об ожиданиях
15 июня 2025 г., 00:44
pov Александр
Разум не опутывают нити крепкого сна, Александр не даёт им затянуться, расслабить его тело, когда голова ложится на упругий материал подушки. Он не заставляет себя засыпать в густой тошноте и горечи, когда плотное тепло тяжести и чужого присутствия укрывает его, обнимая и подводя к исступлённому безмолвному покою. Густой нрав близости весом одолевает грудь, осаждая очередной глубокий вдох. Александр привыкает к ней вновь — изучает, придерживая ладонь Алины в своей руке, перебирая рисунок позвонков на её спине и пропуская сквозь пальцы взмокший ряд волос. Собственный стук сердца негромок за чередой плотных шумных вдохов, наполняющих умеренную тишину комнаты. Алина сопит громко, но её дыхание остаётся спокойным, заключённым в разнеженное мягкое тело. Её нос подёргивается во сне, а лицо морщится изредка свидетельством притаивающегося хлёсткого ужаса, которым отравляют их кровь. Александр поворачивает голову иногда, опускает её, чтобы коснуться губами и носом головы девушки. Он слушает её запах, запоминает то, как вздыбленные прядки волос касаются его кожи. Волнующая алчность желаний переполняет ум непохожими образами нужд, которые юноша не испытывает прежде. Он хочет придержать лицо Алины в ладонях и почувствовать, как кровь естественной краской опишет её щёки, принеся с собой жар. Александр желает лечь иначе: укрепить их близость и сделать полным объятие, утяжелить перекрестие ног и подвести грудь к груди. Он хочет избежать липкую тяжесть одежды, ткань которой волочится по горячему телу. Покалывание поднимается от кончиков пальцев, когда Александр внимает памяти о том, как кожа Алины проскальзывает под ними, становится упругой и шероховатой свидетельством волнующих изводящих чувств. Вожделение оказывается ни в чём не схоже на людскую похоть, пока придерживая руку девушки Александр гладит место под её запястьем. Час ночи короток для них, с чем юноша подчиняет своенравие страстей, не делая их изнуряющим оружием и отдавая единение требованию отдыха. Александр никогда не приводит девушку в свою спальню. Он привыкает замирать в ночи: заковывать себя в то положение, которое от него ждут и требуют, чтобы ублажить чужие жаждущие тяготы. Юноша заучивает строгое умение: засыпать, отстраняться, не придавать значения телам, окружающим его. Александр вдыхает глубоко, разбивая в памяти болезненность принуждающих ожиданий и кислую резкость запахов, вкладывавших в него ощущение тошноты и заставлявших глаза ядовито слезиться. Юноша никогда не испытывает эту рьяную ноту стремления, притупляющего нужду в глубоком сне. Он не закрывает глаз, не переставая рассматривать, подмечать изменения в насупленном лице Алины. Её плечи становятся прохладны, так что Александр укрывает их тонким краем одеяла, кладя ладонь под широкий рукав футболки, неспешно сминая кожу и принося с движением морок чувств, что не потревожит сон. Жар обдаёт губы, стоит Александру выдохнуть, прожить недостаточность этого прикосновения. Ему никогда не приходится лгать о распалённой природе этого чувства, влекущего прикоснуться вновь и обвести в руках всё чужое естество, узнать в нём подлинность ощущений и намерений. Их исключительность незнакома и до сих пор остра, обманчиво жгуча подобно летнему солнцу, жар которого приятен и одновременно зол в своей величине. Но ему требуется время, чтобы обжечь. Веки Александра вздрагивают в некрепком сне, стоит ладони Алины сжаться на нагой коже его груди, едва во сне ей не удаётся найти его руку, заурядная нужда чего отражается на сонном лице горделивым настроением улыбки. Он знает разницу — изучает в людях то, как непохоже для них хлопочущее внимание и слепое ублажающее подчинение. Чувствует ли Алина эту жестокую вложенную в него искусственность? Александр не предпочтёт её веру в то, что эта забота способна быть механична или поддельна. Это желание — робкая романтичная фантазия и мечта о принцессе с солнцем вместо сердца, одинаково неистова для него. Юноша не станет пытаться её подчинить. И вложенное с рукой матери убеждение с одинаковой силой твердит не сметь поддавать себя ребяческой блажи. Но череда стремлений и вожделеющих нравов оказывается своенравна и нерушима, когда Александр даёт прильнуть к себе девушке, чьи пальцы переносят на его тело переливчатые, незабвенно яркие мазки красок, являющих собой незыблемую красоту картины. Лекарства притупляют ощущения — победитель замечает отличия, учится вспоминать, какими они приходят к нему, когда разум всё ещё не укрывает плотное наркотическое покрывало воздействия. Они охлаждают суждение, делают его тугим, но не возвращают контроль, изредка запирая внутри него спорящие вытягивающие слова голоса. Александр не забывает речи врачей, они всё ещё задают ему вопросы, сменяясь другими — более громкими, ведущими его терапию в те часы, в которые юноша посещает госпиталь. Они говорят с ним об Алине: об её целях и об её предназначении. Они рассказывают ему о добром естестве намерений, но Александр определяет — он знает их лучше, разделяя ночь с сердцем мятежа. Голос матери зовёт его глупцом, а ползущий по внутренностям холод замыкает ледяные браслеты на запястьях, напоминая о зле капитолийского безволия. Оно кладёт его под кипящий жар разрушения, что мог бы грозиться охватить его с руки Алины Старковой — способный уничтожить всё, что юноше удаётся воссоздать. Горькое учение объясняет ему, девушка — враг его труду, кого выживание учит уничтожать. Но Александр не боится увидеть блестящий наконечник стрелы у ладони Алины, поймать его у своей груди было бы легко, чтобы вновь взглянуть в глаза неуступчивой строптивой соперницы. Победитель принимает схожесть, узнаёт последовательности, которые предназначаются им обоим, отчего обещание становится ясно — они проживут этот переворот вдвоём, не решая определять, сгубит ли он их или помилует забвенно. Дым поднимается от руин будущего, которое Александр заковывает веру, рассуждая твёрже и не ища в руках девушки оружие, когда редкая светлая трезвость мысли направляет его, сглаживая острые рёбра ожиданий.•
Воздух вокруг всё ещё тёпел и влажен, когда юноша вздымает веки. Троеточие ударяющегося о входную дверь стука отваживает его ото сна, забирая некрепкую мглу дрёмы. До окончания комендантского часа остаётся несколько часов. Когда дистрикт-13 начнёт расписание нового дня, Александр уже будет находиться на пути к Седьмому. Взмокшие простыни волочатся нестройно, стоит юноше опустить ногу за край кровати. Он всё ещё придерживает спину Алины, намереваясь сесть, когда обхватывающая его грудь рука становится тяжела. Её лицо хмурится нестройно, а с губ сочится забавный ворчливый звук. — Пригрелась, — губы опускаются на висок Алины. Томная хрипящая нота переполняет нашёптанное слово, Александр не даёт голосу ускользнуть, когда смежая веки, смеётся над поцелованным местом. — Не вредничай, — пальцы обнимают запястье девушки. Победитель приподнимает её руку над своей грудью, чтобы положить на кровать и накрыть жаркой тканью одеяла. — Жадность взыграла? Юноша опускает колено за кровать, вставая, чтобы опустить подушку ниже. Он всё ещё придерживает бок Алины, когда она поджимает колени к груди, крепко укрываясь и до сих пор строго бурча бессвязное, когда её нос прячется в подушке, а волосы рассыпаются по лицу. Александр касается её щеки одними кончиками пальцев, когда убирает перепутанные пряди. Нежелание уходить оказывается странно и чуждо. Юноша мог бы приметить утреннее время для многих вещей, которые Алина непременно сочла бы приятными — увлекающими в нежной мере. Избери они провести утро вдвоём, девушка не смогла бы сдержать голос, пока Александр щекотал бы её. Поцелуи неизбежно сделают её губы ярче и укроют кожу естественным блеском, а голос победительницы станет громок, едва она рассмеётся, в смущении пряча глаза и распалённые взгляды. Но целуя кисть Алины, Александр опускает её на простынь, где пальцы немедленно прихватывают топорщащуюся ткань. Панем подарит своей мятежной спасительнице несколько часов требуемого сна. Александра направят в душ прежде, чем он будет подготовлен к отбытию, из-за чего сейчас он набрасывает на плечи лёгкую гражданскую куртку, чтобы покинуть комнату. Крепления щёлкают на ремне военной формы, пока Иван ожидает его у противоположной стены коридора. Его руки уже защищают подкатанные к плечам рукава военной формы. Рядом с одним из них застёгивают ремешок часов. Мужчина передаёт Александру новую стопку одежды и направляет вперёд в узком молчащем проходе. — Поторапливайся в душ, пока я не упомянул, как от тебя пахнет, — твёрдый нрав руки похлопывает юношу по плечу, подгоняя вперёд. Он выглядит злобным в своей строгости. Победитель замечает эту склонность — нетерпимое настроение, предназначающееся вещам, которые Иван считает излишними для миссии, порученной приставленному к нему юноше. Но мужчина не предан им. Он считает помехой всё, что обещает помешать ему защищать жизнь переданного под его присмотр мальчишки, сделанного солдатом прежде, чем он становится гражданином нового Панема. Но Александр различает нелепую забаву в толике личной неприязни, которую Иван хранит для любимой победителем притягательной связи, которую предназначают единственной ведущей восстание девочке. Верность бывшего миротворца крепка: его сочувствие принадлежит ей, а не нуждам правительства. Алина увидит это в правильное время. — Что это на тебе? — подзывая юношу жестом единственной руки, Иван задерживает его перед выходом к лестнице, где приглушённый зеленоватый оттенок света обрисовывает напряжённое лицо сопровождающего. Взмах его пальцев указывает приподнять голову. Александр не отводит взгляд, касаясь пальцами основания шеи. Краска уже не пачкает их, но её рисунок всё ещё плотен, вид чего победитель прикрывает за тканью куртки. Росчерк недовольства остёр во внимании Иван, чьё суждение отражается в угрюмо сжатых губах. Но Александр уже допускает расчёт, который мужчина намеревается озвучить. Это небезопасно. — Искусство, — отвечает юноша, первым сворачивая к перилам спусковой шахты. Топот сбегающих по ступеням шагов грохотом отражается от стен. Отделения дистрикта перед началом дня всё ещё пусты. — Я рассчитываю, что ты не повезёшь это искусство домой, Александр, — требовательно заключает Иван, спускаясь позади. — Твою шею прикроют, но мы не станем допускать этот риск. Я сомневаюсь, что миротворцы сочтут эти цвета за грязь на теле очередного рабочего. В этом дистрикте людям тоже не следует смотреть на подобные… Творческие, — звучание того неожиданно, мужчина выбирает деликатное слово, — проявления. Александр понимает жадное рвение — стремление носить на своём теле эти рисунки, показывать их и вкладывать в людей догадки о том, чьей руке принадлежат эти аккуратные мазки краски. Но алчная природа правительственных намерений присвоит себе их красоту. Плутарх может быть внимателен к тому, как он решает поступать, но защита интересов победителей не является требовательным обязательством власти. Александр не станет дарить ей больше, чем она уже забирает, чтобы посвятить жертву делу всего народа.•
Очередной номер на стенах секторах отмечает остающиеся позади уровни, юноша не оборачивается, пересчитывая цифры, которыми отмечают двери, окружающие отведённую ему комнату. Александр не стучит в одну из них, крепко сберегая данное в предшествующее утро обещание. Николай не доверяет его отъезду, как и тому, что никому из победителей не позволяют сопроводить его в дистрикт-7. В Тринадцатом пытаются их разделить, оставить, доказывая давно показанную Капитолием правду — их тела им не принадлежат. Люди всегда будут пытаться завладеть их голосами и действиями. И Николай становится нетерпим к этому быстрее остальных, как и в Капитолии однажды граждане первыми начинают говорит о дури его изобретательного своеволия. Дистрикт переменяет его идеи и настроения, выковывает их в жаре заточённой под хитростью злости. Они малы сперва, когда Ланцов утаивает скромное намерение превзойти его во время военной подготовки, едва Александр встаёт с койки госпиталя, потому что задиристый плут не станет бить сидячего и больного. Он не знает роскошь забытья, отчего юноша видит часто — глаза Николая отражают то же несмиряющееся выражение, замирающее в его взгляде, когда руки Александра смыкаются на его шее. Он помнит вложенную в них смертельную силу, в редкие часы переполняющую сгущающиеся мысли и идеи того, что победитель мог бы надавить сильнее — отобрать эту жизнь, как триумфатор отбирает каждую другую. Подобно удушливому кошмару сна Александр видит этот исход нередко, закрывая глаза. Он открывает их вновь, чтобы убедить себя в том, что Николай остающуюся позади Арену переживает. — В следующий раз, — материал матов скрипит под ногами победителей, пока они кружат на площадке тренировочного зала под надзором наблюдающих солдат, — когда будешь выбирать способ, каким следует меня убить, не забудь спросить у меня, как я хотел бы умереть. Ладно, братец? Мне не понравилось быть задушенным. Удары оказываются болезненно крепки в проходящие часы военной подготовки. Тело Александра оправляется, и вместе с ним вредоносные планы чиновников в Тринадцатом вбирают свою силу. Николай тоже видит их яркость — не забывает повелевающую ими хватку капитолийцев. Это горячая ненависть всё ещё не остывает прежде, чем другая доля правительства показывает им схожее отношение. Ланцов не посмотрит на него из-под ослепляющего морока обиды, и он не спорит о союзничестве. Его семья является его величайшим союзником. Николай называет Александра её частью прежде, чем их вновь помещают на Арену. Линнея говорит справедливо, они оба не умеют признавать чувство вины или переживать его, отчего само прощение утрачивает смысл, пока революция стремится сделать их незнакомцами. Но Александр не признаёт то, как Николай в равной мере тщеславно зовёт себя ублюдком. Он им не является — имена мерзавцев присваивают те, кто совершают против них преступления. Он хитрый проворный лис, чью вину и унижение Александра не стал бы требовать или пытаться надломить. Николаю известна скупая правда: он не просит доказывать верность, потому что никогда не прощает предательства и не ценить извинения, ставя человеческие поступки выше слов. Но работа врачей обращается к победителю с вопросом, что он зовёт личным отступничеством? Какую измену ему внушают, и почему Николай так непомерно рьяно желает её признать? Александр проведёт эту революцию с ним. И он приведёт Ланцова к её концу с памятью о тех, кто никогда не получает право дотянуться до его руки. — Мерзавца-отца, значит, принять было легко, — рассматривая потолок комнаты, Николай улыбается самозабвенно. Он не открывает дверь, когда с завершением бомбёжки Тринадцатого Александр приходит в назначенную Ланцову комнату. — Расскажи мне, как много он сделал, что не удалось мне? Чем он заслужил твоё доверие? Что подарил? Чем откупился? Он ведь умеет только это. Больше он никогда не мог предложить. — Елизавета мертва, — прикладывая лопатки к прохладной панели стены, юноша складывает руки на груди. Воздух колыхается, когда Николай садится на своей кровати, не решая переступить через жестокость, что становится родна им. — Я видел запись. Я посмотрел её до конца. Она звала меня, — рассказывает Александр, запоминая то, насколько глуха становится память о чужих криках. Никто не оспаривает это преступление против гражданки Капитолия, о нём не говорят в сводках новостей, когда революционные заявления грохочут в небе столицы.— Ждала, что я мог спасти её там, куда моя сестра её отвезла. — Вы жили в одном доме, — признаёт Ланцов в недоверии, о чём до сих пор не решает спрашивать. Он знает Елизавету в той мере, которую она когда-то позволяет узнать. Но Александр не предполагает смело, что он когда-то её понимал, насколько бы простой ни казалось природа человеческой извращённости. — Она предприняла что-то? Ноты чувств крепнут в голосе Николая. Он не сторонится их теперь, когда никто не мог бы унизить или пересечь его стремление защищать. Острые лини теней бегущих по его лицу отражают опасное выражение. Не сделай это Линнея своим оружием, Николай мог бы разорвать одного из министров Капитолия с голыми пустыми руками. Если управление пустит их в Капитолий, победители не станут просить о казнях. Ланцов свершит их сам, пока все, кто владеют его любовью, не будут свободны. Может быть, поэтому он не примирится с тем, что месть даёт Александру. Кто-то опережает эту мечту прежде, чем они заполучают право исполнить её друг для друга. — Ничего больше того, что делала раньше. — Этот вред уже слишком велик для нас, — поднимая лицо к свету, Николай встряхивает головой невесомо, отчего золотистая черта волос метается по его лбу, пока парень удерживает себя на краю собранной постели. Ланцов высмеивает нескромно, подражая говору капитолийцев. — И папочка смеет возместить его освобождением… Местью. За нас рассудят о справедливости, но мы никогда не считали их достаточными. Так ли они велики, чтобы отмыть его преступления или смягчить жестокость тех, кто отдавал за нас деньги? Ты мог свернуть Елизавете шею множество раз, но Крейн, — ставя руки назад себя, Николай откидывает голову почти вальяжно, отворачивается, — не спас тебя раньше. Он никогда не сделал достаточно, чтобы спасти тебя. Мне плевать, скольких он смог отвести от тебя. Он не защитил тебя от всех. — Граждане скажут, что плохой человек заслуживает такого же плохого человека. Я не стану к нему привыкать. Его всё равно заберут, — Александр возводит голову прежде, чем безразличный холод заявления царапает его губы. Бесчувствие матери привечает его. Любовь и забота отца носят значение роскоши, о которой не учат мечтать. К ней не позволяют тянуться. Сенека обещает отдать ему всё, что имеет прежде, чем ответственность за преступления народа Капитолия вынесет ему казнь. Но Урсула утверждает, что без своего отца это обещание никогда не будет иметь для неё стоимость. Она способна сделать себя богатой и достойной большого имени. Но ничто из этих амбиций не было бы возможно без идеалов, которые отец в неё вложил. Урсула любит его. Александр не боится этого чувства — оно человечно в равной мере с ненавистью народа, чьё горе направлено на тех, кто допускает всевластие высшего общества Капитолия. — Его подарок достаточно велик для меня. Каждый в этой стране пленник и слуга, никто не способен дать нам совершенство свободы, пока мы сами его не заберём. И если в освобождении есть сила, я потребую его для каждого из нас. Те, кто сделали это с нами, не будут безнаказанны. Это Панем даст нам, когда мы войдём в Капитолий. Но я хочу взглянуть дальше отмщения. — Ты хочешь его имя, верно? — спрашивает Николай нескромно. Его голова клонится к плечу с пристальностью взгляда, рассматривающего неоголённое настроение Александра. Улыбающиеся губы обводит блеск хитрости. — Ты хочешь имя Крейна. И что ты будешь делать со всем этим кровавым могуществом? Со всеми, — парень тянет слово любопытно, не решая прогнать его грязь, — возможностями. Тебе не позволят их. Нас распустят. От нас откупятся домами в дистриктах и забытием, будто ни одной из наших историй и не было никогда. Будто вместе с нами не погибли тысячи и сотни детей. Если выживешь, тебя первым прикажут посадить в самую глубокую яму, откуда никто не услышит твой голос. — Значит, я засыплю её и сам построю для нас дом рядом с тем местом, откуда люди всегда увидят нас, — обещает Александр, выводя новые слова на изнаночной стороне своей груди. — Они будут считаться с нами. Панем будет принадлежать тем, кто прольёт кровь за то, чтобы он был свободен от тирании. Но борьба не закончится со смертью Сноу. Она не закончится, пока мы все не будем свободны. История не завершится для них. Они не окончат её и не согласятся на меньшее. Александр не смотрит на очередного переродка Капитолия, пока навязанные идеи стремятся убедить его в этом. Много детские амбициозные клятвы он приносит Николаю, до сих пор топя их в хрусте людских шей. Но находятся обещания, которых не достичь жестокостью и ограниченностью людской силы.•
Для Александра не выбирают первую армейскую защитную форму, предназначенную активным солдатам дистрикта-13. Ему предлагают теплосберегающее бельё и тяжелое зимнее пальто, которое придётся снять перед высадкой в лесах Седьмого. Союзники восстания в дистрикте находят для Александра другую одежду, которую миротворцы ожидали бы увидеть на членах лесорубных отрядов и рабочих заводов. Испуганной группе стилистов впервые не поручают придать его лицу определённый вид, должно решая, что чем грязнее, тем незаметнее юноша будет выглядеть на улицах своего дистрикта. Там для него найдут плотную шапку и ветхий шарф, который закроет его лицо от опилок и древесных щепок, летящих в лицо. В зимнее время Александру легко удастся укрыться среди людей, если среди них не выступят те, кто выдаст его миротворцам. Но Седьмой не знает эти прикормленные отчаянные настроения, как бы зла ни была над ними удушливая рука президента Сноу. Гудение плотно бежит по металлу взлётных платформ, пока один из планолётов готовят к отбытию. Его главный люк опущен, к краю ступеней подходя члены разведывательного отряда, связующие, солдаты и пара операторов. Они будут находиться на корабле, поднятом для наблюдения над дистриктом-7 в то время, которое Александр проведёт со своим народом. За ним постоянно будут наблюдать, а Иван вместе со своим победителем займёт место среди работающих людей, готовящих выступление против миротворцев. Люди вернут себе контроль над Седьмым уже в следующие три дня, если план военного распоряжения выстоит пред вооружённой силой капитолийских солдат. Руки Александра всё ещё свободны, оружие обещают выдать перед спуском на землю. Для него подбирают несколько топоров и рабочих ножей, которые не выделялись бы среди инструментов дистрикта. Но даже без него победитель зрит недоверие солдат. Они опасаются его, как и не доверяют исходу грядущей миссии. Они выбросят юношу на землю родного дистрикта с расчётом, что он с неё не вернётся — погибнет героически, поднимая за собой всплеск и волнение, которые станут последними громкими толчками для людей Седьмого и народа самого Капитолия. Для него изобретут лучшие обстоятельства, окупая когда-то обещанную Алиной выгодность. Она доказывает значимость Александра, когда Женя поддерживает её. Этого оказывается достаточно, чтобы удовлетворить победное стремление госпожи Коин. Но сдерживание есть ценный риск, за который она не готова расплачиваться. Когда последнее вооружение и припасы поднимают на стоящее позади судно, Александр видит Ивана на мостике, откуда он сопровождает нескольких граждан, чей серо-голубой цвет одежд выделяется в рядах защитных военных жилетов. Только Багре и Сенеке позволяют прийти, не допуская Женю, Люду или столь подстёгнутую упрямыми рвениями девочку-революционерку. Присутствовать разрешают только ближайшим родственникам, друзей к вмешательству в начало миссии не приглашают, не решая нарушать порядок дистрикта, чтобы они могли попрощаться. Армия и любой строй не терпят чувственные меры, они ведут к нарушениям порядка. Александр ждёт, что трость заберут у Сенеки, но в день, когда его толкают на пол столовых залов, мужчина берётся за неё вновь, хотя сейчас его выраженная тяжёлая хромота видится юноше поддельной и напускной. Он изображает её, чтобы Багра всегда имела рядом со своей рукой единственное оружие, которое им позволяют. Раннее время подъёма всё ещё отражается на бледной прозрачной коже Сенеки серыми пурпурными оттенками, свидетельствующими усталости и долгим часам работы. Но то же не отводят неестественному синеватому цвету кожи, лежащей под глазами его матери. Утренний приходящий с пробуждением час никогда не делает её изнурённой, он привычен. Отекающая полнота её лица выглядит для Александра незнакомой и болезненной. Дистрикт-13 постоянно наблюдает за их здоровьем, отчего юноша не решает искать причины состояния матери в нанесённой на Арене ране. Она идёт ровно, доказывая то, что заживающий шрам на её животе и боку уже не приносит ей мучительную боль. Багра подходит к ступеням площадки, когда Сенека задерживается позади, чтобы говорить с Иваном. Александр не отступает к кораблю, стоя по-солдатски смирно, стоит его матери протянуть руки, чтобы поправить брошенный на его плечи капюшон. В дистрикте от её рук всегда пахло деревом и хвоей, но победитель давно не слышит этот запах, спрашивая себя, помнит ли он его правильно? — Хеймитч снова хотел забраться в эту консервную банку ради тебя, — не уделяя внимание стоящему позади планолёту, Багра отпускает ткань выданной ему одежды. Её тон кажется раздражённым, но лицо женщины остаётся непримиримо пред порученным Александру планом. Он сдерживает улыбку, рождённую воспоминанием о том, как граждане любят хвалить вид военной формы на Хеймитче. — Всё приговаривал, что ты не обязан это делать. Но он останется с девочкой и своим мальчиком. Отец рвался сопроводить тебя, но это не позволено, ты знаешь об этом. И мне как гражданскому лицу не дали взойти на эту машину. Мы спрашивали, Александр. — Командование не хочет, чтобы я отвлекался. Я понимаю, — судит победитель, когда женщина задирает голову слегка, возвышается в родительской черте. Она не окружает вниманием немногое признание заботы о том, что ему поручают делать. До сих пор юноша не ждёт его, не решая, что родительница скажет больше естественного требования помнить о том, чему она его учила. — Но этот солдат будет с тобой, — не оборачиваясь к Ивану, говорит Багра. Александр ждёт её следующие слова. Женщина не рассчитывает на умения и обязательства других, до сих пор её воспитание сохраняет жизнь сына. — Ты помнишь, чему я учила тебя. Я не должна тебе напоминать. Вторя речи матери, юноша кивает неглубоко, походя верно на поучаемого ребёнка, впервые выгнанного за родительский порог. Но за него впервые бросают шестилетнего мальчишку, отражение которого Александр редко отыскивает в глазах Багры. Помнит ли она его? Урсула считает, они обязаны обратиться друг к другу. Но уже не остаётся ничего, что она могла бы сделать для его выживания. Знает ли она сама, в чём её сын мог бы нуждаться? Александру сложно угадать теперь, когда он не является четырнадцатилетним парнем, сбегающим из дома матери в пустые стены подаренного Капитолием жилья. Он является её сыном. Но кем от матери Багра является для него после семьдесят пятых Игр? Президент Сноу забрал его у неё слишком рано, так что после своего шестнадцатилетия Александр почти не взращивает воспоминания о присутствии или любящем внимании матери. Она учит его играть, никогда не имея силы подготовить к труду, который придёт с собственной второй победой, что не убивает её мальчика. Другие люди помогают ему вставать на дрожащие обессиленные ноги. И женщина не учит его тому, ради каких амбиций выбирает жить. Но его собственные не будут стоить ничего, если Александр позволит себе умереть. Улла всегда идёт к отцу со своими слезами и злостью, но Багра не терпит их в ребёнке, отчего юноша не утверждает, чем мог бы быть для своей родительницы. Не знает и она, пропуская победителя к спуску, где Иван закладывает руки за спину, словно он всё ещё принимает указания от человека, дающего ему работу. — Я не вернусь, если что-то случится, — Александр подслушивает обрывки слов, пока сопровождающий стоит к нему спиной. Рыхлость его кожи и выраженная седина ярко выделяют его возраст, который столичный порядок столь умело прячет в лице Сенеки. — Я хотел, чтобы вы знали. Я останусь там, если не выстрелю себе в голову. — Не думай об этом. Вернёшься и будешь служить. Ты нужен мне здесь больше каждого воли-лишённого солдата. Александр не оборачивается, когда доносящиеся со стороны корабля приказы требуют возвращения Ивана. Он напоминает о нескольких минутах отведённого для прощания времени. Чеканящий шаг отделяет секунды, с которыми руки Сенеки опускаются на плечи юноши, отводя его в сторону единственным лёгким движением, направляющим справный шаг парня. Строгости нет в жесте мужчины, прихватывающего руку своего сына, чтобы произнести наставления. Но Александр чувствует в ней крепость, готовность предложить опору. — Думай прежде всего, — просит Сенека, методично осматривая лицо сына и не запинаясь в слове, когда встаёт на здоровую ногу. Раннее утреннее время не делает его рассеянным. — Что бы они ни намеревались делать. Будь осторожен. В дистрикте не будет ловушек, но миротворцы могут ждать тебя там, никто не предоставит нам иные гарантии, — мужчина растирает плечо Александра прежде, чем слегка сжимает его, разделяя с сыном общее подозрение. Выпущенные в лесах Тринадцатого говоруны становятся достойным напоминанием о внимании президента Сноу к тому, что планируют в его Панеме. — Я доверяю твоему решению, Александр, и я надеюсь, оно стоит того, что ты ищешь дома. Мы ждём тебя здесь, — облик улыбки стремится разойтись на лице Сенеки, но его губы сжимаются вновь, выдавая нервный образ напряжения. — Мы с Багрой ждём твоего возвращения. Чувства подобно насыщенным цветам краски ярки в мужчине, отчего Александр предвидит, в том, как он обнимает отца, не находится ничто складное. За родительское обожание не благодарят, но юноша не умеет ему отвечать, отчего он повторяет очередной жест, который Сенека показывает ему. Он холоден, но размашист прежде, чем голос полковника раздаётся позади, веля Александру взойти на планолёт под переменяющимся к красному светом огней в транспортном отделе. Юноша всё ещё стоит на аварийной дорожке грузового отсека, когда люк судна начинают поднимать, забирая постепенно лицо матери и отца. С ним уходит вид твёрдой земли под ногами. Раздумывает ли Сенека вновь над давним предложением Ивана переломать Александру ноги? Это должно быть более эффективно и безопасно для обещаний, которые мужчине не предоставляют. Но он не навязывает эту опеку — справедливое желание оградить своего сына от жестоких несправедливых требований политики. Передвигающие судно механизмы с непрерывным звуком направляют планолёт во взлётную шахту, пока ремни подводят плечи Александра к спинке сидений. Циферблат часов начинает отсчёт пред временем его возвращения. Пора пред наступлением зимы обещает встретить его вьюжным суровым ветром и высокими рядами плотного снега, в котором утонут высокие пары ботинок. Юноша не изучает лица своего отряда, члены которого стремительно останутся позади, уступая неистовости северной погоды, властвующей у океана. Им неизвестен нрав земли в седьмом дистрикте. Его не знают и присланные Капитолием миротворцы. Она обещает превосходство только тем, кто не боится по ней пройти. Александр знает эти деревья, он вырастает среди них. Они поддержат его, когда союзники президента Сноу пожелают подчинить себе непокорный подобно зимней метели народ. Длинные ночи убьют своим морозами, а встающее над Панемом солнце не пожелает их отогреть.pov Алина
Струи быстрого потока воды прячут её слёзы, смывая жгучие капли чувств с лица. Алина не замечает, как начинает плакать, стоят в узкой кабине душевных комнат, где вода смывает ей под ноги татуировку расписания. Слыша всхлипы, за дверью вновь обеспокоенно стучат, спрашивая о том, не требуется ли девушке помощь. Как тихо Алина способна плакать о своём принце из сказок? Она не замечает в прошедшую ночь: футболка, которую Александр ей передаёт, является его собственной — удобной и большой. Алина не отпускает её из своих рук, когда аккуратно складывает, возвращаясь в свои апартаменты, чтобы переодеться. Она начинает плакать в те минуты, нелепо сторонясь того, как слёзы оставляют тёмные разводы пятен на серой ткани. Сперва они кажутся Алине неисправимыми, так что теперь она прикладывает лоб к нагревшейся стене умывальной комнаты, где шум воды перебивает её сбивчивое дыхание. Слёзы на ткани уже подсыхают. Но девушка не утверждает до сих пор, почему не может вдох выровнять. Она не принимает лекарства прошедшей ночью, не приходит в госпиталь. Шум колыхается в ушах вместе с очередным ударом сердца, усиливающим величину чувств. Ощущения ошеломляют её, отчего Алина уступает лживому миражу впечатления: руки Александра всё ещё сжимают её бока и нежную раскрасневшуюся кожу бёдер. Поток воды щиплет каждое место на теле, запоминающем его поцелуи. Они становятся не уходящим трепетным весом памяти, крепко опоясывающей сердце девушки. Но Александра нет в дистрикте, отчего Алина не возвращается в его спальню, чтобы забрать свои творческие материалы. Она решает, что обязательно вернётся туда позже, чтобы сменить бельё на кровати и аккуратно постелить новое, чтобы Александр мог обрести скромную роскошь удобства к своему возвращению. Алина приходит к завтраку одной из последних, долго собирая неуступчивость, чтобы разбудить Мишу и поторопить его к необходимости умыться, требование чего оказывается встречено нелепым мальчишечьим протестом. Нина долгий утренний час выразительно закатывает глаза, а к завтраку придумывает не одну колкость, которой не перестаёт дразнить своего брата, своенравно нежелающего садиться за стол с остальными детьми. Алина всё ещё придерживает плечи ребёнка, направляя его с собой между галдящими рядами к столам, за которыми сидят остальные победители. Багра глубоко напряжённо сводит плечи, держа пред собой кружку и безразлично не поднимая головы, пока Алина желает доброго утра своему ментору и сопровождающей. Хеймитч жизнерадостность не являет, но жестом указывает поторапливаться за оставленное для неё место и не становиться причиной чужого раздражения, что решит ударить её неподвластным суровым словом. Господин Крейн отдаёт женщине несколько ломтиков сыра со своего подноса, а голос Урсулы не стихает за их столом. Александр вновь сделает шаг в дистрикте-13 прежде, чем эта тревога опустит свои колющие острия и прекратит пытку. Линнея стремится отодвинуть свой стул, чтобы уступить Мише место рядом с собой, отчего Кьеран угрюмо хмурит краснеющее личико, прячась за боком своей матери. Старший мальчик пытается выглянуть за фигуру девушки, чтобы отыскать прячущегося за ней ребёнка и непременно его подразнить. Алина почти роняет поднос из рук, стоит Николаю наклониться в проход и качнуть головой, привставая. Девушка отставляет еду на стол прежде, чем охватывает развёрнутые плечи Ланцова злобным взглядом. Он театрально приподнимает обе руки, признавая неугодное резкое настроение жеста. Его внимание вынуждает Алину встать пред развёрнутым стулом и вдохнуть крепко, словно она ждёт, что Николай изречёт нечто только для неё. Но он уступает, вертя головой. Рука Линнеи разворачивает его к своему подносу, разбивая слова парня на обрывки фраз. Тёплая вода приятно пощипывает припухающие губы, когда Алина поднимает кружку. Её волосы падают на лицо вновь. Она не убирает их после душа, оставляя подсыхать. Победительница слышит, Давид тихо переговаривается с Леной, рассказывая ей о законах, которым следует электричество, пока Люда уступает робким улыбкам, нередко подсматривая за неспешно завтракающей девочкой. Хеймитч вновь напоминает Алине о еде, когда минуты отсчитывают время, в которое она не берётся за ложку. Он откашливается, отставляя в сторону пустую посуду, и стягивает с головы шапку. Предмет оказывается неожиданно неудобен в утреннее время. — Нам следует ждать сегодня очередное задуманное тобой шоу, солнышко? — Нет, — сгребая горсть жирной каши и надеясь найти пару добавленных в неё изюмин, Алина вновь ударяет по дну посуды. Она поджимает губы нестройно, надеясь не выдать растерянность. — Сегодня без представлений.•
Нос девушки не перестаёт подёргиваться от острого перенятого госпиталем запаха. Его прохладный воздух заставляет её тело мёрзнуть, отчего она немедленно натягивает на плечи отданный Женей кардиган. В дистрикте-13 никто не пользуется парфюмами или ароматическими маслами, которые для Алины подготавливают в Капитолии. Но одежда впитывает искусственные ноты плотного приятного запаха, острые тона которого всегда тянутся за Женей в делах столичного города. Как он сохраняется в Тринадцатом? Он успокаивает Алину, пока она сидит на пустой койке в одной из закрытых палат. От яркости окружающих стен в глазах не перестаёт рябеть. Её приглашают не сразу, решая, что визиты Нины и Миши будут более желательны, когда врачи убеждаются в том, что присутствие детей не вызывают вспышки агрессии или угрожающего жизни ужаса. Миша всё ещё сидит на коленях парня, когда Алина приходит к палате. Лежащий в дрожащих руках альбом обещает бесчестно выпасть, стоит девушке накрыть губы ладонью, пока она наблюдает за тем, как свободно Нина порхает вокруг своего заступника, стремясь подать очередную вещь, до которой Мал не способен дотянуться. Приковывающее его к койке требование врачей горько и жестоко, но вспоминая грохот разбивающегося стекла, Алина чувствует себя спокойнее, когда Миша вновь обхватывает шею Мала. Мальчик не перестаёт говорить: стремится рассказать о вредном Кьеране и не перестаёт просить Оретцева занять комнату в жилом отсеке и посетить с ними ужин. Алина спрашивает неизмеримо часто, как скоро это разрешат? Доктора заявляют, что их работа приносит успехи: Мал становится более спокоен и терпелив к их вниманию. Он доверяет им и не испытывает боль ядовитого страха, чаще приходит в себя, избегая свидетельства вложенной в него программы. Девушка видит шаги, которые Оретцеву удаётся совершить. Он не пытается напасть, когда её вновь приводят в палату. Его взгляд переменяется глубоко, становится более осознанным и одновременно затуманенным, словно ему удаётся оставаться в сознании, пока его тело наполняют сильными успокоительными препаратами. Но Алина всё ещё выглядит незнакомой для него. Он не видит девушку, с которой бегает в стенах приюта, и собирает спелые колосья травы на Луговине. Услуга президента Сноу оставляет его с одной памятью о девице, гонящей его прочь на Арене Голодных игр. Волосы низко опускаются на лоб парня, отчего Алина постоянно рвётся протянуть руку, чтобы их убрать. Но её просят не покидать отведённую половину палаты, где ей позволяют сесть напротив Мала. Как долго он сможет терпеть её присутствие? Его голос сипит, делая всякое слово непохожим на звучание, которое помнит Алина. Её щёки стремительно становятся горячи в злости, когда ум рисует пред ней образ чужого человека. Его лицо родно. Но ужас густо подкатывает к горлу с воображением о том, что учёные Капитолия помещают незнакомого парня в оболочку Мала. Алина находит отраду только в том, что пока врачи не решают гарантировать продвижения в состоянии Оретцева. Алина не хочет, чтобы у Плутарха были возможности его использовать, как только мысли и чувства победителя станут более стабильны. — Дети о многих говорят. Я не уверен, что успеваю за всеми именами. — У них много друзей здесь, — Алина посмеивается безрадостно, смотря на свои колени. Это оказывается легче, пока Мал не перестаёт её рассматривать подобно попавшейся в силки буйной зверушке, которую он мог бы легко схватить охотничьей рукой. — Они, кажется, небезразличны не только нам с тобой. Многие готовы позаботиться о них, как и о нас с тобой. — Врачи говорят, что мы в дистрикте-13, — утверждает Мал отстранённо. Он осматривается нередко, постоянно пытается увидеть нечто новое за окном палаты. Парень кажется безразличным к удерживающим его руку ремням койки, отчего сдерживающая мера распускает во рту Алины тошноту. — Нам рассказывали, что его уничтожили. Я не понимаю… Он существует? Алина обещает объяснить ему: описывает то, что случается после того, как она просыпается в госпитале давно утерянного дистрикта. Она просит спрашивать больше — клянётся рассказать всё, о чём Мал попросит. — Я помню Морозова, — голубые глаза Мала выглядят мутными, пока он смотрит на пол невидящим взглядом. Какие пытки делают это с ним? Что лишает ума? Зоя и Линнея почти не говорят о том, с каким смертельным издевательством Капитолий их убивает. — И павлина Ланцова, — Оретцев говорит вновь, влечёт девушку усмехнуться, но голову не поднимает, не выражая замечание тому, сколь неуступчивую забаву его слова поселяют в Алине. — Мы были на Арене. И после я видел Морозова в Капитолии. Сестра Ланцова тоже там. И эта девушка… Зоя. — Они все здесь, — наклоняясь вперёд, девушка объясняет осторожно, выбирает слова, которые не навредят. Но голова Мала дёргается в сторону, словно голос Алины перебивает другой — более громкий и властный. В тени парень выглядит исхудавшим. — Все, кто был с нами на Арене… Давид. Линнея. Зоя. Эта женщина — Багра. Они в безопасности — вместе с нами. — Хеймитч тоже так говорит, — кивок головы предстаёт неровным. Сжимая губы, Алина проглатывает злое молчаливое рыдание. Забота докторов делает Мала более спокойным и сдержанным пред той, кого он видит пред собой. Но она не помогает ему вспомнить, не даёт понять, с кем он говорит. Парень не пытается бросить в неё сшитый собственными руками альбом, но он не вспоминает дни, в которые она показывает ему первые страницы рисунков. Та девочка оказывается ни в чём не схожа на сидящего перед ним монстра. — Меня предупреждали, что ты будешь пытаться делать это, — выговаривает Мал более отстранённо. — Попытаешься убедить, что ты мы находимся на правильной стороне. Я ждал тебя там в Капитолии. Думал, что ты придёшь. Почему ты здесь? — Меня перевезли сюда после того, как я умерла в Играх. Давид помог Плутарху подделать наши смерти. Это всё было не по-настоящему. — Это было по-настоящему для меня, — грубый окрас слов распускает по рукам холод, бегущий от кончиков пальцев. — Ты видишься с ним..? С этим монстром. — Я не виню его, Мал, — цедит Алина, пока признание раздирает ей глотку. — Не больше, чем себя саму. Достаточно детей погибло, потому что Сноу хотел, чтобы мы уничтожали друг друга. Но мы не обязаны служить его кровожадности теперь. Мы заслуживаем жить... — Если бы я мог нажать кнопку и убить всех, кто работает на Капитолий, я бы это сделал, — дёргая закреплённую руку, утверждает Мал. Он перебивает девушку выразительно, обвязывая грудь кнутом испуга. — И он был бы первым. Он такой же переродок Капитолия, как и ты... Вы уничтожаете всё вокруг себя. Эта женщина… Она зовёт себя президентом. Она понимает то, что я чувствую. — Ты говорил с Коин? — приподнимаясь на койке, Алина спрашивает торопливо, почти раскусывая губу, когда её ладони крепко прихватывают металлический край постели. — Она приходила..? Что она тебе рассказала? Сигнал висящего на стене прибора заставляет голову Алины дёрнуться. Она встаёт, когда в палату возвращаются несколько врачей, один из которых предлагает ей выйти в коридор госпиталя. Шаг девушки запинается неуклюже, пока она пытается развернуться, посмотреть назад и постараться расслышать то, что Мал решит сказать. Зачем Коин навещает его? Никто не говорит прежде, чем фигура доктора закрывает сидящего на койке Мала. Он не пытается вырваться к ней, не хватает руки врачей, отчего скоро дверь с непродолжительным писком закрывается перед Алиной, вынуждая отчаянно хлопнуть по ней ладонью. Руки девушки оказываются ледяны, когда она прячет их под грудью, собирая под пальцами хлёсткие тяжёлые удары сердца. Двери закрытого отделения разъезжаются и закрываются вновь, стоит знакомому голосу полковника Батар позвать победительницу из-за спины. Он приходит для того, чтобы провести её на следующее собрание в генеральном штабе дистрикта.
