О мраке и белогрудой птице

pov Алина

«Алина», — Александр зовёт её вновь, напитывая своим голосом пустоту окружающих звуков. — «Дождись меня сегодня в моей комнате за час до начала комендантского часа».       Ясность сильной непрорежённой речи трезвящим звонким эхом отзывается девушке, запевая для её ушей вновь. Память о нём не обретает прозрачность и всё ещё говорит с Алиной, когда она покидает госпиталь. Предложения принимают и отвергают каждый день, так почему же это предстаёт неопределённым? Ответ не говорит в девушке сперва, редкие подсказывающие слова принимаются ткать пред ней образ искуссных выражений и уличных рассказов, подменяющих смысл сказанного и влекущих к незнакомому выбору, словно Алина вновь оказывается девочкой, исчезающей в узком коридоре детского дома и подсматривающей за тем, как один громоздкий парень зажимал перед собой девчонку, заставляя её весело верещать и вертеться. Отчего же право решить смущает так сурово? Оно беспощадно окатывает Алину жгучим льдом решения, не позволяя вложить в мысли нечто, что их отрезвит.       Она не спешит: не торопится встать на чужой порог, словно деликатность и всепоглощающая доля желания могли бы помыкать ей, точно взбалмошной девицей. Возможно, она понимает речь Александра неправильно, обманывает себя, находя в них то, что сокровенной интимной правдой не является. Он мог бы желать провести с ней время перед своим отбытием, рассчитывать, что последнюю ночь в дистрикте-13 ему не придётся встречать одному. Александр всё ещё может нуждаться в восстановлении. Алина торопится рассудить о том, когда возвращается в свою пустующую квартиру, где руки непроизвольно до скрипа сжимают дверцу шкафа, откидывая её с излишней силой. Кем народ сочтёт её? Даже глубоко влюблённую девушку можно выставить подстилкой и незначительной вещицей во власти своего врага. Она не хочет позволять людям судить, словно даже личные сердечные рвения способны повелевать тем, что Алина в умирающем Панеме желала бы сохранить. Она вольна прийти, а после сбежать, вновь назвав себя трусихой, будто в единственной близости находится последняя преграда пред силой. Но её не заковывают в человеческие рвения.       Время не уступает Алине, растягивается, пока она провожает детей в их комнату после завершающегося ужина. Время уделяют обсуждению проходящего дня, но Нина засыпает быстро, ярко свидетельствуя рассказу о том, что военная подготовка медиков и учёба в госпитале заставляют её ноги болеть, а бока исхудиться. Служба врачей отнимает равную долю тяжести, отданной долгу солдат. Она вновь заставляет Алину жалеть о том, что принесённую и добытую из леса тушу не позволяют бросить на стол – приготовить, чтобы дети могли поесть столько, сколько пожелают, и не мучиться указанной гранью голода. Они не истощают, но в Двенадцатом учат, отсутствие еды есть одно из главных оружий Капитолия, потому что народ должен быть худым и умалишённым, чтобы не иметь силы бороться с неприкосновенностью солдат, присылаемых в их дистрикты правительством.       Алина всё ещё занимает край второй кровати, когда Миша переворачивается под одеялом вновь, в скуке решая накрыть голову подушкой, спрятаться. Его беспокойство оказывается зло, так что заступница избегает громких звуков, а в столовых зовёт мальчика сесть рядом с собой, когда он накрывает уши руками, чтобы не слышать грохот посуды. Точно всякий мальчишка он не признаёт боязливость, но Кьерана не дразнит вновь, отчего Линнея шутит о болезни. Вечер вокруг дистрикта-13 всё ещё оказывается светел, когда Миша убирает голову с одеяла, громко пыхтя. — Я уже взрослый! — убеждает он девушку, едва не тревожа крепкий отдых своей сестры и продолжая настаивать. Мальчик намеревается уговорить, за ним не требуется присматривать. — И никаких страшных снов я не боюсь!       В приглушённом свете апартаментов под кроватью не находится место, а углы не скрывают тени пропастей, где могли бы таиться злодеи и чудовища. Но не они преследуют переполненное тревогой время ночи. Прежде, чем Миша засыпает, Алина не решается сказать – не заявляет неотвратимо, что монстры говорят с ними сквозь маски людей и ждут их неустанно, кроясь в самых благозвучных желанных намерениях.

•

«Предательница-предательница-предательница», — множество незнакомых несчастных голосов обращается к ней, обвиняя в извращённом нраве, точно единственное влечение дозволено обозвать преступлением. Кричат ли они, обвиняя, или только зовут прислушаться, внушают?       Что она делает? Алина спрашивает себя один раз, второй и десятый, когда обстановка вокруг переменяется нестройно. Комната оказывается чужой вокруг неё. Она мала, незнакома ей в своём устройстве. Стены занимают похожие друг на друга блестящие панели, пока сторону одной из них отделяет единственная кровать с приставленным к ней небольшим столиком, который целиком занимает набор красок и пенал со старыми любимыми рукой кистями. Взгляд немедленно взбегает по встроенным в стену ящикам шкафа – одним написанным любопытством движением руки прилегают к ним, едва не надавливая, чтобы открыть. Алина настаивает неуклонно, запрещая себе перебрать взглядом чужой набор вещей. Присаживаясь на край убранной постели, она спрашивает единственное, оставляет ли Александр нечто, за что мог бы взяться ночью в ожидании преследующей их агонии неповиновения? Если вторая сторона сильнейшей власти не имеет могущества, вольного победителя подчинить, то сможет ли свобода? Она чужда им обоим.       Ткань штанов топорщится давно из-за того, как сильно Алина её сжимает, не переставая тянуть выше и нестройно трепля. Она занимает пальцы, принимаясь расплетать растрепавшиеся узоры косичек. Худые пряди её волос сохраняют рисунок, становясь пушистыми и непослушными. Поднимаясь вокруг головы, они походят на один из показанных Давидом экспериментов с естественным пронизывающим окружающие предметы током, искры которого щипают Алине пальцы.       Она прибивает волосы к плечам, ругая собственные руки, когда проливающийся свет коридора освещает её лицо, подступая от открытой двери. Выглядит ли победительница пойманной за дурной шалостью девчонкой? Удивление не крепнет в Александре, он предстаёт умиротворённым, рассматривая её с порога выделенной комнаты, за которым всё ещё звучат голоса расходящихся в свои апартаменты граждан. Нравится ли ему то, что он видит? Достигни Алина совершеннолетия, никогда не услыша своё имя во время Жатвы, будучи девушкой в дистрикте, она выбрала бы своё единственное ладное платье и выкупила бы на главной площади несколько душистых масел, чтобы натереть ими тело, а после вплела бы несколько цветов в свои волосы, чтобы непременно потерять их в руках любовника. Алина редко утверждает точно, чем является красота, часто находя её на бумаге. Что от неё остаётся сейчас? Каждый вокруг наделён одной серостью одежд и естественность лица, о котором не позаботятся руки стилистов, чтобы вдохнуть в них яркость цвета и выделяющийся тон черт. Сейчас на щеках Алины проявляются редкие точки веснушек, а губы масляно блестят, впитывая в себя выданную Людой сладкую заживляющую мазь. Её волосы не столь давно вновь напитывают краской, забирая некрасивую отрастающую проседь. Но громкое внимание Александра к ним не соскальзывает, а прикосновение взгляда во всём окружает её присутствие. Его брови приподнимаются едва, открывая позолоченные светом ободки глаз. Проводящий внутрь шаг не оказывается резок, в чём Алина замечает возмущающую дерзкую уверенность – спокойное сбережённое знание того, что когда Александр вернётся в свою квартиру, он увидит её здесь. — Так был уверен, что я приду? — Нет, Алина, — отодвигая небольшую панель шкафа, юноша останавливается перед ним, откладывая стопку верхней, выданной для леса одежды. С неё теперь не перестаёт сыпаться пух, ткань умело раздирают птицы. — Я предполагал, что ты захочешь сбежать. Ты можешь, если пожелаешь. Я не стану запирать дверь. — Стоило дождаться твоего возвращения после миссии. Но я бы не хотела делать его своей наградой, — Алина подмечает непримиримо, как заостряются линии плеч и представленной спины.       Истины отзывается в Александре одним разделённым пониманием. Он тоже не станет, не допуская, что девушку можно было бы запереть в границах дистрикта, заставляя дожидаться очередного щадящего известия. Бойня победителя находится в Седьмом, но та же угрожает захватить Алину в дистрикте-13, когда она останется одна, чтобы обратиться к Коин. — Ты не пришла с пустыми руками, маленькая заговорщица.                Заключённые в дикую кошачью повадку движения оказываются точны. Тень фигуры рисует своё очертание на предметах, возложенных у изголовья чужой кровати. Глаза обещают метнуться к ним. Но пристальность не подпускает Алину к лежащим краскам, густея в том, как горячо и всполошённо она выдыхает, рвясь горделиво вздёрнуть голову. Присутствие Александра вбирает величину, что не гонит отступить, не унижает, но задирает неистово. Оно тягуче прокатывается по горлу представлением того, что их тела неизбежно соприкоснутся, если Алина решит встать, ответить ему равной мерой стойкости, словно эти доказательства могли бы потребовать. Ладонь Александра задерживается в воздухе. Он видит каждый принадлежащий ей инструмент за недолгое время перед квартальной бойней, а после сохраняет их сам, чтобы девушка принесла их вновь, тая обещанный ему умысел. Опора недвижима в ногах победителя, когда не находя место для рук, Алина опускает ладони поверх его ремня – чуть выше бедренных косточек, чтобы помочь себе подняться и встать перед ним. Её живот поджимается безвольно. — Я хочу кое-что попробовать, — признаётся девушка затейливо, едва не прикусывая изнанку щеки. Удержать улыбку ей не удаётся. Она покачивается, почти сваливаясь вновь на стоящую позади кровать. — Я обещала тебе одно вдохновение, — голова ложится набок, когда Алина не раскрывает умысел, прихватывая под большими пальцами выбившуюся ткань чужой футболки. — Но для этого мне необходимо тебя раздеть. Я хочу снять эту одежду. — Как велики способны быть желания за дрожью стыда в глазах, — Александр выводит слова, пока его пальцы подцепляют край футболки, доставая его из-под тугой кромки солдатских брюк. Он не ведёт рукой выше, опуская ткань в ладони победительницы и поднимая руки, чтобы она могла легко стянуть её через голову, вихрем пройдясь по волосам юноши. — Через смущение так легко переступить, Алина? — Оно не так страшно, как о нём говорят. — Оно полезно, — опуская к ней голову, соглашается Александр, окружая мелодичным выражением. Он откладывает одежду прежде, собирая свидетельство того, что девушка не поднимает голову, задерживая руку над бледной кожей его груди. — И ярче тебя говорит о понимании того, к чему ты стремишься.       Чувство становится вязким, цепкий взор взбегает по образу того, как кожа юноши натягивается в прохладе. Алина уже видит его таким во время многих переодеваний в Капитолии и с наступлением Третьей квартальной бойни. Но убеждение отступает, Алина впервые зрит его обнажённым, выделяя фигуры мышц и красивые косые линии живота, где они взбегают над бёдрами. Мигание датчика помпы инородно на боку победителя, рождая страх устройство задеть. Подобно тому, как стилисты работают над Алиной, его кожа приведена к своему неестественно совершенному виду: лишена волос и грубых полосующих тело шрамов. Они единственные могли бы свидетельствовать о пережитых навязанных победителю зверствах. Их все забирают, словно Капитолий мог бы пытаться скрыть пред кем-то доказательство своих преступлений и радикального безразличия. Но Александр вкрадчиво присваивает оставляемые движением революции раны. Алина признаёт одну, накрывая ладонью ровный остров кожи, поднимающейся на левой верхней доле его груди. Он давно не оставляет рисунок, который мог бы принадлежать наконечнику стрелы. Но она наносит эту рану первой, ядом памяти напоминая о том, что Александр решает стрелу выдернуть. Борьба сталкивает их прежде, чем солнце закатывается на небе и встаёт вновь, показывая им единственного врага.       Но со властностью убеждения юноша доказывает – боль не скапливается под его кожей. Он накрывает запястье Алины прежде, чем садится на кровать позади, обескураживая так же легко, как и заставляя упрекать в поддельном нетерпении. Она тянется к нему упрямо, выделяя очерчивающим жестом заживающие гематомы, оставленные на рёбрах победителя и одном из его боков. Зубы ведёт в скрежете. Кто смеет обращаться так с ним? Алина не давит, опуская несколько пальцев немногим выше одного из кровоподтёков. — Издержки службы и нерасположения командования, — объясняет Александр, завлекая к рдеющему чувству, едва его ладонь отводит волосы с лица победительницы. Он не заправляет их за ухо, давая беспорядочно рассыпаться. — Они не болят – не больше того, что я не замечаю. Люда заботится о них. — И что помешает командованию в следующий раз забить тебя так до полусмерти? — шипит Алина в подозрении.       Её недовольство плещется широко, вкладывая повелительную властность в нрав желаний. Она исключит подобное обращение, но Александр это не потребует, не допуская большую величину риска для положений, которые они выбирают. — Полумёртвым меня не удастся бросить в бой. Они не сделают это, пока я могу умереть за них.       Голова юношы неотрывно ведёт за отточенным жестом её руки, сопровождает, стоит достать несколько баночек, на крышках которых подсыхают неаккуратные разводы краски. Алине никогда не удаётся в достойной мере содержать их в чистоте. Она задерживается сперва, не решая выбирать. Шуточное напускное любопытство схватывает её улыбку, словно ответ может перемениться за гранью последней Бойни. — Какой твой любимый цвет? — Его нет. Я люблю все, — уголки губ на лице Александра приподнимаются к мягкому чувственному выражению, явленному впервые. Он уже признаётся ей в этом, но сейчас приопускает голову, словно ждёт, что внимание художницы дёрнется к нему, а удивление легко овладеет ей в стремлении заполучить столь уникальную детскую правду. — Они одинаково красивы. Зелёный, как листва наших лесов. Красный, как камень наших домов. Синий, как искрящиеся воды холодного океана, окружающего наш дистрикт. Чистый, маслянистый цвет солнечного сияния — не желтый и не золотой, я не подбирал для него название. Красивы все цвета, которых не увидишь во тьме.       Александр не отнимает у неё власть над множеством красок. Каждая из них теперь выглядит неподходящей для памяти о его доме, картину о котором он сберегает. Алина надеется выбрать наиболее подходящую прежде, чем откладывает пеналы на стол, оставляя в ладони плотную жёлтую краску, цвет которой выглядит живее остальных. Сколько кисть заберёт от неё? Победительницу учат беречь подаренные материалы, являющиеся предметами роскоши, купленной за деньги, которые она никогда не стремилась себе позволить. Но Алина не заботится об утрате, собирая краску со стенок и кладя руку поверх груди юноши, чтобы перенести яркий мазок на бледное полотно его кожи – чуть выше грубой линии шрама. Она обнаруживает трепетное знание. Она никогда не объясняет, для чего берётся за кисть. — Я не знал, — наклоняя голову, чтобы подпустить к творящей руке свет, Александр ведёт носом по её волосам, — что фантазия может быть столь желанна и зла одновременно. — Почему зла? — звуки вздрагивают в горле, придыхание владеет ими, стоит Алине обратиться к юноше, пока аккуратные движения кисти выводят яркие лепестки встреченного на луговине цветка, название которого Нина находит в книгах о лекарственных травах. — Её пытались украсть, заменить тем, чего я не хотел. Но я ждал её. — Ты не мучился сомнением в том, что я решу тебя простить после того, что разделило нас на Арене, — девушка медлит в натянутом напряжении, охватывающем запястье подобно окове.       Она дозволяет себе остановиться, ожидая, что очередной отпечаток краски разворошит отвращающую память подобно полному улью. Но Николай говорит с ней даже сейчас – говорит с доверенным однажды откровением, прося не унижать то, чему позволяет прозвучать для её ушей. Страх занести руку сгубит это влечение особенно прытко. — Я знал, куда отправляю тебя, — дрожь отзывается в руке, когда Алина заканчивает один из бутонов, перекрывая стремительно подсыхающими взмахами рубиновое полотно аккуратного шрама. Плечо Александра остаётся недвижимо, но вторая рука поднимается по боку, пробегая пальцами к рёбрам, сбивая разборчивую в его речи трезвость слов. Разделить величины внимания не удаётся, интимность оказывается властна. — Разумеется, Плутарх не рассказал бы мне. Ему не пришлось – я знал, что кому бы ты ни требовалась, здесь ты тоже будешь несчастна. Как буду несчастен и я. Других похожих не будет, люди сами вложили эти значения.       Молодое рвение ведёт упрекнуть громоздкость слов. Когда-то Алина может вероломно отвергнуть их, усомниться в отделяющей её исключительности, несущей нерушимое одиночество. Но она вновь не мечтает о доме, семье или будущем с Малом, подпуская к себе признание, грозящее её переломать и изорвать. Люди никогда не забудут значение, которым награждают её, словно тяжесть уникальной силы способна быть легка. Возможно, Алина умрёт раньше, чем признает, что сможет потребовать покой жизни или рассказать о мечте полюбить вновь – по-настоящему, забирая указывающую власть над своим сердцем у распорядителей и правящих.       Алина подменяет цвета, забирая для себя мирный красивый оттенок зелёного. Кончики пальцев её свободной руки рисуют по абрису челюсти, когда она надавливает на него слегка. Победительница спрашивает немо, может ли коснуться, выделяя тонкую ветвь царапины, пересекающей шею Александра. Он мог бы быть мёртв, если бы не знал об игре пересмешников. Переданное со вдохами в груди настроение меняется, когда юноша направляет её запястье к своей шее, отпуская, но не убирая до конца руку. Движения оказываются точны, перенося на грань шеи рисунок лепестков, спускающихся к груди. К коже стремительно подступает кровь, окатывая отступающим от себя теплом, отзывающимся в руках Алины. Она учит себя понимать и видит то, как веки вздрагивают предупреждающе, стоит ей вложить в удерживаемую кисть больше силы. Девушка оказывается глуха к звукам, выбирая из них громкость звучащего для неё дыхания, осязаемого у своего лица. Она отстраняется всего раз, чтобы полюбоваться простой понятной красотой нехитрого рисунка, спускающегося и расцветающего на ране, в прошлом грозящей забрать жизнь. Но опуская голову, Александр не может видеть его целиком, едва не размазывая краску по шее и неизменно зовя Алину рассмеяться неприлично громко. Он сможет оценить исключительность искусства, когда подойдёт к зеркалу в следующее утро.       Девушка втягивает сквозь приоткрытые губы воздух, когда наклоняется к тумбочке, чтобы отложить кисть на небольшую запятнанную тряпку. Её колени приятно дрожат, расходясь на тонком покрывале, пока руки Александра удерживают её бока, не давая свалиться за край кровати. Ткань майки не перестаёт липнуть к её коже от того, как раскаляется воздух, несмотря на то, что в жилом секторе всегда поддерживают одну температуру. Алина прикрывает глаза подлинно несмело, когда юноша прижимается лбом к её лбу, обнажая одну разгорячённость.  — Почему ты пришла, маленькая заговорщица? — очередное слово отпечатывается на губах, будто всё ещё находится имя, которое могло бы победительницу смутить и подозвать. Люди отберут у неё этот титул, узнав, какое человеческое стремление она делает своим поражением. — Ты не назовёшь это откровение привлекательным? — голос оказывается высок, когда девушка отвечает равной мукой вопроса. Она поднимает ладони к лицу Александра, укладывая пальцы на прохладные щёки и заполучая неспрятанную под кожей искренность выражений. — Иногда я думаю, что тороплюсь... Спешу. Но потом я вспоминаю, что у нас мало времени. Революция не захочет, чтобы я пережила это. Она убьёт меня, — Алина почти морщится, переступая мучающее её знание, когда лёгкое чувство вдыхают в её тело, Александр сажает её ближе, приятно сминая бока. Близость их губ не соблазняет его, не предлагает заставить замолчать, доверяя змеёй впивающийся в сердце страх. — Это восстание нужно, чтобы светлое завтра наступило для таких, как Нина, Лена, Миша, Кьеран... Им никогда не придётся просыпаться и бояться Жатвы вновь. Но я... Иногда мне кажется, что это движение разберёт меня на лоскута прежде, чем я смогу из него выйти, привести к завершению. Оно требует всё, не оставляя ту часть меня, которой хотелось бы испытать эти чувства — увидеть в них больше красок. И я так сильно боюсь умереть слишком рано, — жаркое марево вливается в лёгкие, стоит голосу подломиться. — У меня нет будущего для того, чтобы увидеть, как изменится Панем, какими вырастут эти дети. Начнётся ли жизнь в моём дистрикте вновь? Я умру раньше, чем эти Игры прекратятся. Раньше, чем узнаю, что мы в безопасности. Раньше, чем смогу ощутить то, что хочу. И я боюсь, если народ будет свободен, среди него не останется тех, кто знал бы меня — кто мог бы рассказать, что я защищала, что я любила и чего я желала. И ты мучаешь меня, словно я должна искать доказательства тому, что хотела бы тебя. — В дистриктах не рассказывают о том, — одна из ладоней Александра волочит ткань майки. Он поднимает её, отводя назад её волосы и накрывая половину лица, направляя, но не пытаясь сдержать. — Сколько меняет эта связь. Не только мысли, но и тело. Нас не учат тому, что она может быть небезопасна. Власть всегда использовала это незнание против нас. Это ответственность – твоя и моя. — Я не переломлюсь под ней.       Всё ещё придерживая лицо Александра, Алина привстаёт на коленях, издержано робко целуя его уголок уст и собирая носом крепкий аромат мыла. Колени девушки сдаются безвластно. Она думает, что победитель не допустит ласку. Но её спина ложится поверх сложенных покрывал – юноша наклоняется вместе с ней, ведя большим пальцем вниз, чтобы приоткрыть её рот и углубить поцелуй, крепко приникающий к её губам. Он собирает с них масляную сладость, поддевая языком. Алина едва касается плеч Александра, рассчитывая позволить ему перенести на неё больше веса, когда привставая на коленях, он переворачивает её, опуская на кровать спину и укладывая девушку на свой живот, где её колени разъезжаются в стороны, обнимая и прихватывая его бока. Она помогает себе сесть прежде, чем с загнанно стучащим сердцем наклоняется вперёд. Волосы рассыпаются вокруг её лица, но Александр собирает их, наматывая на ладонь, стоит Алине поцеловать его вновь, позволяя дразнящую дерзость намерения пройтись по ряду зубов языком. Они обнажают себя пред её губами, но не кусают, не пускают кровь прежде, чем юноша отпускает её уста с пошлым звуком, заставляющим бёдра сжаться.       Свет танцует в глазах Александра, его лицо стремительно становится красно, когда Алина упирается в его здоровое плечо, удерживая себя над ним и делая глоток ненасыщающего воздуха. Парень не оттягивает её волосы, но удерживает приятно, отчего победительнице немедленно хочется податься вперёд слегка, оттянуть их сильнее, а после поцеловать, чтобы собрать распущенный по его лицу прелестный блеск. Какого было бы сбежать сейчас? Она чувствует неискоренимую жестокость вожделения – его требовательную необходимость распалять подчиняющие чувства, пока их величина не станет излишня. И что столь исступляющее находится в поцелуях? Предплечье Алины обещает подломиться, стоит Александру смять её губы плотнее и нескромно толкнуть язык, присваивая откровенную меру себе. Горло наливается тяжестью, когда бёдра девушки проезжаются по его животу. Стекающая к его нижней доле истома направляет движение, приносящее скудное избавление, когда сама кровь, спускающаяся от пояса к ногам закипает, становится густа. Рука парня, поддевая ткань, оставляет её бок, опускаясь на бедро, надавливая слегка, чтобы направить его ниже. Алина отступает от его губ, жмурясь некрепко, когда её ягодицы прижимаются к линии паха, собирая оскольчатую неистовую долю знойного желания, с которой Александр подводит её к нужде повторить ласкающее движение. Оно легко оголит кипящую горячность желания. Его уста собирают дробящий звук стона, он целует её широко, хлюпко, подавая бёдра навстречу, стоит Алине двинуться вперёд, прижимаясь к его паху. Сперва ей кажется, она упускает звук, мило вибрирующий и усмирённый в настойчивости поцелуя, с которым дрожь проходится по ногам.       Ткань немедленно становится тесна. Мажа по бёдрам вновь, девушка чувствует, как размашисто Александр втягивает воздух, когда она садится над ним, привставая на коленях и подцепляя края лёгкой майки, обрисовывающий обострившиеся линии небольшой груди. Рисунок ладоней, охватывающих её бока, плавит кожу, отчего Алина изморённо запрокидывает голову, выдыхая и позволяя волосам разметаться у лопаток, пощекотать их, пока пальцы юноши прокладывают линии на выступающем рисунке рёбер. Нежность в глазах Александра оказывается трезва, пока он рассматривает её, не вкладывая рьяную суть пошлого желания в то, как победить гладит её кожу и грудь, не пытаясь взять, а сберегая то, что он видит. Пальцы Алины чертят по его напряжённому животу, опускаясь к холодному поясу ремня. Она расслабляет его, несильно покачивая бёдрами и стараясь себя удержать – вожделение рождает пред ней картину того, как губы Александра приоткрываются, чтобы он мог взять себе больше воздуха. Юноша сминает её грудь с приятной умеренной силой, умерщвляя рождённую в разуме толику смущения. — Я не очень умела, — Алина комкает прыткость заявленного.       Замирающий на её устах звук кажется хныкающим, просящем о величине неги, густо лежащей под её животом и ломающей очередное движение, когда Александр садится вместе с ней, прихватывая подбородок, чтобы опоить её неуступчиво, склонить к привлекательности, от постыдности которой кончики ушей горят пунцово. Победительница не опускает голову, чувствуя, как заученно и ладно оказывается ловкое движение пальцев, расстёгивающих пуговицу на поясе штанов. — Умелость – лишь навык, Алина. Я покажу тебе.

•

      Говорить об искусности несправедливо. Но представления Алины оказываются чрезвычайно скромны и не подходят тому, что Александр показывает ей. Рука девушки затекает щедро, когда она откидывает назад спину, расставляя ноги у края жёсткого матраса. Юноша кладёт одну из них поверх своего здорового плеча, придерживая. Пот крупными знойными каплями бежит по её телу. В первую долю разделённого в комнате времени девушка почти вскрикивает от оголённости сладострастного чувства, когда Александр впервые приникает к ней языком. Ей кажется, она издирает ткань покрывала под собой, не решая хватать его прекрасные, вьющиеся от влаги волосы. Алина вдыхает остервенело. Перед глазами пляшут белые отблески, пока Александр владеет над ней ртом и пальцами, обрекая отпустить счёт времени и непослушную горячую звучность вытягиваемых стонов. Капли отпущенных в неистовости слёз всё ещё солоны на губах. Рьяное неблагозвучное ощущение всё ещё ново, отчего особенно часто Алина тяжело умещает в теле то, как язык Александра поднимается по её лону, изводит, пока его пальцы двигаются внутри, расщепляя чувство.       Целуя низ её живота, юноша причмокивает подобно искушённому любовнику. Он встаёт вскоре, единственной рукой поднимая и удерживая мягкое тело Алины вместе с собой, чтобы дать ей выравняться и лечь с ней рядом, помогая повернуться набок и положить согнутую в колене ногу на его бедро. Материал брюк царапает своей прохладой, пока девушка гладит живот Александра, прижимая голову к его груди. Он отпускает штаны вместе с бельём, так что теперь юноша придерживает плечо Алины, когда она проходится по длине его члена пальцами, поднимаясь к горячей от крови головке, дёргающейся в её руке. Она приятно скользка от удерживаемого в яркости впечатлений вида того, как Александр ласкает себя, когда она обхватывает его плечи ногами, едва его колени опускаются на пол перед ней, а губы впервые целуют внутреннюю сторону бедра. Юноша отвлекает её ныне, заглушая сбивчивую ритмичность стона в её устах, пока Алина сцеловывает соль и влагу с его губ. — Ты только что этим ртом... — Тебя, Алина, — признаёт порочно. — Всё твоё. — Это болезненно? — жест оказывается разнежен и ленив, когда Алина более резво забрасывает ногу за бедро Александра, подаваясь навстречу. Она почти не взращивает крепость мышц, чтобы удержать себя и не позволить голове упасть на подушку. — Наслушалась на улице, — наклоняясь к её лицу, юноша трётся носом о её щёку, пока его рука непродолжительно удерживает одну из её ягодиц, чтобы направить. — Может быть. Не должно. Часто боль становится следствие неумения или нежелания заботиться.       Подставляя шею, Алина откидывает голову слегка, стоит члену пройтись по её лону и меж ног. Блаженная ласка делает возбуждение более острым, вспыхивающим под её животом и влекущим сжаться, чтобы взять чуть больше от гнетущего остервенелого чувства удовольствия. Но девушка не зажмуривается, не желает закрывать глаза. Вид того, как хлёсткое желание ведёт лицо Александра, её увлекает. Волосы метаются на лбу победителя, а напряжение его мышц захватывает Алину требовательной нуждой во всём надломить равную долю его терпения. Она стремится подобрать колени, когда вцепляется в предплечье юноши, стоит ему примкнуть к ней и подмахнуть бёдрами навстречу. Движение не жалит, но травит несправедливой величиной страха — Нет-нет, — останавливаясь, чтобы придержать её голову и подвести к себе лицо, Александр целует её лоб, зовя открыть глаза. — Не сжимайся, — шепчет юноша, оглаживая её ногу и дозволяя себя щипнуть, сбить на губах высокое «ой». Ресницы вспархивают с его смехом, но слова требуют укусить, предостеречь. — Смелость за глазами скрылась?       Колючий жар прокатывается по их лицам. Моргая часто под взором глаз, Алина выдыхает осоловело, стоит Александру неспешно прижаться к ней бёдрами, задержать играющее под кромкой её живота ощущение полноты и растущей горячей близости. Отблески света играют во взгляде, стоит девушке распахнуть глаза, слегка податься к паху юношу навстречу, прильнуть, прижимаясь к его животу. Сперва ощущение предстаёт излишним, чрезмерным для её тела. Оно искрами разрастается во взоре, когда замирая у лица Александра, Алина тянется к нему за ответом, требуя сказать, куда она могла бы уместить величину этой откровенной интимности. — Постой, — высокие ноты дрожащего голоса замирают во вдохе, когда молебное слово срывается с губ, замыкая с собой новое исступляющее чувство. Алина пьёт от него щедро, захлёбывается, пока Александр убирает волосы с её лица. — Не больно, — дробит она, — непривычно. Я думаю, что... — Можешь подавиться этим чувством, — договаривает юноша, повторяя темп мысли.       Победительница вытягивается с тем, как он отстраняется, после толкаясь неспешно, с тягучим движением чего пальцы на ногах начинают поджиматься, а Алина прячет лицо в плече Александра, дыша над ним изведённо. Положенная набок она ни в чём не находит удобство, но юноша задерживается скоро, помогая ей перевернуться и придерживая над собой, когда ложится на спину. Нить поцелуев тянется по его ключицам, когда он двигается ей навстречу, проникает неторопливо, чтобы вновь позвать испустить из лёгких воздух. Губы Александра ласкают её ухо, подсказывают удобнее поставить колени и попытаться сесть. Движения не оказываются смелы, когда Алина выпрямляется на его бёдрах, боясь причинить боль или затянуть на шее нить вожделения, удушить себя им. Она упирается ладонями в грудь парня, придерживая себя и удобнее расставляя бёдра. Плавный тон действия оказывается красив – Александр напрягает живот, толкаясь навстречу, кружа и распуская по ногам кроткую частицу мучащей дрожи от того, как узел ощущений становится туже. Ладонь проскальзывает по коже, когда Алина слегка давит на свой живот. Возбуждение встряхивает её тело, отрезвляя, но не отпуская сладостно терзающие чувства. Узнавая движение, девушка смиряет шлепки бёдер, опуская свои в полную меру и задерживая внизу, прижимая ноги любовника. Полный стон исходит с её губ. — Какой прекрасный вид, — шепчет Алина, когда руки Александра отпускают её ягодицы.       Он кладёт их на её запястья, придерживает, пока девушка его рассматривает. Отметины наливаются алым цветом, рисуя узор над его поясом, а грудь раскрывается полностью, часто вбирая воздух. Голова юноши предстаёт расслабленной, он кладёт её на подушку, пока тёплый свет заливает его лицо красивым естественным сиянием. Близость не отнимает его сознательность, не лишает желание ума. — Я могу?       Вопрос короток, а голос прорежён хрипом изнеможения. Девушка направляет свои бёдра, когда толкается вперёд, чтобы вновь повести ими назад. Алина чувствует движение, подчиняет его, изгибаясь в пояснице и ощущая, как Александр дёргается ей навстречу, чуть сильнее сводя опутывающие её запястья пальцы, пока не отпускает их, кладя руки за свою голову. Он не запрокидывает её, но глаза прикрывает, когда ноты его голоса складываются в незаглушённом под сведёнными устами стоне. — Если ты продолжишь... — Я знаю, — цедит Алина сбивчиво. — Всё в порядке. Это приносит тебе удовольствие? — юноша смыкает губы стройно, чтобы кивнуть. — Мне нравится видеть это.       Нравится чувство того, как мышцы заостряются на животе Александра, крепнут в натяжении чувств. Его ноги вздрагивают с очередным движением её бёдер, и Алине хочется почувствовать, как они задрожат подобно тому, как он жадно мучит девушку под собой, трижды окуная за порог восторженного распускающегося в теле обожания. — Ты упряма, Алина, — звуки замирают у грани голоса, когда Александр прихватывает ладонями подушку позади себя. Капли пота прыгают с его волос, стоит ему приподнять веки, посмотреть на неё снизу вверх, чтобы не отвести взгляд вновь. — Нетерпелива. Строптива. Ворчишь не меньше. — Будешь ругать меня после того, как превознёс? — А ты пожелаешь, чтобы тебя превозносили только сладкими словами?       Александр пропускает звук последнего слова, едва стон перерезает окутывающие струны его голоса, распуская мелодию речи. Ткань потрескивает в его пальцах, Алина двигается более смело, упоённо отзывающимися в теле чувствами. Они разделены и Александром, заставляя его ладони сжиматься. Он подбивает свои бёдра крепко, когда их ведёт неупорядоченно. Юноша подводит её вверх, встряхивая щедро и вынуждая свалиться вперёд, когда напряжение раскалывается под ней. Хрип звоном растягивается в его горле, привлекает, стоит Александру обнять её плечи и с захватывающей мышцы судорогой махнуть бёдрами, выделяя горячее подводящее ощущение, охватывающее изнутри. — Не торопись, — приникая к уху вновь, шепчет юноша. Его губы прихватывают мягкую мочку – не кусая, целуя. Он приподнимает её выше, стоит Алине попытаться привстать, уступая кружащей голове. — Полежи так. — Они были самыми мирными, — девушка тянет признание разомлело, пока Александр гладит её по голове. — Ночи, которые мы проводили перед Играми, встречаясь в Тренировочном центре. Вечера, в которые гуляли. Я люблю память о них, — поёт Алина, пока кончики её пальцев обтирают на груди юноши тусклые разводы краски. — Я ненавидела тебя за то, что эти часы были лучше возвращения в дистрикт, где каждый день мы ждали того, что нас поведут на убой. Я думала, ты отвлекал меня от всего, что я любила. И оказалось, что я не ошиблась, когда поверила, что ты разрушал меня – разрушал то, что я значила для людей, которые меня поддерживали. — Боишься? — парень спрашивает её. Колебания голоса баюкают нежно. Люди редко понимают жестокость, требующуюся для того, чтобы сохранить эту нежность и щепетильность. — Чего же? — Осуждения своего любовника. — Ты жесток, — Алина огрызается звучно, но кожу не царапает, не позволяя ногтям проехаться по боку Александра.       Его речь оказывается хлёстка, горечью оседая во рту и щипля глаза обещанием слёз. Удар сердца надрывает натянутые в груди нити. Они продолжают дрожать, когда юноша поворачивает голову на подушке, чтобы лечь к ней лицом. Он не боится испробовать её злость после того, как меньшее чувство оставляет на нём смертельную рану. — Ты мечтала о нём, Алина. Или же очень умело врала, — циничность усмешки обнажает холодность льнущего к нагой коже воздуха. — Но ты не сочтёшь это ложью. Я признаю это. Почему не признаёшь ты? Он спрашивает её – требует, чтобы ответила она, потому что сам знает ответ. — Он был моим другом раньше, чем он был парнем, за которым бегала каждая девчонка, — улыбка предстаёт умиротворённой, словно безжалостное выражение не ранит Алину. — Я хочу вернуть родного человека прежде, чем я хочу обрести любовника. Это влюблённость не была складной для всех, кроме меня. И после Панем нам её не позволил. Ей никогда не позволяли быть. Не позволят и теперь.       Опуская глаза, девушка дробит слога, не изрекая для Александра вторую долю правды. Заканчивается ли сказка о спящей красавице словами «долго и счастливо», Алина не знает, боится спросить, потому что детская история подтвердит её несчастное знание. Глаза принца перед ней оказываются неповторимо красивы и в схожей мере недоступны, потому что поцелуй не подарит им будущее, когда девушка оставит этот сон. Девочкой она думает о том, сколько значения забирает эта связь. Она верит, что обязательно выйдет замуж за мальчика, с которым уснёт в одной кровати. — Люди могут заметить? — зовёт Алина юношу.       Она не боится того, что скажут в дистрикте, но говорить об этой связи не станут, как бы сильно иногда ни хотелось прокричать о том, что принц из сказки поцеловал спящую красавицу. Усталость не отнимает трезвость правды. — Те, кто будут внимательны, заметят. Есть перемены, которые нельзя спрятать. Я никогда не мог.

•

      Пальцы ног поджимаются, когда Алина опускает босые разнеженные ступни на пол комнаты. Прохлада игривым колючим вихрем распускается в коже. Колени не перестают крупно подрагивать, непослушно расходясь в разные стороны, когда девушка сжимает вместе липкие бёдра, раздразнённая кожа которых отвечает приливающей к отметинам кровью. Яркость живого цвета ложится под подушечки дрожащих пальцев. Случайное прикосновение ногтей жалит, царапает, когда Алина впивается взглядом в рисунки, плывущие на раскрасневшемся полотне кожи. Они говорят с ней: любезно ведут к отпечаткам пальцев и рассказывают, как крепко пламенеющие поцелуи прилегают к изнанкам ног, выжигая на них страстную память. Вероятно, с наступлением утра она не сможет идти прямо, отчего придётся соткать очередную небылицу о том, что военная подготовка её изнурила.       Пряжка ремня звенит и брякает, точно смеясь и отвлекая, когда опускаясь перед краем кровати, Александр садится на колени. Разглаженная наспех пара штанов оказывается брошена через его предплечье. Прохлада кусает и охватывает немилостиво, стоит пальцам юноши обнять её лодыжку, приподнимая к себе ногу девушки. Скользящий по губам воздух оказывается горяч, когда губы Александра ложатся под её колено. Натягивая в теле струны кипящего стыда, его взгляд обнажает себя, являясь под приопущенными веками. В нём углы камня ткут неравнодушие, которое не станут рассматривать за острыми гранями льда. Штормовой блеск увлекает, прячась под узором ярких ресниц. Алина клацает зубами, скрадывая за ними верещание, едва ладони Александра прихватывают её бедро, легко дёргая к себе, заставляя проскользить, чтобы усадить на угол края. Его непрочность заставляет расставить руки, удержаться прежде, чем победительница могла бы соскользнуть. Но юноша придерживает её колени крепко, щекоча чувствительную кожу своим дыханием, когда милый мягкий звук возрастает над ними. Выводя беззвучное лишённое злобы ворчание, губы Алины замирают в хрупкой нужде послушать смех Александра. Движение становится деликатным и невесомым, девушка пропускает сквозь пальцы взмокшие колечки волос, стоит победителю возложить свою голову на её колени, потереться о бедро щекой. Улыбаясь нескромно, Алина укладывает вздыбившееся пряди вместе, направляет к затылку. Вес на её ногах становится тяжелее, словно плечи Александра расслабляются, и он позволяет себе отдохнуть: обнять её колени с властью жеста и задержать меру без цели.       Победительница рассматривает порочное – нечто, что ложкой злой горечи распускается на сладости чувств и чаяний, вгоняя горькую щепку несчастья. Алина знает жестокость, каплями чёрной крови стекающую к запястьям Александра. Она сочится от сути монстров, превращая его могущество в вероломную беспощадность и стойкость, требующиеся для того, чтобы выкупить свою жизнь. Но Алина не желает видеть его надломленным: вкушать дёготь своей власти и чужого поражения. Они ни в чём не выглядят привлекательными. Порядок солдат требует беспрекословного подчинения и исполнения приказов, но Алина его презирает, отвергая точно очередную клетку. Внимание, признание человека пред собой зовёт девушку внять очередному жесту. Он мил обыкновенно, когда Александр помогает ей надеть штаны. Но вид обозначает себя опошлённым в том, как болтается на его нагом поясе пряжка расстёгнутого ремня, а покрытая потом кожа блестит, отражая скудный тёплый свет и обнажая несовершенства – отсутствующие проявления заботы, никогда не отданные ему, всегда непозволенные.       Александр направляет голову наверх, когда ладони Алины ложатся на его щёки, охватывая разгорячённое лицо. Она испивает капли его удивления, садясь на пол. Ресницы не перестают подрагивать, повторяя удары приливающей боли, приятно свербящей и растягивающейся в теле. Края нарисованных лепестков смазываются на груди  юноши, сливаясь с его кожей и впитываясь, оживая. Алина не унимает хитрость улыбки, видя, как Александр вторит её движениям, целуя место под запястьем, пытаясь рассчитать из-под прикрытых век, что она предпримет вновь. Лукавый нрав обрисовывает его ленное выражение, едва победительница давит на грудь юноши, надеется направить к стороне кровати. Её не удаётся подтолкнуть, спина Александра оказывается дразняще крепка, не поддаваясь намерению. Тепло кожи опутывает ладони невидимыми нитями, когда юноша наклоняется вперёд, чтобы коснуться влажными губами её уха, прошептать. — Что ты предпримешь, упрямица? — Позволь мне, — просит Алина, едва последний слог обращается к ней. Стремление не смолкает в ней, отзывается крепко. Вопрос Александра оседает в коже, проникая внутрь и дрожью опускаясь к позвоночнику.       Его плечи оседают слегка, едва лопатки касаются стоящей позади постели. Он садится ровнее, вытягивая на полу ноги и вкушая вид того, как победительница занимает место напротив, запечатлевает её образ, обращённый к нему. Алина всё ещё не спешит отыскать оставленную майку, её нагая грудь вздымается высоко, пока свет дрожит в отражении юношеского взгляда, представление о чём ударяет густым жаром по щекам. Плотное оголённое стремление ведёт руки к прикосновению. Девушка выдыхает порывисто, убирая с лица Александра слипающиеся витки волос, освобождая взгляд. Её ладонь опускается, соскальзывает к животу, собирая свидетельства того, как натягиваясь, напряжение мышц отвечает её жесту. Она поднимается выше, пока рука Алины не опускается на грудь, накрывая сердце. Как много победитель позволяет ему рассказать? Оно бьётся быстро, пряча свои гулкие удары в изнанке её ладони. — Ты и глаза закрыть не смеешь, — девушка полно лелеет замечание. Но отбиваемый под кончиками пальцев ритм указывает повременить, задержать дыхание. Кадык дёргается в горле Александра, но победительница не слышит, как он выдыхает, облачая глаза мороком дымки. — Тебе нехорошо? — Это не боль, Алина, — звуки – один за другим, замирают в пространстве комнаты. Волосы опадают, покачиваясь, стоит юноше слегка отвести голову назад, запрокинуть, обнажая шею, но не переставая владеть над девушкой вниманием. Он предстаёт исступлённым. — Это искушение. — Мы могли бы... — Могли бы, — смех Александра прокатывается к запястьям.       Нанизывая красивые ноты звука, он распускается в груди, отчего непроизвольно победительница приникает к боку юноши второй рукой, запоминая звучание, пока речь куёт слова – признание владеющего телом возбуждения. В конце концов, он всего лишь человек – юный, натянутый в вожделеющем чувстве, явленный близости упрямой девочки-победительницы, наставляющей наконечник стрелы на его плечо и заставляющей цветы распуститься в старой ране. И в чём Алина собирает рвение сидеть пред ним столь открыто и соблазнённо — искушая его самого? Чувственность впечатления скрадывает отнятое право: месяцы отравленной жизни отступают пред знанием того, что Алина чувствует себя человеком. Её не преследует злой отблеск объективов. Людские голоса не свиваются вокруг. Крадущийся по ногам холод дразнит разгорячённый ум и непослушное сердце. — Но, подозреваю, — безразлично говорит Александр, — моя миссия в дистрикте может позволить не каждое изнеможение. Я хотел бы устать, Алина, — ладони юноши поддерживают победительницу за бока, когда она привстаёт, чтобы сесть к его коленям. Напряжение отступает от его бёдер, отдавая место лёгкой близости. Напор не обременяет её. Алина прижимается к нагой груди, но голову не кладёт, прислушивается внимательно, присваивая изрекаемое над её губами обещание. — Но я проживу это вожделение. Оно останется со мной, когда я сойду с постели в утро, когда взойду на планолёт, когда вернусь в дистрикт. Я запомню этот пьяный взгляд глаз, твой запах, ощущение твоей кожи под пальцам... То, как твой голос меняется, когда чувство становится слишком велико, чтобы удержать его в теле. — Как грязен твой язык, я могла бы смутиться. — Но не смутилась. Не отвела глаза, — плечи Алины приподнимаются свидетельством возрастающей дрожи.       Она отвечает прикосновению, стоит прохладной ладони лечь на обратную долю её шеи. Она ведёт выше, ложась под затылок и пропуская неслушающиеся пряди волос, выделяя старую рану, от неутолённой памяти о которой клацают зубы. Но пальцы на неё не давят, не отождествляют жестоко. Алина прикрывает глаза, выдыхает, когда рисунок губ касается её виска с признанием причинённой боли. Александр её помнит. — Ты быстро взращиваешь вкус к положениям, — рисуя шёпотом по коже, юноша изрекается вновь, наклоняя голову к её плечу и рождая на губах усмешку, неизменно награждая знанием. Он запомнит каждое из них, не побоясь оживить в памяти то, что люди назовут унизительным.

•

      Необходимость отдыха остаётся неизречённой. Но Алина не ощущает сморённую тяжесть тела, когда помогает Александру снять ремень перед временем сна. Прежде он протягивает ей свободную, пахнущую мылом ткань футболки, предназначенной для прохладного режима ночи в дистрикте-13. Кровать в индивидуальной комнате всё ещё обнимает победительницу теплом, когда она в неё возвращается, выбирая себе место у стены, где напитанный солью воздух царапает лицо. Алина сжимается привычно, надеясь подбить колени к груди, когда для того не находится место. Она поворачивается нескромно, чтобы обнять Александра, положить руку поперёк его груди. Девичий неряшливый визг смолкает под сомкнутыми зубами от резвости меры, забрасывающей её ногу на бёдра юноши, словно даже в объятии находится иная – крайняя близость, привечающая радушно. Ложащееся поверх спины одеяло наливается свинцом, скрадывая звуки окружающего сектора и усмиряя дыхание, отчего Алина не собирает силу, чтобы поднять голову. Она ждёт, что кошмары к ней не подступятся – испугаются привеченного у бока монстра, рождённого в них.       Но скорый сон победительницу не увлекает. Она не отвергает ощущение того, как грудь Александра опускается спокойно. Он кладёт голову прямо, будто не испытывает страх выглянуть за край постели, где глубокой ночью сомкнётся немилосердная, пугающая образами страхов темнота. Первые слова смазываются непрочно – Алина не запоминает то, как начинает говорить, вновь боясь заснуть. Нещадные чудовищные речи людей не возьмут над ней власть, но утро немило отнимет Александра. Она его не увидит. Победительница понимает, почему люди идут к нему. Он означает волю – готовность бороться даже тогда, когда целый порядок отвергает их. — Меня должны были казнить под рукоплескания Капитолия перед наступлением девятнадцатилетия, — бормочет Алина приворожённо. — Тебе немного легче. Твой день рождения ближе.       Алина шутит немилосердно, рассчитывая снова послушать смех Александра. Она убеждает себя в том, что запоминает его и встретит живым вскоре. Чуть больше четырёх недель пройдёт прежде, чем наступит вторая половина первого зимнего месяца, когда юноше исполнится двадцать два. Но Панем не позволяет скудный строй планов, отчего Алина не утверждает, что встретит холодный день вместе с Александром.