть на неё, обогреть и убедить себя в том, что Капитолию не удаётся сгубить всё, чем она является. Они не перестают говорить с ней. — Где Мал? — широкими взмахами головы осматривая залы, скоро спрашивает Руби, всё ещё придерживая Алину за плечи, пока люди плотным строем собираются вокруг них. — Мы видели интервью… Все в дистрикте думали, что его заставляют, — гордо заявляет девушка. — Его удалось вызволить из Капитолия в тот же день, в который вы прибыли в дистрикт, — движение неровно, победительница кивает несколько раз, стараясь заполучить убеждение и для себя. — Он всё ещё в госпитале.       Она повторяет, что Мал оправится. И он будет доволен, когда ему расскажут о том, что никто в Двенадцатом не верит в болтовню Капитолия, какой бы боли ни стоило проделанное с ним преступление. Сноу не удаётся выиграть, пусть и вновь это удовольствие оказывается коротко. Он забирает достаточно — больше, чем какая-либо победа сможет купить.

•

      После времени обеда патрулирующие жилой сектор военные сообщают Николаю о том, что его переводят в другую комнату вследствие ареста, из-за которого Ланцов отныне покидает апартаменты только для исполнения задач и возвращается в них исключительно в назначенное время. Линнея желает выразитель недовольство и оспорить решение, но ей быстро доказывают, что изменению оно не подлежит. Девушка хочет, чтобы к освобождению её матери из-под лечения в госпитале, Николай жил рядом с ними, но это удобство не считают приоритетом. Осторожность и меры солдат являются колкими и подлинно грубыми, обнажая то, что они не забывают организованный победителями, недопустимый беспорядок. Алина рассуждает, он является их слабостью и неподготовленностью, кого бы ни наказывали за проделанное Александром нарушение.       Перевод завершают быстро, давая Николаю время собрать немногие вещи. Алине и Линнее разрешают проследовать за процессией к верхним уровням жилого отсека. Комнаты в этой части дистрикта действительно оказываются оснащены окнами, механизм которых Алины запускает несколько раз, пока Линнея договаривается с братом о том, как они могут оспорить назначенное Николаю решение. Но едва покидая выделенные ему апартаменты, девушки задерживаются у перил металлической лестницы, замечая, как ближайшая кабина лифта поднимается на уровень этажа. Иван провожает Александра от её дверей. За то время, которое Алина проводит в госпитале, для юноши тоже подбирают комнату, проложить путь к которой победительницам пока не удаётся. Александр задерживает шаг, отчего губы Ивана сжимаются, являя некрасивый белый цвет. Мужчина методично осматривает коридор, удостоверяясь в том, что солдаты старшего звания не контролируют расположение победителей. — Куда ты направляешься? — широко распахивая глаза, любопытствует Алина, когда юноша останавливается рядом.       Доля чувств равна, он не ожидает то, что она поднимется к этой части Тринадцатого в обществе Линнеи, ведущей Кьерану за руку. Они увидят друг друга уже через полчаса, когда начнутся учебные и стратегические часы в образовательном дистрикте, отчего сейчас они не позволят себе разговор. — В свою комнату. Меня распределили сюда, — короткие слова свидетельствуют объяснению, когда Иван просит Александра проследовать к своей двери и подойти к порогу, который Алина и Линнея переступают минутой раньше. — Ты знаешь, кем она занята? — оборачиваясь спешно, девушка слышит, как Кьеран начинает хихикать, а Линнея прыскает сквозь накрывающую её губы ладонь. — Да, Алина, — голова юношы поворачивается слегка, замирает, пока он говорит с ней. — Мной. Я живу здесь уже половину недели.       Алина берёт Линнею под руку, стараясь заглянуть за спину Ивана, когда лёгкий жест ладони заставляет дверь естественно отъехать в сторону. Александр продолжает стоять у входа в комнату, свидетельствуя тому, как Николай сидит на одной из кроватей, замирая в незаконченном движении. Его тоже не уведомляют, в чью спальню победителя-профи решают распределить. Плутарх предупреждает Алину о том, что к Александру определят одного из близких и доверенных людей, но он не даёт подтверждение тому, кого намеревается выбрать. Решение обрисовывает подлость, вынуждающую Николая прикоснуться к будоражащему восторгу. Его тоже не уведомляют об определённом для него соседстве, и до сих пор у него не находится время, чтобы осмотреть занимающие соседнюю кровать вещи. Ланцов узнает их, но для этого не выделяют час, из-за чего сейчас его впечатление рождено в подлинности, потому что в очередной прожитый день он надеется, что Александр придёт к нему, признавая разделённое когда-то неравнодушие. Алина остаётся обескураженной, зрит точно, что напряжённое лицо Ивана перерезает сомнение, когда Александр проходит внутрь своей комнаты, ни в чём не проявляя личное неудобство. Дверь блокируется за ним. — Плутарх издевается?! — вертясь, восклицает Линнея. — Нет, — заключает Алина, качая головой и провожая под своим вниманием фигуру Ивана, когда он заходит за угол коридора. — К сожалению, я думаю, Плутарх вполне серьёзен. Ему нужно, чтобы мы работали друг с другом, и мы не даём ему ничего из того, что требуется. Плутарх всегда находит способ этого добиться.

•

      Зал генерального штаба оказывается душен, когда Алину вызывают для следующего собрания. Ей не хватает воздуха, из-за чего её кожа стремительно становится холодна, покрываясь липкой влагой. Девушка не перестаёт стирать ту со лба, не заботясь о приличном виде рукавов. Её не берегут от затрагиваемых недовольств и выраженного происшествию беспокойства. Состояние Мала становится всеобщей неудачей — поражением, которое планам управления не удаётся предсказать. Алину не просят отвечать за случающееся, не требуют найти решение для конфликтов, которые небольшое общество продолжает терпеть, словно причиной для них можно сделать недостатки или погрешности в воспитании. Но двушка напоминает, дистрикт-13 переживает многие десятилетия Голодных игр. Его сила позволяет выживающим трибутам терять и терпеть надругательства, переменять всё то, что когда-то вкладывают в любимых детьми домах. И теперь каждый военный представитель смеет осудить то, что эти победители не ведут себя так, как соответствует гостям, которым выделяют хорошее отношение. Алина это не терпит, плюётся, спрашивая, есть ли то, с чем она могла бы помочь, раз во время проведения военных действий генералы способны быть обеспокоены парой нарушителей. Заставляя чиновников коситься, Хеймитч, срывая голос, предлагает им уйти, пока победительнице не выдадут дозволение посетить двенадцатый дистрикт, чтобы помочь делу революции, а не растрачивать время на неважные неудобства.       Официальное начало собрания знаменует себя возвращением Коин, требующей определить для Алины время и детали следующей миссии. Если она будет одобрена, девушка вылетит в Двенадцатый уже через несколько дней. Сомнение не дозволяют, госпожа-президент предоставляет девушке обещание, что Малу беспрекословно будут выделены ресурсы для того, чтобы врачи как можно скорее смогли вернуть ему ясность рассудка в отношении того, кем является его напарница-победительница, и чем для парня предстаёт деятельность Тринадцатого. Управление не позволит себе забыть о сделанных обещаниях, несмотря на то, что пленных уже возвращают из Капитолия.       Коин просит Давида объяснить Алине опасение, которое Центр связи и разведки в Тринадцатом терпит после того, как проведённые миссии объявляют успешно завершёнными. Но девушка задерживает его сперва, не ожидая, что Костюка пригласят к собранию после того, как он не появляется в столовых. Мужчина сумбурными движениями надевает очки и укладывает пред собой руки прежде, чем начинает говорить. Стоящий позади него Александр высказывается прежде, изрекая негромкое «ты не обязан» и пуская рябь по настроению военного собрания.       Переменить оказываемое давление не удаётся. Дистрикт-13 уже несколько дней испытывает проблемы со связью. Капитолий находит способ блокировать все сигналы, ограничивая возможность Тринадцатого связываться с членами подпольной организации в столице и транслировать заготовленные для граждан видео-обращения. Алина всё ещё говорит с остальными дистриктами, но в Капитолии их не слышат. — Мы сможем пробиться через системы Капитолия, — зубы Давида ударяются друг о друга. Ломкий нрав его движений обрекает угадывать, как Женя справляется с изнуряющим представлением того, как много требует труд Костюка, не заботясь о его личных потерях. — Только если ответим на этот сигнал и пустим параллельно второй. Но они не отвечают нам. — Вероятно, они добиваются чего-то, — подтверждает Тамара, выступая за рядом чиновников, — но пока нам не удаётся выяснить причины. — Вы можете подать ответный сигнал с моим голосом? — наклоняясь к столу, предлагает Алина. Она не выбирает человека, к которому желает обратиться, и ждёт, что кто-то переймёт предложенное ей решение. — Передадим послание. Разве в Капитолии не должны цепляться за любую возможность на меня воздействовать? Союзники Сноу такую получат. — Позовёшь президента Сноу с тобой поболтать? — младшие солдаты, стоящие у стен зала, испускают усмешки, пока Николай говорит с победительницей из-за спины. — Мне нравится, как Вы мыслите, мисс Старков, — одобряющий тон замечания заставляет Алину встрепенуться. Её плечи оседают, когда она кивает неглубоко, признавая внимание Коин. Оно напоминает зло, недовольству всегда легче верить. — Господин Морозов не присоединитесь к идее? — предлагает госпожа-президент, едва первые указы передают команде связи. Женщина напоминает немедленно. — Это не просьба.       Отказы не предназначаются солдатам, какую бы их меру ни требовало командование. Но Александр не борется за добрую репутацию. Никто в правительстве Тринадцатого не слышит, о чём шепчут тени, когда Алина встаёт, чтобы позволить подготовить генеральный штаб для связи с Капитолием. Александр рассказывает ей: репутация и слава служат только тщеславию героев и не стоят амбиций.

•

«…Говорит Алина Старкова. Я готова к переговорам…», — кладя голову на сложенные перед собой руки, девушка вновь изрекает заученные слова.       Оборудование и компьютеры всё ещё выставлены на стол, когда час замыкает время, в которое они посылают запись в Капитолий. Коин со своими советниками и первыми представителями командования давно покидает зал, не допуская то, что ожидание могло бы переменить распорядок дистрикта. Алина не перестаёт прислушиваться к скромному собранию, всё ещё сопровождающему её работу, требующую нестерпимую долю выдержки и терпения. Они пытают щедрее боли. — Я не понимаю, для чего их казнили, — слышится голос Жени. Её шаг чеканит дробящий ритм вокруг стола прежде, чем женщина останавливается, до сих пор находя удобство в возможности работать в обществе других представителей Капитолия. — Почему сейчас? Что бы Сноу ни предпринял, ваше наказание не имеет смысла, — обращается она к господину Крейну. — Как Сноу может навредить вам? Разбитое сердце не стоит ничего, пока вы и мисс Урсула можете быть достойными союзниками для этой революции. — Это легко, мисс Сафин, — всё ещё придерживая ручку в своей ладони, господин Крейн расстёгивает несколько верхних пуговиц своей рубашки. Щурясь крепко, Алина убеждает себя в том, что горло мужчины дрожит, словно очередной звук на собственных губах для него становится невыносим. — Эта казнь не должна была навредить мне. Она должна была защитить президента Сноу от предательства моей семьи. То, что я до сих пор обладают возможностью посвятить своё финансирование этой революции, не является ошибкой. Ксавьер, вероятно, оставил эту лазейку, — прерывающийся вздох замирает в чужой речи, вновь заставляя девушку зажмуриться, отвлечься, пока Плутарх не выделяет ей работу. — Его казнили, как только я ей воспользовался. Вероятно, мои родители любили меня достаточно сильно, чтобы всё ещё считать меня своим сыном после моего поступка. В конце концов, они любили меня больше собственной власти. — Господин Крейн, — помогая Давиду, несколько солдат всё ещё работает с наушниками, когда Толя выпрямляется подле них, оправляя ткань вздыбившейся футболки. В отсутствии куртки только вложенная в мышцы рук и спины сила напоминает о заслуженном полковником положении. — Мне следует напомнить, сколько семей никогда не встретили детей в своих домах, только потому что вы удерживали силу убивать двадцать трёх из них каждый год? — Я мог бы счесть ваше напоминание достойным, полковник, но только после того, как вы спросите о тех же преступлениях моего коллегу. — А почему ты на меня переводишь упрёк? Нет более нецивилизованного жеста, — разворачиваясь у дальнего экрана, Плутарх направляет свой голос к собранию. Принадлежащая Крейну усмешка оказывается знакома. Она бесцветна и обделена чувствами, словно сам смех способен быть механическим, лишённым радости. — Какова обстановка в дистрикте-7? — всполох голоса прокатывается вокруг и оседает внутри, зовя Алину вновь приоткрыть глаза.       Она ожидает прежде, Александр сядет подле своего отца, когда собрание завершат, но он выбирает стул рядом, делая призрачным ощущение того, что девушка всегда способна протянуть к нему руку. Это чувство не лжёт. Юноша поворачивается к Плутарху, оставляя для Алины место рядом с собой. Его рука лежит под столом, обрамляет её бедро, пока пальцы выводят по нему коротки линии, щипают, не позволяя укрыться за сонливостью. Ласковое движение спрашивает будто, когда победительница решит ему ответить? Она не допустит эту слабость, пока Плутарх требует её сосредоточенность. Алина не желает допускать, чтобы ему стало известно о перемене, которую победительница принимает. Она не станет принадлежать делу повстанцев. — Пока дистрикт контролируется миротворцами, — объясняет Толя, — но народ Седьмого поддерживает идеи восстания. Там сейчас планируется крупная атака на силы миротворцев, после чего мы попытаемся заполучить власть над дистриктом. — Когда они восстали? — В дистрикте вспыхнули первые беспорядки во время Третьей квартальной бойни, — полковник наклоняет голову неглубоко, подтверждает невысказанную Александром догадку. — На главной площади начались волнения после того, как вашу мать ранили.       Дистрикт-7 не прощает то, что Капитолий делает с семьёй одной из своих дочерей. И несмотря на то, что одни люди в дистрикте Александра боятся, а другие вызываются судить, народ Седьмого любит своего победителя — самого юного мальчика в истории Голодных игр, кого власть Сноу не перестаёт забирать. — Я могу чем-то помочь? — предложение Александра заставляет взгляд господина Крейна взметнуться. Его положение переменяется.       Движение тяжело, когда мужчина разворачивается к своему сыну. Его сомнение становится осязаемым. Оно не стихает за требовательно распахивающимися дверями генштаба, когда Коин возвращается к собранию. Её часы всё ещё издают противное пищание, свидетельствующее о передаваемом госпоже-президенту сообщении. — Мы подумаем о том, что вы могли бы сделать для своих людей, господин Морозов, — предупреждает женщина прежде, чем она проходит внутрь зала, говоря с командой Давида. Алина садится ровнее, определяя точно, несмотря на то, что полковник Батар контролирует с ними одну работу, первой его уведомление получает Коин прежде, чем о нём рассказывают собранию. — Вам удалось чего-то достичь? — Если сигнал не прервётся, мы думаем, они готовы говорить, — предупреждает молодой голос солдата, к которому победительница не поворачивает головы.       Плутарх учит её, им необходимо поддерживать связь столь долго, сколько понадобится, чтобы передать их союзникам в Капитолии необходимую информацию. Кто ей отвечает? Возможно, союзники Сноу передают эту задачу Цезарю Фликермену и специально вызывают ведущего в президентский дворец, чтобы поговорить с разочаровавшей народ Капитолия девицей. Или сам президент Сноу решает выделить ей минуту своего времени прежде, чем силы Капитолия вновь разрушат то, что ей дорого? — Долго же они думали над предложением, — скучающе цокает Николай, рассиживаясь у дальнего угла стола и до сих пор не спеша с него встать. Строжащий взгляд полковника требует от него надлежащие манеры. — Алина, — неожиданно светло зовёт её Коин. Забота чужда в её речи. — Я надеюсь, Вы понимаете, говорить будете Вы. — Я готова. — Тебе н-не обязательно, — Давид порывисто взмахивает рукой, не задерживая на девушке глаза. — Необязательно вставать. В Капитолии нас не увидят. — Зато мы увидим их, — тень Плутарха скользит по главному экрану, когда мужчина от него отходит, заходя под тень ближайшей стены.       Ладони Алины сжимаются на коленях, когда Александр подхватывает спинку своего стула, ставя его рядом с ней и отделяя для них пьедестал, лишённый сцены. Они сидят спиной к Коин, и девушка не желает это переменять, напоминая себе, что в случае неудачи не найдётся тот, кем дистрикт-13 мог бы её заменить. Господин Крейн всё ещё сидит впереди, находясь особенно близко к экрану, а Хеймитч встаёт рядом с Александром, складывая на груди руки. Алина чувствует себя защищённой, недоступной для влияния и силы Капитолия. Она вбирает воздух глубоко, когда пальцы проскальзывают по раскрытому запястью, обвивают, обхватывая его, зовя вскинуть голову, но не убрать руку. Алина вкладывает в молчаливое требование ответить личное знание. Кто-нибудь посмотрит. Кто-нибудь увидит. Кто-нибудь посмеет использовать эту связь и средство влияния. Видеть сквозь Александра не удаётся, можно лишь смотреть на него, когда значимость могущества крепнет вокруг них. Алина отвечает ему той же открытой мерой, накрывая руку юношу своей, больше крадя себе толику власти над ним, нежели скрывая.       Сигнал военных заставляет посмотреть вперёд, увидеть, как проектор выстраивает на экране изображение знакомого убранства. Приходится утвердить, каждая приёмная в президентском дворце похожа на другую. Алина щурится от блестящего обилия белого мрамора. Кажется, ей удаётся даже выделить позолоченную ручку двери прежде, чем девушка зажмуривает глаза, избавляясь на секунду от лица Сноу перед собой. Сбежать от него оказывается легко, точно победительница вновь является лишь маленькой девочкой, старающейся скрыться от монстров, таящихся в тёмных углах приюта. Стоит ли он до сих пор? Или складывается подобно карточному домику, являясь только хрупкой игрушкой под сбрасываемыми планолётами бомбами? Чудовище пред Алиной всё ещё живо… Реально во плоти, пусть и недоступно для неё. В дистрикте-13 президент Сноу не может нанести вред. И равной долей победительница не может его остановить, принимая правду того, что в один из будущих дней она увидит его вновь — в Капитолии, где мужчина найдёт для себя укрытие. Решится только, придёт ли Алина к нему сама или окажется казнённой под стенами его дворца, где он будет взирать на неё со своего балкона. — Мисс Старков, — дыхание холодно на собственных губах, когда девушка позволяет себе взглянуть в змеиные глаза Сноу. Война милостива для него, победительница с трудом способна различить новые морщины. Даже бортики выбранного костюма на груди не оказываются смяты. — Мне кажется, вы неправильно понимаете значение слова «переговоры». Переговорами бы было моё предложение вам сдаться. Но я не предлагаю. И я предположу, Коин его не примет. Она намеревается пойти до конца. — Я его не приму, — собственный голос теряется, предстаёт противно тихим, что сперва влечёт Алину скривиться.       Внимание к экрану норовит от неё ускользнуть. Она отводит голову в сторону Коин, отмечая, президент Сноу доподлинно осведомлён, кто возглавляет противопоставленную ему мощь. Девушка не успевает уследить и за тем, как военные берутся за свои микрофоны и заглушают голоса, чтобы передавать сообщения, пока внимание защитных систем Капитолия отвлечено на неудачную попытку переговоров. — Боюсь, Вы не оставляете мне выбора. Ничто не выживет, если я Вам сдамся. — Помня наш разговор, Вы сами выбрали это, — настаивает президент Сноу. Его речь обманывает, представляет Алине доброго старика, желающего дать ей совет и подвести к правильному решению. — Вы плохо умеете держать обещания. Мне даже странно, что люди могут так глупо видеть в вас благородную жертву. Вы не сражаетесь за них. Вы хотите, чтобы для вас всё вернулось к привычному удобному порядку, — впечатление глупо, выражение Сноу остаётся непотревоженным, так что девушке приходится напомнить себе, что он её не видит. Коин в этот час слышит каждое предъявляемое победительнице обвинение. — Но мир не сотворить так. Я предупреждал вас, что он является чрезвычайно хрупкой вещью. Вы сами его разрушили. Вы не думаете о последствиях и заботитесь только о том, что будет с вами. — Мы никогда не просили об этом, президент Сноу. Мы не просили о том, чтобы быть победителями, или о том, чтобы одна победа разожгла войну. — Мисс Старков, мне кажется, — президент Сноу, видится, наклоняется вперёд в своём кресле, заставляя Алину сжать зубы и обе ноги строго выставить вперёд. Она не станет бежать, пусть и подушечки её пальцев не перестают отстукивать на костяшках Александра непостоянный ритм. — Мы договорились однажды никогда не лгать друг другу. Ваши друзья точно желали. И вы желали тоже. Иначе вы бы сейчас там не сидели, в сердце революции рвясь в бой. И неужели, — улыбаясь старик отводит голову слегка, под пронзительностью его взгляда сама шея обещает подломиться, чтобы заставить голову упасть. — Вы не хотите поблагодарить меня за этот чудесный подарок, так любезно предоставленный мной вам. Думаете, я не знал о том, что ваши сторонники наведывались в Тренировочный центр? — Спасибо, — выдавливает слово Алина, вздыбливаясь и противясь изречённому для неё вопросу. — Спасибо за то, что вернули мне его. Это даже милосердно, — противящееся настроение сочится сквозь речь. Девушка желает утвердить, этому подарку не удаётся её надломить, заставить приползти к нерушимому могуществу Капитолия. — Вы ещё не победили, господин-президент, — заставляя Крейна впереди обернуться, Александр говорит, продолжая взирать на Алину, точно на восходящую силу. Плутарх напоминает им задачу. Никто не судит об успешности переговоров, им следует быть длительными. — А мы… Всё ещё не проиграли. Если вы помните, я не проигрывал никогда. Я выживал. — А, Александр, милый мальчик, — настроение президента Сноу переменяется, заставляя Алину фыркнуть. В союзниках, известно, находят восхищение рьяное, но победительнице никогда не удавалось понять толику ядовитого расположения, предназначающегося Александру. — Вы удивительный человек, юный господин Крейн. И поверьте, я редко удивляюсь. Иногда я думаю, что могло бы с Вас вырасти, располагай вы ресурсами, которыми была наделена ваша сестра. — Но Вы, — брови юноши вздымаются, когда его взгляд остаётся необременённым, — не дали мне их, обезопасили себя. Двадцать лет назад Вы могли казнить неудачницу из дистриктов и избавить себя от ожидаемой угрозы, — удерживаемое господином Крейном выражение становится тяжело, когда он вполовину разворачивается на своём стуле. Нога Александра ложится поверх другой, он незаинтересованно смахивает несущественную пылинку с колена армейских штанов. — Но Вы не стали, потому что Игры нуждались в победительнице, а Сенека Крейн должен был быть наказан за юношескую глупость. Вы были способны позволить мне взрослеть в забытье и грязи дистриктов, но вы не могли дать мне время, чтобы вобрать силу и окрепнуть, Вам требовалось убить меня раньше. Это было правильно, — соглашается Александр, наделяя чужую идею уважением. — И разумно. Вы не рассчитали только то, что сыну хлипкого сентиментального зажиточного юноши, — лицо Сенеки Крейна нахмуривается в подлинно забавной мере, когда его сын поднимает голову к экрану, — удастся выжить в ваших Играх. Но я выиграл. И после Вам не оставалось ничего, кроме как продать меня жестокой жадной одержимой женщине, потому что Вы знали, что ей из всех прочих удастся сдержать меня, сколько вреда бы ни было нанесено, — опуская взгляд, Алина позволяет ему лечь на спрятанную в её ладонях руку Александра. Её жестокость хлестка на Арене, беспощадность требует каждое совершённое против них преступление. Но сейчас его жест остаётся нежен, а кровь под его запястьем бьётся спокойно, обнажая единственную знакомую человечную меру. Впечатление чуждо, президент Сноу отвечает ему незнакомой подлинной степенью гордости. — Вы так долго пытались напомнить мне о том, где моё место и кем я являюсь. Каждые Игры задумываются ради одного. Ради победителя, — произносит Александр в такт тому, как в тени стены двигаются губы Плутарха, повторяя за ним слова. — И вы много раз указывали мне на то, кем я являюсь. Победителем. Вы создали меня, президент Сноу. И как победитель однажды я войду в двери вашего дворца вновь. Уверен, вы уделите мне разговор, как вы делали это всегда. И мы поговорим с вами — как победитель с победителем. — Уверен, Коин счастлива иметь Вас в качестве своего союзника. Но похоже, мисс Старков, Вы не знаете своего друга так хорошо, как хотите знать, — зубы Алины ударяются друг о друга, когда её голова дёргается к изображению Сноу. Подобно вздыбленной кошке она пресекает намерение прошипеть, когда господин-президент вкладывает в неё сомнение. — Вы боретесь за восстание, за бессмысленную гибель своих товарищей. Но за что борется он? Спросите себя, думаю, если Вы не глупа, как о Вас говорят мои советники, ответ Вам известен. Напоминание, — кивая, мужчина являет ей неестественную белозубую улыбку. Она предстаёт жуткой, когда рождённой в груди ненависти отвечают злобой взгляда. — Именно то, что мы любим, нас уничтожает. Отключай, — заставляя Алину наклониться вперёд на стуле, требует Сноу прежде, чем вещание обрывается. — Сколько мы успели передать? — прошение строго в голосе Коин, когда она немедленно обращается к солдатам, отвечающим за передачу данных и связь с Капитолием. — Пойдём-ка погуляем, — кладя руки девушке на плечи, Хеймитч перебивает чей-то ответ, предлагая победительнице подняться. Он утверждает немо, разговор не начнётся вновь, Сноу использует его так же, как поступает и всегда, — пытается запугать. — Почему мы не можем подождать? Старик всё равно умирает, — речь Николая всё ещё звучит в стенах генерального штаба, когда Алина его покидает. — Проживёт ли господин Сноу ещё год, три или пять, он успеет нанести достаточно непоправимого вреда Панему, бороться с чем придётся уже нашим потомкам. Я не желаю этого допустить, — безукоризненно утверждает Коин.       Эта цель принадлежит им обоим. Она заставляет пообещать, дети их детей никогда не обретут память ужасов власти — они родятся в свободном Панеме, страх в котором родит только память о новых Тёмных временах.

•

      Палаты госпиталя в наступающие дни по-прежнему холодны. Алину пробуют допускать в них: врачи ищут способы выдерживать расстояние, обеспечивать безопасность победительницы и ищут то, что не усугубит состояние Мала. Когда девушка видит его вновь, Женя уже помогает ей надеть нижнюю часть военной формы. Несмотря на то, что отправление в дистрикт-12 не предназначает встречу с миротворцами, полковник Батар настаивает на осторожности, из-за чего металлические пластины блестят на мысках ботинок, а грудь Алины оказывается облачена в чёрное. Взгляд Мала задерживается на её одежде, когда она проходит в закрытое помещение, задерживаясь у дальней стены. С наступлением утра юноша уже сидит на краю постели, одна из его рук наручниками закреплена к перилам койки. Металл звенит, когда грудь Алины опускается в убеждении, что парень не бросится на неё вновь. Она замечает, его волосы отрастают и теперь неисправимо щекочут шею, что так не нравится Оретцеву в детских годах. Девушка уверена, она знает его. Но его память подменяют, делая вспышки слепящей боли осязаемыми в его чертах, отчего Алине хочется уйти, не доставлять Малу излишнюю муку. Веснушки становятся более остры на бледном цвете его лица. — Я уеду ненадолго. Хотела предупредить тебя, если ты заметишь, что я перестала приходить. — Я предпочту второе, — сипящий звук окутывает холодное утверждение. Его лёд складывает острые зовущие напороться пики преткновений. Те же рождаются в прозрачно-голубых глазах парня. — Так будет лучше. Для меня. Для детей. Их ты тоже убьёшь, неужели никто вокруг этого не видит? — нервный загнанный тон заставляет Алину попятиться к стене, взметнуть ладонь к своему затылку. Мал намеревается встать, избавить себя от переродка, оживлённого перед ним. — Почему тебе вообще их до сих пор доверяют? — Это всё, что мы всегда делали, Мал, — девушка умоляет и пытается убедить, не желая тотчас бежать к двери или прятаться. Её губы укрывает жгучая соль влаги, сходящей по щекам. — Пытались защитить их, защитить друг друга. Я бы умерла, но не позволила ничему случиться с ними. — Ты лжёшь! — огрызается Оретцев. Метал звенит, когда он дёргает руку, а его глаза мгновенно становятся красны. — Ты монстр! Это в Капитолии тебя создали...       Колени Алины дрожат у порога, когда она сбегает по располагающимся у палаты ступенькам, не позволяя одному из медиков себя поддержать. Мал нуждается в их помощи больше. Девушка не перестаёт уговаривать себя, её ноги должны быть крепки, чтобы она могла прийти в госпиталь вновь. Горечь застревает на языке, стоит клятве родиться в мыслях. Алина не солжёт ему вновь, но сейчас она не позволяет себе сказать, куда отправляется. Мал заслуживает вернуться домой, и эту возможность у него забирают.

•

— Линнея? — оставляя свои вещи внутри грузового отсека корабля, Алина вновь спускается на светящуюся дорожку мостика. Металл сверкает впереди, пока победители Ланцовых поднимаются по лестнице в сопровождении нескольких солдат. Их шаг остаётся строен. — Ты едешь с нами?       Девушка идёт впереди своего брата. Алину не уведомляют о её подготовке или сделанном решении, но сейчас на боках и поясе Линнеи застёгнуты ремни защитного жилета, а на её плечи наброшена тёплая военная куртка, совершенно неподходящая ей в размере. Незнакомая нашитая на грудь фамилия обозначает, что выступление Ланцовой не является запланированным, для неё не выделяют форму. Но удерживаемое копьё несколько раз стучит о пол. Позади неё Николай поднимает на руки не перестающего качать ногами Кьерана, его хныканье резво разливается вокруг, пока мальчик тянется к матери, вынуждая Линнею немедленно развернуться. Она опускает копьё остриём вниз прежде, чем сын повисает на её шее, не делая для матери лёгким шанс подхватить его одной рукой. — Я буду хорошо себя вести! — лепеча продолжает обещать Кьеран, когда девушка прикладывает щёку к макушке ребёнка. И отчего так отчаянно пытается убедить в своей покладистости? Забава ложится на сердце и скрывается сразу, стоит беспокойству направить очередной жест Линнеи. — Я буду слушаться! Я не буду оставлять еду на подносе, — хлюпая, мальчик не перестаёт заикаться, не позволяя родительнице даже нашептать нечто на его ухо. — Я-я… — Совсем не хочется расставаться, — объясняет Николай, останавливаясь рядом с Алиной для того, чтобы перенять переданное ему оружие и затянуть на себе ремни военного жилета. — Думает, мы наказываем его за то происшествие в школе.       Победительница задерживает дыхание, прижимая к груди руки и вновь разворачиваясь к мальчику. Осудит ли кто-то за то, кого он зовёт своими отцом и матерью? Алина не знает, как много ребёнку объясняют о том, почему его забирают от семьи и знакомого дома. Николай заботится о нём прежде, чем Кьерану возвращают его мать. Не проходит и недели со дня, когда поведение мальчика вызывает обеспокоенность учителей, отчего капризное настроение ребёнка заслуживает нерушимое понимание. Панем не перестаёт порождать детей, живущих в страхе быть оставленными. Настроение Кьерана стихает, пока Линнея говорит ему о чём-то на ухо, после целуя в лоб и на мгновение прикладывая голову к мальчишечьему плечу. С ребёнком на руках девушку не пропускают к платформе корабля, из-за чего Алина направляется к ним первой, обходя пару военных и вставая у поручней. Видится, пред выступлением Линнея намеревается собрать волосы в низкий хвост, но неровно подстриженные прядки не удаётся собрать резинкой, из-за чего теперь они оказываются заправлены за уши. Алине следует попросить кого-то из команды стилистов придать волосам победительницы-профи тот вид, который она пожелает. Но сейчас Старкова протягивает ладони, чтобы взять холодную сталь копья и освободить вторую руку Ланцовой. — Мне сказали, ты собираешь друзей на прогулку, — улыбаясь заговорщицки, Линнея благодарно кивает позволенной ей компании. Покачиваясь она поворачивается к одной стороне, а после направляется к другой, точно пританцовывая и укачивая Кьерана подобно грудному малышу. — Я взяла на себя смелость считать себя твоим другом, — безукоризненно заявляет Ланцова, не теряясь в сомнении и сдувая падающие на её лицо волосы. Она прижимается к раскрасневшейся щеке Кьерана. — Правда, меня совсем не хотят отпускать. Я вернусь, и день закончиться не успеет, — обещает девушка сыну. Её ладонь со взмахом поднимается в воздух, когда Линнея засматривается на кого-то в дальней стороне шахты, заставляя Алину развернуться, обнаружить то, что Женю сопровождают у одной из стен ангара. — Они с Людой обещают присмотреть за Кьераном. И я гадаю, — цепкий взгляд Ланцовой взбегает по стоящему в чужой ладони копью, — для чего мне выдали в руки эту железяку. Не думаю, что нам придётся отбиваться от миротворцев.       Алина замечает, Линнея резво отводит взгляд. Её голос обрывается немедленно, словно она жалеет о сказанном слове. Но Старкова подхватывает невысказанное. В дистрикте-12 не остаётся то, что солдаты Капитолия могли бы удерживать. Члены миссии столкнуться с миротворцами, только если президенту Сноу станет известно об их отправлении в Двенадцатый, куда ему должно немедленно отправить планолёты, чтобы разбомбить всполошённую землю вместе с девчонкой, которую она порождает. Алина это ожидает после того, как нелегко их отпускает дистрикт-8. Но сейчас она заставляет себя засмотреться на то, как Кьеран чмокает свою мать в щёку, пока Линнея обещает ему, что приведёт Николая, чтобы они могли попрощаться, а прежде мальчику необходимо как можно крепче взяться за руку Жени. Удивление трепетно, он перестаёт вредничать и крепко обнимает женщину за ноги, прикипая к месту, когда Линнея направляется за своим братом. Лёгкое непринуждённое движение подхватывает копьё из рук Алины. — Я думала, ты поедешь с нами, — замечает победительница, едва ладонь Жени ложится на макушку Кьерана. Придерживая края вещи одной рукой, женщина туго запахивает кардиган, серый цвет которого она не раз называет отвратительным. — Я хотела, — возвышенность ложится в строгий деловой тон, пока капитолийка сопровождает своим взглядом идущий к мостику отряд и солдат, снаряжающих планолёт. Она протягивает руку к своей победительнице, проверяя, надёжно ли закреплены ремешки её брони. — Но Кардью сказала, что они не готовили специальную программу к твоей миссии в Двенадцатом, и моя работа здесь «не нужна». Управление решило, что это излишне, а здесь не тратят попросту драгоценные ресурсы, — надменность в голосе Сафины оказывается приветлива. Алина её разделяет, отвечая высказанному недовольству. — Вероятно, команда хочет запечатлеть твою настоящую реакцию, а речи попросят от остальных победителей. Для тебя это шанс вновь вернуться домой. Но для тех, кто исполняет приказы, это возможность вбросить топливо в огонь этой революции. Нас он способен обжечь так же сильно, как и каждого в Капитолии… — Люди получат это топливо, когда я им его дам. — Алина, ты помнишь, я сказала тебе однажды, чего следует опасаться? — выражение на лице Жени окружает тонкий нрав признательности, когда её рука задерживается, едва не соскальзывая от плеча. «Властных мужчин и коварных женщин».       Сафине надлежит утвердить, выступающая пред ней победительница не прислушивается к ней. Но Алина лишь не внимает тому, что смотреть надлежит вокруг себя. Её не учат искать предательства и невысказанные правды в друзьях и тех, кого она зовёт своими союзниками, сколь бы ни была редка их роскошь для неприметной кислой девчонки из приюта. — Мал должен ехать с нами, — спешно выговаривает Алина, замечая, что позади неё подготовленная для миссии команда уже начинает восхождение на планолёт. Николай сбегает по мостику, направляясь к ним. — Он тоже заслуживает увидеть дом. — Конечно, заслуживает. Но боюсь, — Женя цыкает демонстративно. Её слова закаляют, но не приносят ободрение. — Ни одна власть не позаботится о том, что заслуживает пара человек. Она должна мыслить глобально, чтобы позаботиться о большинстве. Но я здесь, чтобы заботиться о вас. Я присмотрю за Мальеном. — Спасибо, Женя, — Николай уже присаживается рядом с Кьераном, когда Сафина ступает навстречу своей победительнице, чтобы обнять.       Алина не жалеет о том, что выбирает верить ей. В дистрикте-13 остаётся кто-то, кто заботится о Мале, а не о будущем Панема или успехах революции. Победительница не желает иного, когда врачи госпиталя не допускают то, что Мал мог бы покинуть палату, чтобы отправиться в Двенадцатый вместе с собранной группой. Ему первому должно быть вновь предоставлено право вернуться в дистрикт, но чужое превосходство и надругательство забирают у него даже это скромное позволение. Алина не желает доверять его пребывает в Тринадцатом никому другому.

•

— Я бы хотела, — ладони Линнеи вцепляются в опущенные на её плечи удерживающие поручни, когда планолёт набирает скорость, вылетая из взлётных шахт Тринадцатого, — чтобы Зоя поехала с нами тоже. Она хочет на воздух, — голос победительницы норовит затеряться в шуме корабля, из-за чего Алина наклоняет к ней голову, — хочет плавать… Но врачи считают, что пока она не может покидать госпиталь. Я рассчитываю, что им хотя бы удастся предотвратить то, что она постоянно причиняет себе боль.       Ладони сжимаются, когда девушка вспоминает о том, как Зоя выдирает свои волосы. Через несколько дней она раскусывает кожу вокруг своих ногтей, из-за чего стремительно бледнея, Люда во время утренних процедур обнаруживает победительницу сидящей в пятнах собственной крови. — Ей там… Пришлось тяжело. — Не было и ночи, в которую мы прекратили бы слышать её крики. Она, наверное, никогда не простит меня за это, — смотря пред собой, рассуждает Линнея, — но во многие из них я надеялась, что Зоя умрёт… Что она наконец перестанет мучиться. У неё ничего не осталось — никого из любимых. Только честь. И даже несгибаемость у неё забрали. — Капитолий казнил её семью? — догадывается Алина. Ей нередко доводится укалываться о выпущенные Зоей шипы. Но она не пытается защититься о того, чем является каждый из победителей. Она сберегает себя от рук капитолийцев. Алина не спрашивает больше, когда губы Линнеи являют скромный звук, отвечают «угу». — Родителей, тётю и племянницу, жениха — всех по одному, пока не осталось того, чем можно было бы наказать её непокорность. Некоторых казнили, когда мы уже были знакомы. Николай был ещё слишком юн для Игр. Александр дал Зое семью, которую у неё не могли забрать. И после объявления Третьей квартальной бойни она.., — Линнея возводит голову, спрашивает будто, словно девушка пред ней способна разделить её догадку и знать Зою достаточно хорошо. — Разочаровалась во всём, чем мы жили. Но мы бы простили и не осудили любую ненависть, если бы был шанс исцелить хотя бы часть того, что у неё забрали. — Почему она делает это? Почему калечится теперь, когда её не желают уязвить? — Старается напомнить себе о том, что всё ещё жива? Каждый из нас это делает в разное время. Я — вру, — признаётся Линнея, легко покачивая головой и позволяя себе укол забавы. Она обрекает заинтересоваться, спросить о том, чем Алина успевает обмануться к успеху победительницы-профи. — Если я могу кого-то обмануть, значит, кто-то всё ещё жив, чтобы мне поверить. Я соврала тебе тогда — в госпитале, — признаётся Линнея, косясь на своего брата. Николай прикрывается глаза, но Алина не может утвердить точно, позволяет ли он себе заснуть. Всполох ошеломления расцветает в груди, толкая немо раскрыть рот. — Когда говорила об Урсуле. Я хотела назвать её приятной. С ней интересно говорить. Её манеры и ум — они привлекательны. Даже слишком. Она не испугалась, когда я спросила, как «уважаемые», — выделяет Линнея намеренно, выговаривая слово особенно деликатно, — граждане Капитолия ведут любовную жизнь, раз нам так не повезло… У Урсулы, кажется, было много интриг. И каждую она бросила — сочла неинтересной. Ей нравилось это — устраивать скандалы, о которых говорил бы весь город, и уходить от них неприкосновенной, не потерявшей ничего. Она говорит, что так убеждала себя в том, что даже народ Капитолия не является неуязвимым. Я не удивлена тому, что Плутарх её защищает. Для того, кто вырос в Капитолии, её взгляды чрезвычайно революционны. — Тебе повезло больше, — усмехается Алина. — Со мной она не говорит о столь увлекательных вещах. — Они способны быть увлекательными, — соглашается Линнея. — Иногда я могу подумать, что Урсула организовывает свою революцию — в стороне от нашей. И тогда я напоминаю себе, что не должна ей верить. Не думаю, что когда-нибудь буду способна.

•

      Оружие ничего за собой не оставляет. Оно разрушает дома, прибивая их обломки к земле, и полошит дороги, уничтожая свидетельства того, как по ним ходят люди. Алине обещают, миссия не направится к расположенным в другой части дистрикта шахтам, но она видит разрушения, когда планолёт опускается на Луговину. Замёрзшая пожелтевшая трава ложится к земле, хрустит под ботинкам солдат, пока группа направляется к забору дистрикта. Продолжительные минуты, когда она подступает к разрушенному району Шлака, Алина желает уступить решению Хеймитча — вернуться на планолёт и отвернуться от опускающегося на их дом уничтожения. Дымящаяся земля молчит, пока девушка идёт вперёд, собирая под уставшим взором похожий пейзаж утопленных в сером грунте развалин. В них не остаются образы домов и прожитых людьми жизней.       Толя уведомляет о том, что лежащую вокруг дистрикта территорию проверяют к их прилёту, исключая возможность того, что в Двенадцатом всё ещё задерживаются силы миротворцев. Девушка не оборачивается на команду операторов, в ряду которых задерживается Линнея. Алина впервые не может различить, правильную ли дорогу выбирает. Глубокие воронки сливают улицы вместе, а повалившиеся дома боле ничто не отделяет друг от друга. Не остаётся обгоревшего основания Котла или вывесок на городских магазинах. Не сохраняются лавки на главном рынке, делая круг большой площади бесцветным и пустым. Пред ним подобно насмешке стоит всё ещё уцелевший Дом правосудия с развивающимися на нём обгоревшими и изорванными остатками флагов. Алине кажется, она обернётся, и где-то вновь послышится смех бегущих по улице детей. Но остывающая земля дистрикта молчит. Ни одно дерево не скрипит вокруг: каждое из них сгорает, другие взрывы выбивают из земли с корнями.       Кто-то просит съёмочную группу отпустить победителей вперёд, когда шаг девушки становится неспокойным. Она торопится, её взор напарывается на лежащие друг на друге обломки камня, из которого когда-то была построена единственная городская школа. Воздух вокруг неё всё ещё пропитан запахом гари из-за того, сколько книг и мебели погребает под собой бомбёжка. Где-то под ним — в каждом из домов, могут покоиться кости людей, неуспевающих бежать за границу дистрикта. Ветер поднимает с дороги пыль, обрекая победительницу закашляться, пока она бежит по одной из центральных улиц, угадывая фигуры утерянных домов и вытраивая их на пустующих местах вновь. Ничему не удаётся уцелеть.       На губах девушки поёт воющий болезненный стон, когда её колени ударяются о землю рядом с оставленной на грунте тенью. Она рисует основание крыльца, но ступеней приюта на его месте не остаётся. Торчащие из камней прутья и расплавившиеся рамы сваливающихся в кучу кроватей остаются единственным напоминанием о когда-то стоящем впереди детском доме. Земля и обломки проваливаются впереди, указывая на точный удар планолётов.       Слёзы продолжают точить по щекам Алины, когда она сгибается на грудой камней, хватая ртом воздух и стремясь напомнить себе, ни один ребёнок не погибает под обломками приюта. Колено Александра опускается рядом, собирая на себя ту же грязь разрушения. Она норовит обернуться кровью. Плечо Алины падает на грудь юноши, когда одна из его ладоней обнимает щёку, а губы ложатся к хрупкой кости виска, обжигая горячим образом, когда сама земля становится холодна под ногами. Победительница хватается за него, не отпускает рьяно и льнёт ближе, когда лоб юноши прижимается к её виску. Слёзы падают к смыкающимся на её щеке губам, забирая их с поцелуем. — Смотри на меня, Алина, — требует Александр, отводя её голову, не позволяя взгляду вновь запечатлеть злое предназначенное ей наказание. — На меня, — приказывает он вновь, когда внимание крадут остатки стены на дальней стороне развалин.       Девушка пытается подставить нарисованную памятью картину, утвердить, чему они принадлежали прежде, чем поднимается вместе с Александром. Его ладони всё ещё придерживают её лицо, когда юноша сосредотачивает внимание на том, что остаётся позади. Шаг Алины неровен и тяжёл, когда она восходит по неровным углам ложащихся под ноги камней, чтобы взглянуть на дно пробивающей землю воронки. Нога норовит проскользить, но девушка не оступается, удерживая лук за своей спиной. Планолёты с воздуха определяют, первый снег укрывает то, что остаётся от дистрикта-12. Но образ стелющегося им под ноги ковра запечатывает себя на изнанке век. Белые лепестки роз рассыпают им под ноги. Президент Сноу предугадывает каждый их шаг. — Нам следует уйти отсюда, это может быть небезопасно, — говорит Александр, пока они спускаются по груде камней, выходя навстречу Николаю и Линнее.       Ноги на улицах дистрикта ведут Алину к единственному предназначенному победительнице месту, потому что словно последний и единственный оплот убежища Капитолий не уничтожает дом, который даёт сам.

•

      Бомбёжка делает Деревню победителей единственным неприкосновенным, что остаётся в дистрикте-12. Избери жители Двенадцатого сюда вернуться, капитолийские дома станут их первым убежищем прежде, чем люди начнут восстанавливать дистрикт. Но приют в проходящий год не хранит ничего, что принадлежит сердцам победителей. Его разрушение крадёт только воспоминания, напоминая Алине о том, что она может вернуться к их с Малом вещам и привезти ему то, что будет ценно. Вероятно, ей удастся пронести в Тринадцатый их любимую, купленную на охотничьи деньги одежду или пару инструментов — ту, которую не сочтут оружием. Захочет ли Мал вернуться в их дом, когда закончится война? Найдётся ли в нём место для детей, если революция позволит им всё ещё таковыми зваться, когда её завершение объявит мир? Память о прожитом годе грозит Алину удавить, когда она взбегает по ступеням дома, ища то, что следует сохранить.       Очередную вещь приходится принести к главному обеденному залу, когда девушка сбегает вниз, слыша, как остальные победители и члены группы ходят за окнами. Их голоса напоминают о когда-то живых улицах дистрикта. Вместе с ними от камина доносится скрежет, отчего пятясь Алина ударяется поясницей о край обеденного стола, заставляя пустующую вазу грохоча вздрогнуть и покачнуться. Она хватается за запылившая дерево, беспорядочно переставляя руки и стараясь сосредоточить взгляд на молчащем пространстве гостиной. Вероятно, президент Сноу никогда не покидает её, сидя за стоящим впереди диваном и не переставая мучить победительницу, нарушающую порядок его власти. Но покрывающийся серым налётом столик у изножья мебели остаётся недвижим, а позади стоящий камин пуст. Уголь давно прогорает. Алина гадает: должно быть, птица вновь залетает в дымоход, а сейчас не может найти путь наверх, где скрывается мирное солнце.       Полы не скрипят, когда девушка подступает к составленным друг к другу креслам, чтобы осмотреть очаг. Мягкий нечеловеческий чих заставляет Алину замереть и взяться за грудь. Сперва щурясь она не понимает, откуда исходит звук. Ей кажется, свет играет в углу камина, прячась между комьями золы и чернеющими остатками топлива. Девушка не различает ту вовсе, не видит, что кто-то бросает на холодные угли небольшую тушу. В тени угла её не удаётся заметить, Алина рассматривает единственное очертание распластанных худых лап, принадлежащих не то кролику, не то тощему лисёнку. Девушка не решается схватиться за кочергу, когда несильно пихает брошенное в угол очага тело мыском ботинка. Во рту перекатывается горечь, когда она сжимается, узнавая у угольных комьев слабое воющее скуление.       Щедро пачкая ладони в золе, Алина наклоняется вперёд, неуверенно касаясь пальцами жёстких клоков шерсти, обводя под ним слабо трясущееся тело. С подстреленными тушами почти всегда приходится возиться Малу, из-за чего победительница почти разжимает ладонь, когда скулёж становится злобным, а голова животного дёргается, стоит Алине поднять его за холку. Щенок почти не перебирает лапами, повисая в руке. Он целиком оказывается вымазан в чёрной гуще, его глаза покрыты плёнкой, а пасть не открывается до конца. Из-под побледневших дёсен выглядывают острые щенячьи зубы. Алина определяет, во время бомбёжки выводок очередной недокормленной дворняги укрывается в одном из немногих обжитых домов, забиваясь в единственное укромное и тёплое место. Живот животного впадает, и девушка с трудом способна чувствовать его вес в своей ладони.       Алина задевает несколько стульев, когда оббегает обеденный стол, хватая тело животного обеими руками. Вода из крана в кухне уже почти не бежит и едва назовётся тёплой, но девушка направляет её к безвольным лапам и мокрой ладонью обтирает морду. Угольная пыль стекает с собаки небольшими ручейками, но плотный чёрный цвет не сходит с её шерсти, точно въедается крепко. Алине удаётся размочить глаза и сухой нос животины, когда она начинает трястись и загребать мордой грязную воду. Этот щенок, приходится сосчитать, уже несколько дней умирает от жажды и ещё дольше ходит голодным. Победительница его понимает — некоторые сироты нередко обречены бороться с уличной живностью за дрянные остатки пищи. — Алина, нам требуется войти? — помехи заставляют скривиться, стоит Николаю обратиться к ней.       Алина оборачивает собачонку кухонной тряпкой и находит на полках несколько консервных банок. Они сгодятся для того, чтобы накормить тощее брюхо. Речь Ланцова замыкает тишина. Вероятно, все победители прислушиваются к ожидаемому решению. — Да-да, пожалуйста! — говорит Алина так громко, чтобы её услышали за стенами дома. Победителям не требуется хвататься за выданную рацию, они уже приходят к её порогу. — Я хочу вас кое с кем познакомить.       Девушка широкими шагами покидает порог кухни, когда Александр первым выходит из-под арки коридора. Дверь хлопает вновь, а под стенами поднимается топот ног. Он подлинно излишен для места, которое должно быть мертво. Возможно, скоро президент Сноу пришлёт бомбардировщики вновь, чтобы похоронить девочку-революционерку в месте, которое дарует скромное пристанище отступникам.       Николай разделяет со своей сестрой одну затейливую обескураженность, когда они останавливаются позади Александра, провожая под своими взглядами действие того, как Алина кладёт на руки юноши трясущегося щенка, пока с него всё ещё стекает вода. Победитель не выражает протест, но останавливается, пытаясь просчитать, что девушка решит предпринять. — Думаете, заметят, если я постараюсь пронести его на планолёт? Он умрёт здесь. — Алина, он может прокормить себя сам, — цыкает Николай, забавляясь щедро. Вероятно, он намеревается утвердить, что Алина теряет рассудок. Кто вздумает привезти собаку в дистрикт-13? — Я не могу оставить его здесь, — настаивает девушка, наблюдая, как Линнея недоверчиво протягивает руку, перебирая под пальцами вымоченную шерсть на макушке животного. Его следует накормить, так что Алина подводит Александра к круглому столу, на который она бросает пустую тарелку, чтобы высыпать на неё содержимое консервы. — Он будет помогать мне охотиться. Некоторые говорят, животные благотворно влияют на людей! — Она уже всё решила, — утверждает юноша, отводя голову назад. Николай вздыхает звучно, широко раскидывая руки и передразнивая единственное слово «щеночек», пока Линнея оставляет его, осматривая диваны и стоящий сбоку камин. — Необходимо найти какую-нибудь сумку. — Ты хорошо придумываешь имена, — тише произносит Алина, измазывая нос собаки в мясном желе, чтобы привлечь её к тарелке. Ползти ей не удаётся, но слабые движения языка принимаются собирать мягкую пищу. — Уверена, и твоих лошадей как-то звали. — Чем он является? Голод. Мор. Будет морить зайцев в лесу Тринадцатого, если ему позволят остаться. Сомневаюсь, что в дистрикте его смогут кормить. Собаки переносят заразу. Но может быть, его привьют. — Он тебе уже нравится, — не ошибается Алина, стараясь определить, уйдёт ли чёрный цвет с шерсти или навсегда укрепится в животном. Она обещает себе, щенок должен выжить. Он не может быть оставлен.

•

      Тринадцатый поддерживает программу по восстановлению численности и сохранению различных видов существ, но в дистрикте для щенка не находится место. После того, как собаку проверяет отделение контроля над животными, её разрешают оставить в комнате, предназначенной для Александра и Николая, где животное сможет выходить на улицу и охотиться. Еду для него не выделят, но Алине удаётся смягчить решение, когда она заявляет, что наличие собаки положительно скажется на выделенных девушке часах охоты и пребывании недавно прибывших в дистрикт пленных.       Через несколько дней после возвращения в Тринадцатый Алине впервые удаётся посетить комнату, в которую распределяют Александра и Николая. Она просторна и светла — непохожа на те, которые предоставлены гражданам в жилых секторах на глубине дистрикта. Механизм на дальней стене в дневное временя поднимает обширную панель, превращая пространство в роскошное окно, у которого Алина хотела бы проводить всё время в дистрикте. Из него льётся лучистый солнечный свет и бежит холодный земной воздух, в запах которого забивается колючая морозная прохлада, свидетельствующая о наступлении поздних осенних утр. Одна из постелей сбоку идеально заправлена так, будто никто до сих пор на неё не ложится. Вещи методично сложены у приставленного к ней шкафа. На стоящей напротив кровати лежит Николай. Проскальзывая под поднятым навесом, лучи солнца обрамляют его лик и покрывают красивым отблеском всё ещё влажную после военной подготовки кожу. Тыльная сторона ладони вальяжно накрывает лоб юноши, точно день в это время способен обогреть его особенно сильно.       Алина кладёт руку под грудь, желая рассмеяться и наблюдая, как распластывая лапы, Мор разваливается на груди Николая, перебивая своим сопением гонящий на поверхности Тринадцатого ветер. Только его нос подёргивается во сне, а висящие уши вздрагивают свидетельством того, что кто-то тревожит пространство комнаты. Алина отмечает, Николай не поднимается для того, чтобы её впустить и не отвечает на стук, будто притягательность возлёгшей на его грудь компании становится излишне сильна для того, чтобы отвечать тому, кто приходит к его порогу. И даже сейчас девушка способна утвердить, веки Николая не вздрагивают ни с одним её шагом, точно он надеется, что пришедший сочтёт его спящим и оставит его отдых непотревоженным. Подыгрывая ему, Алина не подходит, направляется к чужой кровати, присаживаясь на её край, спрашивая себя, как скоро Александр вернётся в свою комнату? Девушка ведёт ладонью по его покрывалу, задерживая руку у подушки. Острое чутьё Николая заставляет оставить намерение к ней наклониться, когда юноша слегка вскидывает голову, удостоверяется в том, кто становится причиной его дискомфорта. Улыбка на его губах становится более выразительна, стоит профи лечь вновь, освидетельствовав присутствие победительницы. Она жалеет только, что не успевает ответить ему тем же лисьим оскалом. Мор не допускает следующий миг чужого покоя, вытягивая свои худые лапы и широко зевая. Когти стучат звонко, когда щенок спрыгивает на пол, начиная широко вилять хвостом и смело подбегая к Алине. Его нос обнюхивает колени девушки прежде, чем животное ставит на них лапы. — Боюсь, если мы не прекратим нянчить Мора на руках, — растягивая слова, подозревает девушка, едва щенок принимается вылизывать её раскрытые ладони, — он совсем не захочет охотиться. — Ничего, — не отяжеляя себя необходимостью открыть глаза, рассуждает Николай. — Ты обязательно подстрелишь для него какую-нибудь жирную тушку и не обмолвишься о ней и словом на кухнях, когда будешь сдавать добычу. — Совсем не кажется, что вы находитесь под арестом, — выдерживая укор, Алина вкладывает в ответ насмешливую горечь, когда указывает ладонью на дверь. Она ожидает, что строгость мер в тринадцатом дистрикте должна быть более знаменательна. — Не вижу, чтобы хотя бы один солдат был приставлен к двери. — Наша дверь заблокирована. Она открывается только снаружи. — Как вы здесь уживаетесь? — похлопывая по краю кровати рядом с собой, Алина ждёт, пока Мор запрыгнет на неё и положит свою морду ей на бедро, заводя тоскующий скулёж. Он быстро устаёт, всё ещё не набирая вес. — Молчаливо. У Александра безусловно красивая спина, — разводя рукой, Николай садится на постели, демонстративно обращаясь к девушке, точно она может безусловно подтвердить его убеждение. — Но порой меня утомляет на неё смотреть. Он может быть чрезвычайно упрям, когда обстоятельства этого требуют. Вообще-то, — вскармливая любопытство, Ланцов мечтательно запрокидывает голову, — наше совместное проживание теперь очень занятно. Каждый вечер играю в редкостно забавную игру — ставлю ставки, придушат меня ночью или нет. Знаешь, — не позволяя разделить будоражащий вкус риска, Николай разворачивается на краю своей постели, чтобы взглянуть на Алину. Ей кажется, он и слово сказать ей не позволит, если девушка не решит перебить. — Мне нравится предугадывать. Пытаться отличить, открывает ли Александр эту дверь, чтобы заговорить со мной или заурядно вновь отвернуться к этой дивной стенке.       Победительница вновь награждает тень порога взглядом. Николай никогда не перестаёт верить. И вероятно, когда Алина ступает через дверь, Николай не отвечает ей, потому что твёрдо различает, что не приходит тот, кого он быстро привыкает видеть в стенах переданной комнаты. Девушка отделяет чувство, неласковый нрав которого крепко обнимает их. — Она утомительна… Надежда. Она способна давать так много, но я пожалуй, никогда не чувствовал столь сильную жажду. — И ты не сдаёшься. — Что ж, я не хотел бы, чтобы за меня перестали бороться, — хмыкает Николай непринуждённо, расставляя руки по сторонам от себя. — Уверен, и ты не сдашься пред Мальеном. Мы с тобой, — гладя голову Мора, Алина без желания поднимает глаза, находя чужое напускное самодовольство непрочным, — теперь похожи, солнце. Гадкое чувство, правда? Когда ты смотришь в лицо родного человека и знаешь, что он не узнаёт тебя. Не так, как в прошлый раз, когда ты видела его.       Девушка желает утвердить, ничего не меняется. Как и в их последний день на Арене, Алина желает Мала защитить, дать им шанс сбежать, пока заведённые распорядителями переродки намереваются их уничтожить. Только теперь парень не спорит с ней о равной доле защиты и заботы — о нужде укрыть девушку вместе с собой. Мал ныне бежит от неё. Мор принимается пискливо ворчать, когда Алина вздрагивает грубо, вновь дрожа в пережитом ударе. Она терпит с Александром одни раны, и у каждого для них находится своё место. Под кожей колет, девушка отпускает причину, ведущую её к порогу апартаментов в верхней части дистрикта. Она по-прежнему видится значительной и в равной мере эгоистичной для человека, обращающегося к Алине с разделённой долей боли. Она не бывает терпима. Николай верно называет её гадкой. — Николай, я могла бы попросить у тебя совет? — вкладывая в тон любезность, Алина спрашивает исключительно упрямо. Она стремится передать не дающееся решение в ладони победителя, из-за чего встряхивая головой, парень наклоняет её набок, заинтересованно прислушиваясь. — Он предназначается Александру, — уточняет победительница немедленно. — Если ты не захочешь отвечать, я постараюсь никогда не вспоминать, о чём хотела спросить. — Ты умеешь заинтриговать. Боюсь, теперь я не могу позволить себе отпустить тебя без ответа, так сильно хочу услышать, что рвётся с твоих губ. — Что нравится Александру? — задерживая руку на тёплой спине щенка, Алина выше задирает голову. — Что приносит ему удовольствие?       Когда вокруг замирает тишина, она вновь чувствует обуревающее прикосновение губ к своему плечу. Его скромное удовольствие распускает в груди утешение. Оно заставляет искать убеждение в том, что Александр сочтёт приятным. Алина отыщет это сама и придёт к нему вновь, но прежде она хочет спросить — узнать секрет, который мог бы дать ей преимущество и не позволить ошибиться. — Тебе придётся быть немного конкретнее, солнышко, — звонкое цоканье стихает и теряется в треске покачивающихся вдалеке деревьев. Николай не говорит мгновение, ищет разгадку, надеется заполучить понимание нрава, которым рождён чужой интерес. — Я способен неправильно понять вопрос. — Ты понял его правильно, Николай. — Значит, не я один умею смущать, — признаёт победитель, надеясь определить, куда простираются границы смелости, рождающей вопрос, который ведёт её к порогу комнаты. Он выглядит довольным, очарованным вполне — жадным до того, что до сих пор ему не раскрывают. — Кто-то другой тебя осудит, но я не люблю быть судьёй, хотя есть нечто полезное во власти решать чужие судьбы. Алина, ты и есть его удовольствие. Самое большое из тех, что он мог бы иметь. И ты, — обводя её рукой, замечает парень, — намного более исключительна, чем те люди, которые могли бы иметь с Александром знакомство. Но если ты просишь ответить на вопрос… Ему не тяжело угодить. Это его самое отвратительное качество. Александр способен привыкнуть ко всему, что ты ему дашь. Голодные люди падки на любую дрянь. Но я, конечно, — Николай снисходительно наклоняет голову, — не назову тебя дрянью, солнце. — Как учтиво с твоей стороны, Николай. Я польщена. Я тоже не могла бы назвать тебя живодёром. Ты сойдёшь только за нахала, — дразнит Алина. Ланцов всё ещё разглядывает её, когда она встаёт с чужой кровати, направляясь к двери. — Прости, я не должна была тебя об этом спрашивать. Не у тебя. — Нет-нет-нет, — не позволяя девушке развернуться, Николай хватает её за бока, заставляя взвизгнуть и перебирать ногами, когда парень легко поднимает её над полом. Воя Мор принимается суетиться и спрыгивает на пол, опаивая страхом того, что Ланцов его затопчет. — Поставь меня, мерзавец! — требует Алина, хлопая парня по спине прежде, чем он бросает её на кровать Александра и поднимает щенка с пола, чтобы впихнуть его девушке в руки. — Хуже любого здоровяка в приюте! — Меня не могло бы обидеть, что ты спрашиваешь об этом, — замечает Николай миролюбиво. — Я даже способен возгордиться от того, что ты нуждаешься в моём опыте. Что ты хочешь знать, смелая Алина? — хитрость направляет его жест, когда Ланцов вновь обращается к ней. — Придётся уточнить. Ну же. Ты бываешь редкостно остра в словах. — Возможно, я спрашиваю как друг. Возможно, я хочу лишь заботиться. — Заботе принадлежат другие вопросы. На заботу не смотрят как на то, что принадлежит только тебе. Нет какого-то секрета, Алина, — опускаясь на край своей кровати, Николай смахивает чёлку со лба. — Нет рецепта. Тебе не требуется знать, как целовал бы его я. Вероятно, для человека нашей работы сгодится всё, что не похоже на жестокость. Но я скажу тебе одно, — выдерживая её взгляд, Николай по-лисьи склоняет голову набок. — В чём сам могу быть уверен. Александр бы не хотел, чтобы ты боялась его коснуться, или искала более правильные способы. Он всегда ненавидел идею того, что наша работа могла бы ограничить его, сделать неполноценным и лишить полноты того, что способны испытывать остальные. Алина, ты хотя бы понимаешь, как много значишь для него? — неожиданно спрашивает Николай, обрекая девушку промолчать в рассуждении. Она не ожидает, что парень признает эту важность. Но он — гордец, говорит о ней неуклонно, словно сама боль в груди не может подломить его волю. — Возможно, Капитолий заставил его забыть, но я помню… Я всегда буду помнить, что мы собирались жить в этом круге победителей годами прежде, чем нас сочли бы непригодными. Мечта о том, чтобы устроить свои семьи, никогда не была достижима. Только редкие будоражащие встречи, чувство безопасности… Наши спонсоры позаботились о том, чтобы мы не рассчитывали на совместное будущее. Никто не захотел бы провести остаток жизни с человеком, с которым тебя заставили лечь в одну постель. Признаюсь, будь всё иначе, я бы даже поборолся с тобой за его внимание. Но Александр меня теперь к себе не подпустит. — Это способно тебя задержать? — не намереваясь оставить рану, любопытствует Алина. Мокрый нос Мора тычется в её ладонь, когда она спрашивает, почему Николай уступает ей. — Может показаться иначе, — мечтательно тянет Ланцов, — но я уважаю желания тех, о ком обещаю заботиться. Я встречал достаточно людей, которых не наградили этой заурядной способностью. Когда я выиграл свои Игры, я встретил другую победительницу: старше меня, сильнее, превосходнее во всём, — парень рассказывает увлечённо, не допуская ошибку — он редко признаёт чьё-то превосходство над собой. — Капитолий давно доказал ей — всё, что она любит, будет умирать. И я предпочитаю не испытывать свои шансы с теми, кто красивее меня. Но здесь, — Николай кивает себе под ноги, — я мог бы доказать ей, что президент Сноу больше не сможет заполучить власть над нашими жизнями. Старик больше не сможет ничего забрать. — Это прекрасная цель, Николай. — Алина, а ты.., — обращение Ланцова смолкает в неизречённом суждении. — Как наиболее прилично это спросить? Этот интерес похвален. Я не поспешу недооценивать твоего парнишку-возлюбленного, но ты когда-нибудь была с мужчиной? — Я разное слышала, — пожимая плечами, признаётся Алина. Она поджимает губы, не желая возлагать грязное слово на имя Мала. Девушка остаётся благодарна тому, что Николай его не зовёт и не окликает. — И видела. В Двенадцатом некому следить за тем, чтобы сироты или старшие ребята в школе соблюдали «приличия». Некоторые только так и выживают У меня был шанс. Я сбежала… Струсила. Посмеёшься над неопытностью? — О, несмотря на то, что женщины, думаю, не соврут о том, как я способен, я уверен ты, солнышко, удивишься, как быстро я согласился бы обменить свою опытность на невинность, — в Николае её не удаётся увидеть. То не удаётся отыскать ни в ком из близких Алине победителей. У них забирают непорочность, выдирая ту из детских рук. — Многие из нас не помнят свой первый. Они все похожи. Я точно не помню. Но наверное, Александр тебе того же не скажет. — Близость всё ещё приносит удовольствие? — не позволяя голосу вздрогнуть, спрашивает Алина, заучивая истину того, как глубоко бесчеловечность способна уродовать. — Да, — Николай избирает задуматься. Он рассуждает прежде, чем его плечи опускаются вместе с грудью, когда парень выдыхает, давая себе время рассудить, отчего Алина не способна усомниться в его честности. — Да, Алина, она приносит. По крайней мере, мне точно да. Я бы никогда не подарил этим уродам свою возможность быть настолько интимно близким с любимым мной человеком. Но я бы не стал говорить за другого.