О мраке и белогрудой птице

pov Алина

      Ногти девушки вырезают кровоточащие дуги на изнанках её холодных ладоней. Разжимая пустую болезненную хватку она выцарапывает линии на материале штанов и ранимой коже бёдер. Она приучает себя не дёргаться — не вздрагивать вновь, пока голоса и похожие друг на друга зовы, привычные лица спрашивают её и обращаются к ней. Алина не всматривается в них, не приникает к парам чужих глаз, страшась, что их внимание рассмотрит в ней свидетельства недоверия и отстранённости от заветных идей правительства. Победительница держит голову прямо, не сосредотачивая взгляд на говорящих лицах. Удаётся ли госпоже-президенту выделить её отрешённость — попытку избежать? Алина рассуждает непроизвольно, Коин недооценивает её: смеет унизить важность и заботу, которую девочка предназначает мальчику, когда-то отыскивающему её в приюте. Президент Сноу разрушает их дом. Победительница вновь зрит проявление власти, ей показывают беспрекословно, кому принадлежит контроль над тем, какие действия и решения избирает управление тринадцатого дистрикта. «Ненавижу», — цедит Алина мысленно, невидящим взглядом смотря пред собой и грубо сжимая губы, чтобы сдержать ведущий скривиться порыв.       Обжигающая горло горечь плотна от того, что ей не удаётся сгладить острую грань своего встревоженного настроения. Хеймитч выделяет его легко, стоит девушке вцепиться в руку ментора, попросить его не покидать собрание генерального штаба. Алина не перестаёт одними губами выводить слова обещания, которое даёт наставнику. Она объяснит ему боязливый вздыбленный нрав чувств, как только в генштабе объявят о завершении совещания. Женя первой демонстративно кивает их решению прежде, чем места за столом занимают военные и следящие за расписанием дня чиновники. После того, как решение об отбытии Александра из дистрикта не удаётся переменить, они становятся осмотрительны и сдержанны в словах, отчего замирающее за спиной Алины молчание оказывается густо и тяжело. Неодобрение звенит в воздухе, напоминая об уроках Жени, велящих следить за своим лицом в капитолийском обществе.       Но сила потрясения красноречиво сочится в каждом жесте, так что господин Крейн часто уделяет взгляд её рукам, накрепко спрятанным под столом. Он становится более небрежен в обращении к людям, которые требуют его присутствия в генштабе, словно положение до сих пор позволяет ему свободно презирать и смотреть свысока на очередное обращение. Алина выше приподнимает голову, признавая обижающую природу их схожести. Господин Крейн отказывается от превосходства Капитолия, чтобы вывезти своих детей в место, где распоряжения власти не укажут забрать их жизнь. Но правительственная мера отказывает ему вновь, показывая, что никакое усилие не заслужит для них справедливость. Алина видит теперь, она просит для Мала освобождение, требуя для победителей единственный оплот безопасности в Тринадцатом. Но девушке отвечают угрозой, молчаливо отравляющей гадкий воздух.       Победительница притаивается и смотрит вкрадчиво, поднимая взгляд от руки Коин, где лицо Толи оказывается заточено в располагающую непроницаемость. Как много он скажет, когда собрание завершится, а госпожа-президент потребует закрытой встречи со своими военными сторонниками? Алина не хочет недооценить доверие, которое Коин выражает одному из своих полковников. Поднимающаяся за рядом сидящих людей тень делает лицо мужчины бледным, заостряет его черты и линии вольной сильной поставы, так что только блеск чёрных собранных волос мерцает в свете приборов и работающих компьютеров. Алина всё ещё ощущает ледяную жгучесть, заставляющую её попятиться в закрытом отделении госпиталя.

ранее — в госпитале

      Алина не перестаёт надеяться услышать голос Мала позади себя, когда тревожно перебирает ногами по ступеням площадки. Полковник Батар останавливается впереди, сохраняя отведённую солдатам собранность, но обеспокоенность её состоянием не скрывает, убирая из-за спины руку, чтобы поддержать оступающуюся девушку. Мужчина рассуждает, что ей становится плохо, когда Алина не откликается на собственное имя, не реагирует на то, что полковник подзывает её к себе, продолжая прижимать к себе небольшое собрание рисунков. Ноги немеют неподвижно в неизречённом знании, что названный правой рукой президента человек не мог не быть уведомлён о планах Коин посетить Мала в госпитале. Ничто не обязывает её предупреждать девушку-гражданку о своих планах. Но намерение предстаёт Алине злым. С какой целью женщина посещает одного из спасённых заключённых Капитолием триумфаторов? Что она внушает ему, располагая к себе? Победительница помнит успокаивающую долю понимания и заботливо подобранных слов — Коин встречает её с ними впервые. Она находит те же для Мала, убеждая его в спасательной миссии дистрикта-13. Но он не является тем, кто грезит о революционных настроениях. Когда-то они разделяют одну мечту о спокойной жизни за границами подчинённого волей Капитолия дистрикта. Боль разрушает её, заставляя кровоточить. Ненависть распускается, расползаясь по внутренностям нарывающими язвами. — Ваш друг что-то предпринял? — сдержанно спрашивает Толя, разрешая своему взгляду взметнуться за фигуру девушки, замолкающей перед окном чужой палаты. Её щёки становятся горячи в загнанном чувстве. Полковнику Батар поручают проводить Алину, забывая указать, что защита не является частью этих обязательств. — Предпринял совсем не он.       Злоба горяча в словах, с чем полковник Батар задерживается перед победительницей. Отблеск обеспокоенности меркнет в золотистых дугах глаз, а черту лица занимает строгое выверенное самообладание. Толя возлагает руку на нагрудные ремни короткого солдатского жилета. Алине кажется, она слышит, как мужчина выдыхает, вслед оборачиваясь, чтобы справиться о закрытии дверей отделения. — Было бы намного легче, будь я уполномочен уведомлять Вас обо всех наших действиях. Вы заслуживаете этого, — спокойно изрекается Толя. Его речь становится плавнее, теряя бесчувственное приказное звучание, присущее всем служащим солдатам. — Тогда я мог бы предотвратить многие недопонимания. — Так я поняла намерение вашей главнокомандующей неправильно, полковник? — не решая прибегать к обращениям, Алина оглядывается встревоженно, опасаясь, что покидающие закрытые палаты доктора решат о необходимости вмешательства.       Она слышит изредка, как генералы обращаются к госпоже-президенту, распоряжающейся положением армии и вооружения. Сдерживая огрызающийся тон, девушка не называет имена и не прибегает к обвинениям, не определяя, как полковник Батар решит распорядиться её словами и как преподнесёт их Коин. — Я не стал бы осуждать твоё стремление допускать сомнение в наших действиях, — Толя наклоняет голову вперёд почти уважительно. Сдержанное откровение речи предстаёт жестоким, безвыходным. Оно оказывается непредсказуемее злости. — Ты пытаешься защитить себя и своих близких, я не стал бы лишать тебя этого. Ты напугана. Никакому солдату не чужд страх. Но каждый из них любит притворяться, что наш долг делает их неуязвимыми. — Должно быть, — встряхивая головой и опираясь о подступающие к спине металлические перила, Алина стремится угадать — утвердить, что она верно рассматривает чужие идеи, стремящиеся отнять единственного родного ей человека. — Каждое командование имеет свои способы того, как мы могли бы направлять эти чувства теперь, когда каждый день жизни в Панеме порождает ужас. — Это неподходящее место для того, чтобы говорить об этом, — зубы Алины болезненно скрежещут, стоит ей распахнуть глаза. Ресницы вспархивают несколько раз, когда Толя оставляет ступени, предлагая ей пройти вперёд. — Лучше нам покинуть госпиталь прежде, чем врачи попросят освободить его, чтобы не создавать беспокойство. Мы поговорим прежде, чем пребудем к собранию, к которому я доставлю Вас.       Замечание Толи становится твёрже за тем, как он отмечает то, что Алина не направляется к двойным дверям отсека. Он не произносит предупреждение вновь и не разрешает узнать, жалеет ли о тоне, который выбирает. Его обзывают угрозой. Но истина полковника чиста. Он проявляет к победительнице снисходительность, но не ставит её выше определённых ему обязанностей.

•

— Я не доверяю вам, — отрешённо изрекается Алина, вжимаясь лопатками в вибрирующую стену кабины, движущейся в одном из туннелей тринадцатого дистрикта.       Полковник Батар проводит её мимо лестничных коридоров, направляя к ближайшему лифту и вводя на панели управления маршрут, неподходящий прямому спуску к занятой генеральным штабом части дистрикта. Кабину стремительно переполняет духота. Алина прижимается спиной к одной из её дальних углов, выбирая наиболее удалённое от мужчины место. Мигающий свет, повторяя удары маятника, подсвечивает блестящий оливковый тон его кожи, когда Алина отворачивается, постукивая по металлическому полу мыском ботинка. Её пальцы не перестают трепать расстегнувшуюся змейку куртки, нередко позвякивая в шуме несмешно двигающегося механизма, перемещающегося по горизонтальной дуге. За открытыми стёклами тянутся подземные коридоры и транспортные шахты дистрикта, где вновь вспыхивают огни сигнальных фонарей. — Напрасно, — утверждает Толя по-солдатски скупо.       Скрытая за его наблюдением усмешка впервые выдаёт незнакомую дерзость, делающую мужчину схожим на свою сестру-близнеца. Он ждёт, что интерес Алины к его обращению окажется более великодушен, а до сих пор доброе признание расположит её менее упрямо, но девушка не поднимает головы, не ожидая, что полковник Батар прибегнет к первому преступлению воспитываемого в дистрикте-13 патриотизма — отступлению. — И даже если бы доверяли, знали бы, что наш госпиталь не был подходящим местом для разговора. Алина, я вижу, Вы в ужасе, — воздух прытко ускользает с губ, когда победительница задерживает дыхание. Она насупливается, привередничает, раз вертя головой и ведя с собой немой монолог, решая, что её уступку намереваются купить словами о понимании. Сироты слышат их часто, редко учась протягивать руки своим поручителям. — Вы не привыкли к жизни здесь, и я никогда не желал бы Вам привыкнуть. Вы находитесь в обстоятельствах, которые никогда не должны были стать вашей ответственностью. И Вы подчиняетесь политике — науке, которая легко жертвует теми, кого делает своими единицами. И мне жаль, что Вам приходится доверять мне. — Я не доверяю Вам! — срывает голос Алина, взмахивая руками, но Толя не допускает шаг, встаёт ближе, оставаясь смирно стоять в другой стороне кабины.       Подходит ли одна диковатая истеричная упрямая девица его идеалам об этой революции? Ему предназначается разочароваться, как бы сильно он ни рассчитывал заполучить подчинение голоса, говорящего с восстающей волей народа. — Я никогда не обещала Вам это доверие! Вы ничем не заслуживаете его и продолжаете разрушать. — Вы не доверяете тому, кого видите за мной, — линии чёрных бровей ярки, когда мужчина неожиданно манерно вздымает их. Движение его плеч уловить не удаётся, их приподнимают с присущим жесту естественным превосходством. Единственной обескураживающей фразой полковник Батар вступает под оголённое подчинение своему президенту. — Это не одно и то же, что не доверять мне. Но я не смотрю за Вас, — указывает мужчина, не пытаясь перекричать движение лифта, опускающегося на уровень и вновь начинающего движение вдоль горизонта. — Я вижу перед собой ребёнка, обязанного исполнять долг, который не должен был быть на Вас возложен, — признание грозит отразиться на лице девушки недовольным оскалом. Панем не обращается к ребёнку, когда доверяет Алине свои голоса. Она плотно смыкает губы, не находят в полковнике командующую волю. Миг рисует отражение маленькой девочки, стоящей перед рукой военной силы. — Поверьте, я осуждаю эту несправедливость намного сильнее, чем должно позволять мне положение. Вы нуждаетесь в защите и гарантиях, которые никто Вам не пообещает. Это не идеалы госпожи Коин. Это мои идеалы. Я знаю, чем Вы напуганы. Поверьте, я одобряю это не меньше вашего, солдат. Я прослежу за вашим другом, — немедленно клянётся Толя, не позволяя спросить о личном несогласии с действиями Коин. — И пока я пообещаю, Вы можете быть уверены, его не привлекут к идеям господина Хевенсби. — Почему Вы так в этом уверены, полковник Батар? — язык оказывается неповоротлив, когда Алина заставляет себя говорить. Она шевелит плечами неопределённо, стараясь выпрямиться, встать гордо. — Потому что Вас достаточно, — мягкий строй слов обращается к девушке. Они не колеблются, не обещают переменить настроение, становятся давно сшитыми убеждениями. — Этот процесс необратим. Вероятно, после нашей миссии в дистрикте-2 не останется того, что даже Вы могли бы для нас сделать. Панем сам завершит наше движение. Я не позволю сделать ещё одного мальчика частью жертв, когда мы не нуждаемся в подобной фигуре. — Почему? — не уступает Алина, отравляя сдержанное внимание полковника чертой удивления. Он не ожидает это вредное неуступчивое пренебрежение обещанием, которому не удаётся примирить горячность выводов. — Он никто для вас. Солдаты… Дети… Люди умирают каждый день ради нашей свободы. — Потому что Вы не заслуживаете этого, — говорит Толя, разбивая жестокость молчания. — Жернова переворота всегда будут стремиться перемолоть вас. Мой долг — не допустить это во благо великой цели. — Боюсь, мне никогда не приходилось так сильно гнаться за одной собственной жизнью. Я лишь хочу защитить тех, кто мне дорог. — Тогда хорошо, что защитой Вас и близкого Вам гражданского населения в этом дистрикте распоряжаюсь я, — рассудительно заявляет полковник. Шагая вдоль стены лифта, Алина непродолжительно покачивает головой. — Иногда преподносить ваши действия мисс Коин может быть нелегко, вы никогда не упрощаете мне задачу. Боюсь, у нас нет времени, которое можно было бы потратить на попытки поверить мне. Вы не обязаны. Но знайте, что Вы не одна.       Алине никогда не приходится разделять ответственность с другими. До сих пор никто не предлагает поддержать укрывающую её плечи тяжесть. Толя не требует это доверие, но он изрекается неуклонно, говоря о том, каким целям принадлежит его патриотичность.

во время собрания

в генеральном штабе

      Как бы сильно ни было недоверие и неопределённость в действиях, которые Коин намеревается предпринять, Алина не смеет отступить от правительственного могущества и величины ресурсов, предлагаемых дистриктом-13 для восстания всего народа Панема. Победительница даст дистриктам вдохновение и надежду, но равную Капитолию силу им предлагает возглавляемое президентом Коин военного собрание. Алина не лишит граждан единственного источника, способного поддержать и укрепить их выступление пред тиранией президента Сноу. Но однажды девушка расскажет народу дистриктов, что госпожа-президент не предложит им совершенство свободы, а истина Коин неравноценна и предательски лжива пред теми, кому она обещает мир во всём свободном Панеме. Алину не наделяют опытом судить о недостаточности и закономерности пороков власти. Она никогда не станет достаточно справедлива, чтобы восполнить нужды и несчастья каждого избирающего её человека. Иногда она предстаёт прекрасной только в располагающих неисполненных обещаниях, отнимающих привлечённый голос. — Понимаете, мисс Старков, — говорит госпожа-президент с последним личным разговором, — у нас не принято карать слабых. Но ваши друзья продолжают доказывать, что они такими не являются. Они не нуждаются в нашей помощи. Скоро нам придётся искать поддержки в существовании с ними.       Как и президенту Сноу, Коин тоже доводится обнаружить, что заполучить на своей стороне девочку-сироту гораздо легче, нежели выдрессировать. Однако госпожа-президент быстрее других определяет и рассуждает твёрдо, что Алина не действует сама по себе, а поэтому каждый близкий ей человек представляет опасность. Каждый из них становится частью угрозы, выдвигаемой Коин после того, как нить понимания и преданности между ними разрывается. Подвергнуть радикальному распоряжению Александра оказывается легче всего, но за величиной отведённых ему задач, Алина упускает то, как легко для Коин оказывается заговорить с Малом, использовать то, что президент Сноу заставляет парня пережить. — Позвольте сказать, — за столом слышатся обрывки фраз, исходящих из-под дипломатичного тона Плутарха. Давно подкатывая рукава бесформенной рубашки к локтям, он выставляет вперёд руки, ведя диалог, нить которого не оказывается для Алины разборчива. — Вы обычно только и делаете, что говорите, — непоколебимо напоминает госпожа-президент. — Любая революция — очень хрупкая штука. Ей нужны питание, поддержка, тепло, воздух… Молодую революцию задушить очень просто. — Не сложнее, чем заговорить ей зубы, — изрекается Коин, вызывая поддерживающие настроения в голосах своих советников и редких роняемых чиновниками словах о согласии с высказанным.       Алина желает уйти — позволить себе дерзость покинуть собрание о делах революции досрочно, если для неё до сих пор не находится конкретное поручение или ожидаемое с очередным часом извещение. Девушка слышит, как Николай позади несдержанно топчется на месте, проводя часы в молчаливой скуке. Их голоса незначительны в обсуждениях военных дел, они не пытаются их выразить, когда Алина обещает госпоже-президенту примирение с судьбами победителей в случае очередного беспорядка. До сих пор военное собрание не указывает на обеспокоенность их молчанием. Работать с ним гораздо проще, нежели с волей упрямых жадных до выживания первенцев. Их положение впервые обеспечивает гнетущее удобство управления, отчего кажется, одна только мисс Кардью обеспокоенное вздыхает, нередко поглядывая на единственную пару победителей в сопровождении старшего ментора. «Тебя никто не отпускал, солдат», — суровый приказной тон наставляет Алину, напоминая о продиктованном для неё заключении. Она слышит его в одно из последних собраний, когда решает покинуть генеральный штаб, потирая виски с пульсирующей в затылке болью.       Тело Алины не успевает осаждать разгорячённость, которую привносит военная подготовка. Её увеличивают с выставлением плана об их отправлении во Второй к середине зимы, где в то время силы дистриктов должны будут подойти к главной капитолийской базе военного состава и вооружения. Опасность действий у первой линии сражения требует совершенство подготавливаемой в солдатах формы. Девушка слышит однажды неожиданно робкое, неуверенное выражение Линнеи, твердящее о том, что Зоя хотела бы быть готова к поставленной задаче вместе с остальными победителями и нечастной солнечной мученицей, кем Назяленская не перестаёт звать Алину. — Ланцов и Морозов отправятся с Вами. В дистрикте-2 нас встретят полковник Батар и командир Опьер, — обращаясь к стороне Алины, Толя объявляет последние выставленные инструкции. Девушка приказывает себе немо не отворачивать от полковника головы, не давать Коин подозрение о том, как её шаг разливает яд по незаживающим ранам избранной ей революционерки. — Там также располагается один из наших генералов. Вы встретитесь с ними прежде, чем вам объяснят задачи, ждущие нас во Втором. Они могут перемениться с течением этих месяцев, мы не станем утверждать, в каком положении окажемся ко второй половине зимы. — И вам известно что-то о миссии Морозова? — неприлично громко откашливаясь и демонстративно топчась за спиной Алины, Хеймитч пренебрегает значимостью разговора.       Он не заботится об этике и не оказывается сдержан общественными привычками, присущими Жене. Победительница зрит, господин Хевенсби не оказывается раздражён неприличными встревающими рвениями ментора. Хеймитч не ограничивает себя необходимостью располагать к себе членов правительства или производить положительные, высоко оцененные впечатления. Но обсуждая нечто с членами управления, госпожа-президент не уделяет заинтересованность вопросу одного из своих граждан, не слышит за важностью ведущихся переговоров. Солдаты обращаются к своему командованию, но никто не вызывается ответить, отчего бегущий по полу сквозняк холодом скользит по ногам Алины, принуждая вздрогнуть. Она способна обменять многие вещи на роскошь связи, пока люди вокруг ждут возвращения юноши. — Думаю, — неспешный изящный жест удерживает руку господина Крейна, когда мужчина снимает очки, чтобы отложить их в сторону и не обременить себя необходимостью смотреть на первых членов и представителей власти. — Мы не должны упоминать, что один из дорогих некоторым членам этого собрания граждан сейчас находится далеко за пределами дистрикта-13, где мы не можем знать ничего о его благополучии. Боюсь, вы не уведомили нас о том, к кому мы могли бы обращаться за подобной информацией. — Нам известно, что наши планолёты успешно высадили членов миссии на территории седьмого дистрикта, — Алина вытягивается у спинки стула, моргая часто, чтобы вновь взглянуть на Толю, отворачивающегося от одного из своих военных поручителей.       Пара мужчин проходит за его спиной. Официальные предупреждения об уходе не звучат. До сих пор победительница не считает полковника Батар тем, кто обяжет себя отвечать высказанным представителями Капитолия претензиям. Но принципы призывают его защищать тех, кто несёт возложенную на Александра службу. — Господин Морозов получает полную поддержку командования. Кроме того, мы постоянно извещены о его статусе, удача чего не уделяется другим служащим лицам. — Это исключение не пришлось бы делать, — замечает Женя, не являя излишнюю учтивость, — если бы господину Морозову не пришлось становиться частью подобной удалённой миссии, где он лишён возможности связаться со своими друзьями и семьёй. — Вы могли бы уведомлять меня о течении нашей мисси в дистрикте-7? — складывая руки перед собой, Алина наклоняется вперёд, возводя голову к месту за столом, где строго посаженная форма и яркие нити нашивок отмечают военные звания на стоящем ряде мужчин и женщин, распоряжающихся силой вооружения. Она решает спрашивать о разрешении и не уточняет имена. — Я могла бы снять обращение для жителей Панема о наших продвижениях в последних дистриктах, где Капитолий теряет власть.       Голова Алины дёргается неуверенно, стоит ей заметить, как Плутарх одобрительно кивает сделанному победительницей предложению. После бомбёжки он не впервые подчёркивает участливость первого лица революции. Работать с ним над составлением сценариев для роликов и заявлений становится проще. Алине не приходится заставлять себя верить роли капитолийца в революционном движении, и ему никогда не удаётся скрыть вред совершаемых для освобождения Панема действий. Признавать его оказывается легче, чем доверять доброте обещаний. — Мы не можем делиться с гражданскими лицами подобной информацией, — солдатское решение оказывается сухо, когда Толя протягивает госпоже-президенту планшет, изображающий незнакомую светящуюся схему одного из секторов дистрикта. Он не поднимает головы, всё ещё слушая доклад одного из чиновников. — Я лично не отвечаю за неё. Меня не предупреждают о деталях проходящей операции. Но я сужу, что не ошибаюсь, думая, что ваше обращение будет зависеть от наших продвижений в Седьмом. — Но кто-то же говорит с ними, — сдавленно изрекается Алина, смотря пред собой.       Хеймитч усмехается позади, а Женя тянет незнакомый пренебрежительный звук, выражающий обнажённое недовольство. Привилегированная стать Сафины и немолодая нетрезвая участь Хеймитча неблизки военному строю. Но война суровее любой угрозы распоряжается о потерях. Она не решает, кто больше других заслуживает нести её горе и страдания. Но Алина доверяет невысказанному, лишённому патриотичности знанию. Задачей Жени является забота о своих победителях, как бы эгоистично ни было её безразличие к судьбе общей цели. — Мы говорим, — подтверждает Коин. Ничто в ней не колеблется, когда женщина обращается к своему голосу. Лишённые цвета волосы послушно покоятся, и впечатление неестественно, госпожа-президент не моргает, уделяя минуту своего внимания Алине. Но даже Коин не может позволить себе неуважение. Оно легко истребит доверие её к союзников к той, кого они выбирают предводительницей многолетнего дела. — Ваша группа, разумеется, будет первой уведомлена о результатах в седьмом дистрикте. Мы понимаем беспокойство.

•

      Ладонь Жени мягко лежит на лопатках Алины, пока сопровождающая ведёт победительницу по скрежещущим металлическим ступеням лестницы. На нижних уровнях дистрикта окружённые каменными стенами коридоры всегда пустуют, потому что рабочие и сотрудники закрытых центров поднимаются в жилой отсек только для сна. Шумно пыхтя и выдыхая, Хеймитч плетётся позади, отчего Алина не замечает, как за их непродолжительным строем тянется лёгкий выделенный стуком трости звук шагов, спешащих вслед за ними. Палка в руках господина Крейна непрерывно бьётся о ряд перил, предмет остаётся зажат у его бока, когда Хеймитч прихлопывает в ладони, обнаруживая забавную угаданную правду того, как легко мужчине удаётся изображать собственную немощность, чтобы удержать в руках единственное значительное преимущество. Губы капитолийца неприметно морщатся, свидетельствуя дискомфорту, которым до сих пор мучит старая рана. Лёгкая манера лежит в его руке, поправляющей смявшийся край куртки. — Ты частишь с подобными встречами, Крейн, — тяжелый, прибивающий тело звук свидетельствует тому, как рука Хеймитча занимает плечо капитолийца, удерживая его парой ступеней ниже.       Голос ментора наигранно добродушен, отчего Алина нескромно усмехается, забавляясь тем, как Сенека Крейн оказывается безразличен к закономерному жесту недоверия. Женя жалует их редко, но замечание не делает, не тая интерес для того, что приносит следующая за ними, чуждая спешка. — Мне нужен не ты, а твоя мисс победительница, Абернати. — Видишь ли, — цыкает Хеймитч, не стараясь убрать застилающие его взгляд, топорщащиеся волосы. — Не вижу в своём солнце рвения говорить с тобой. Она даже на меня сейчас ворчать начнёт, едва вернётся в жилой сектор. — Я собиралась, — Алина соглашается нескромно. Лицо Жени приметно розовеет, её гордое выражение укачивает сердце девушки-победительницы уверенностью, укрывая спокойным чувством. — Я помогу Вам, — утверждает Крейн. Он не кричит, не повышает голос, но его слова рождают эхо, ударяющееся о стены шахты и вынуждающее открыть рот в неприличной черте. Алина поджимает губы, рассчитывая не выглядеть растерянной. — Не припомню, чтобы я принимала предложения помощи. — Вы не принимали, — мужчина кивает рассудительно. Он выставляет трость на одну из ступеней, чтобы опереться. Его осанка остаётся прямой и гордой, а ровная линия плеч не угрожает упасть. — Но Вы не вызываете доверие. Даже не разговаривая с Вами, за тем столом я мог бы сказать, что Вы напугана, нечто скрываете и не имеете никакого желания присутствовать за делами управления. Другие тоже видят это. Но Вы стремитесь произвести иное впечатление. — Мисс Сафин уже работает со мной над этим, — вежливо извещает Алина, вставая пред своей сопровождающей. Женя не пытается её перебить или защитить свою работу, она настораживается, словно находит несовершенство в том, что пытается создать. Оно делает женщину настороженной. Но в чуждом признании она доверяет суждению капитолийца. — Мисс Сафин, я доверяю вашему профессиональному суждению, — неожиданно жеманно изрекается Крейн. Его голова норовит качнуться набок, но остаётся пряма, пока капитолиец обращается к женщине. — Но уверен, и Вы доверяете тому, что я вижу в том зале. Это не черта вашего ментора, мисс Старков, — губы мужчины приподнимаются в улыбке, когда он слегка превозносит голову, следя за тем, как рука Хеймитча отпускает его плечо. Сенека Крейн не боится взглянуть на него, являя один возраст суждения. — Не уметь скрывать ничего за своим лицом. Он превосходный игрок, я помню. — Послушай, друг. Я пробовал её учить. Поверь мне, я не стану сажать эту девочку в клетку. Она передавит горло об её прутья. — Возможно, ты просто не умеешь учить. Быть хорошим наставником не одно и то же, что уметь преподавать. — Не думаю, что я смогу вернуть доверие чиновников в этом дистрикте, — выглядывая за спину господина Крейна, Алина не замечает, как Хеймитч вскидывает голову, подлинно любопытствуя над тем, что она решит сказать. — Если научусь чему-то у представителя Капитолия. Боюсь, ваше общество в глазах граждан этого дистрикта для меня так же небезопасно, как и чувства, которые я испытываю к тем, кого вижу за столом генштаба. — Но вы должны понимать дипломатию, — не упуская секунду молчания, утверждает Сенека. — Иначе авторитет задавит вашу волю. И не сочтите за грубость, но ментор не расскажет Вам об этой науке. — Ты могла бы прислушаться, — подсказывает Женя, не решая возражать задуманному. Хеймитч, слышится, громко вздыхает, растирая лицо ладонью. — Но не обязана.

•

      Алина придерживает руку у груди, кладя её под сердце, когда следующий его удар обжигает её изнутри. Она смотрит в лицо господина Крейна, когда думает над решением, не переставая постукивать по металлической ступеньке мыском ботинка. И в том рассматривают угрозу несовершенства. Отчего же невидимые шрамы на теле не перестают нарывать, когда Алина силится дать ответ? Глаза мужчины предлагают ей недоступную роскошь поддержки — они оказываются болезненно схожи на те, которые девушка желает пред собой видеть. Сенека Крейн мечтает о безопасности для своих детей, и для его стремления не находится лучшая союзница, нежели есть Алина. Но протянуть руку распорядителю Голодных игр оказывается непросто, стоит Арене оставить их на одной движимой борьбой стороне. Победительнице не приходится думать о дипломатии, отчего во всём стремление укрепить её положение выглядит глупым. Она мечтает о безопасности и лечении для Мала и не перестаёт шептать никем неслышимые просьбы о удачном возвращении Александра. Как много от этих мечт способна дать ей дипломатия? Заинтересованность, которую Коин находит в Мале, можно только убить. В этом подходе не находится щепетильность.       Алина не даёт ответ, не переставая потирать взмокшие в холодном переживании ладони, когда останавливается в коридоре жилого сектора. Она ждёт, решает, что расскажет Хеймитчу о случающемся в госпитале там, где никто не сможет их подслушать. Но девушка не перестаёт бормотать, отделяя нити рассказа, как только господина Крейна просят оставить их, чтобы вернуться к порученному ему труду. Возможно, вина принадлежит её промедлению. Но для решения не находится время. — Я не знаю, о чём они говорили, — негромко сипит Алина из-под сжатых зубов, не переставая нервно оборачиваться. — Коин… Она говорила с Малом. Я не знаю, что она сказала ему. Мне не позволили находиться там дольше. Думаю, — лихорадочный жар покатывается по щекам, стоит губам обрамить подозрение, — меня вывели, как только он сказал что-то про неё. Мал сказал, что она понимает его? Когда он успел с ней поговорить? Люда почти целый день находится в отделении госпиталя, и она ничего не знала о визите госпожи-президента. А если она что-то сделает Малу? — Так, тихо, — Хеймитч охватывает плечи Алины, нестройно удерживая её перед собой, пока Женя гладит её спину, помогая успокоиться. Накрывая губы ладонью, победительница хватает большие глотки воздуха. Её горло не перестаёт вздрагивать, склоняя к беззвучному всхлипу. — Не торопи обвинения. — Защищай его, — просит девушка сумбурно, прихватывая ментора за предплечья. Ткань куртки звучно шуршит в её руках. Глубокие морщины на лице Хеймитча заостряются, ярко выделяя ругающий тон его обеспокоенности. — Будь постоянно с ним рядом. — Ну тише, подожди, — придерживающая плечи Алины хватка всё ещё крепка, когда Хеймитч задерживает девушку к своей груди. Руки ментора не оказываются тяжелы в объятии. Победительница выдыхает рьяно, перебивая приглушённую речь. — Разбежалась со словами в проходном месте. Я присмотрю за парнем. — Мы разгадаем, чему пытаемся противостоять, птичка, — обещает Женя, кружа в очередном шаге. Алина единственной заступнической преданности верит.

•

      Смоченное в воде, холодное полотенце щиплет углы глаз, пока Женя прикладывает его ткань к лицу победительницы. Ей почти не удаётся устоять, пока злая влага приятно жжёт её кожу отвлекая прежде, чем им разрешаю пройти в двери госпиталя. От волнения они предстают Алине тяжёлыми, отчего створу не удаётся толкнуть прежде, чем Женя надавливает на поручень. Женщина неминуемо выделяет незначительную слабость, решая, что её могло бы быть достаточно для того, чтобы рацион победительницы соответствующе увеличили. Женя провожает её для встречи с Людой и Линнеей — они обещают помочь впервые проводить Зою в столовые, чтобы девушке не пришлось идти одной. — Думаю, — убирая волосы со лба Алины, Сафина всё ещё придерживает её лицо одной ладонью, ища то, что могла бы исправить или улучшить. Край удерживаемого ей полотенца с прохладой опускается на лоб, но долго Женя его не удерживает, чтобы не позволить девушке простудиться. — Сейчас мне очень хочется поговорить с тобой, как с девочкой, а не как с подчинённой. Ты сияла с утра. — Неправда, — обессиленно признаётся Алина. Время склоняется к середине дня, с чем чувства укрываются под её кожей, выгоняя наружу сомнение. Женя встряхивает головой слегка, с чем свет ламп выделяет алые переливы в волосах сопровождающей. — Я плохо сплю и явно не доедаю. Я примирилась с тем, что вижу в зеркале. Ещё половину часа назад я обещала испортить одежду Хеймитча своими слезами. — Не думаю, что слезами можно испортить вещь, они способны ранить только то, что внутри, — не упуская твёрдость разделённого убеждения, женщина смахивает падающую на щёку победительницы ресницу. Её пальцы оказываются нежны, но взгляд обещает объять прыткое пламя хитрости. — Тогда буду профессионально откровенна. Я рада, что ты получаешь то человеческое внимание, которого заслуживаешь... И ты заслуживаешь каждую это юную радость, — отступая на шаг, Женя проверяет сжатые ладони победительницы, но вскоре отводит голову, чтобы сложить полотенце в стороне. — Я вижу, как один мальчик на тебя смотрит. Я знаю его достаточно давно, чтобы видеть. — Мне нравится, как он на меня смотрит, — неожиданно громко признаётся Алина, отпуская с губ фыркающий звук, отчего руки сопровождающей замирают в воздухе.       Она смеётся раскатисто и оборачивается лишь раз, чтобы удостовериться, что покидающая палату двойка врачей не делает замечание шуму. Смыкая губы и спешно оправляя одежду, победительница не понимает тотчас, что Женя не пытается её уязвить. — Он умеет произвести хорошее впечатление, — соглашается капитолийка. — Не позволяй людям омрачить его. Каждому полагается толика радости, страсть необходима даже в работе, никто не имеет права её отнимать.

•

      За пронизанными проводами массивными дугами потолка гудение приборов не пытается Алину задушить, но у редких закрытых окон помещений она продолжает слышать повторяющийся писк, отмечающий продолжающуюся жизнь человека. Работа врачей спасает жизни, но победительница не привыкает к существованию в госпитале, а его запах по-прежнему стойко вгоняет девушку в чувство дурноты. Затягивающиеся раны всё ещё свежи, а попадающая под ладонь стеклянная панель вынуждает Алину отдёрнуть руку в незнакомом отчуждённом представлении того, что оно может разбиться и поранить её. В голосе Линнеи не удаётся отделить грубость от обеспокоенного заботливого тона, ведущего Алину к открытым дверям одной из палат. Свет от неё тянется к противоположной стороне туннеля, на стене которого качаются прыткие тени. Они перекрывают друг друга и сталкиваются. Их дрожь оголяет неуступчивую игру преобладающего света. — Прошу тебя, оденься, Зоя! — коридор госпиталя вздрагивает со звонким приказным возгласом.       Звонкий стук металла вынуждает Алину замереть, а после отпрыгнуть в сторону от порога пустующей больничной комнаты. Девушка проносится через него стремительно, почти отталкивая победительницу в сторону. Её частое загнанное дыхание вынуждает оглянуться и скорее всмотреться вовнутрь палаты. Алина остерегается, убеждая себя, что опасность и тревога заставляют Зою вскочить и прибиться к стене коридора, где она щедро бьёт ногой закреплённую у пола трубу. Её лицо обещает вспыхнуть в гневных яростных грозовых чувствах, но кожа Назяленской остаётся тягостно серой, проваливающейся в своём цвете и выжженных на теле молниях. Девушка оказывается по пояс нагой, только штанины её гражданских брюк подтягивают к коленям, отчего Алина сперва накрывает лицо обеими ладонями, проворно отворачиваясь. Она перестаёт жмуриться не сразу, выше задирая голову, чтобы рассмотреть то, что волосы на голове Зои становятся плотнее, пусть и до сих пор торчат в разные стороны, словно пока победительнице не удаётся избавиться от злой привычной нужды их оттягивать. — Я не буду носить эту мышиную форму! — заявляет Зоя, изжигая молниями взгляда лежащую на руках Линнеи стопку одежды.       Движение того, как Люда беззвучно обходит её, не замечают, позволяя девушке пройти в коридор. Её руки отпускают складку на юбке, чтобы она могла взять предплечье неспокойной подруги. Алина опасливо делает шаг вперёд ожидая, что Зоя оттолкнёт девушку или ударит, но она не замечает заботливое внимание Люды, не вредит ему, когда с резким порывистым движением разворачивается к месту, где Линнея не успевает отойти от изголовья чужой койки. — Половая тряпка будет достойнее и красивее, чем этот противный цвет, — шаг Назяленской косится, когда тень фигуры ложится девушке под ноги, стоит Урсуле отойти от внешней стены палаты и встать у прохода, разменивая обременённость доносящимся из неё грубым тоном. Она не заставляет себя привыкнуть к тому, как бросок рисунок её кожи для тех, кто избегает жгучую яркость красок. — Понравилось, на что смотришь? Почему ты похожа на рыбу? — Ни одной проблемы, которую ножницы или пара стежков не могли бы исправить, — оборачиваясь на удерживаемую Ланцовой одежду, рассуждает Урсула.       Волосы рассыпаются от её плеча, стоит девушке положить голову набок. Алина не видит её лица, но определяет увлечённо, капитолийка ждёт, что Линнея поддержит её. Но победительница выглядит неуступчивой. Её волосы оказываются неказисто растрёпаны, а воротник формы оттянут, словно кто-то добротно встряхивает девушку за грудки одежды. Она не выглядит потерянной и стоит твёрдо, но нечто в милом лице Линнеи ломается непоправимо, ускользает, склоняя её к опечаленному выражению. — Исключая то, что грубость не в моём вкусе, — шаг Урсулы остаётся изящен. Она складывает руки на груди, являя скучающее выражение. Но её губы кривятся раздражённо. Чему удаётся заполучить высокомерные ноты её злости?       Алина встряхивает руками, проходя внутрь палаты, чтобы перенять из холодных ладоней верхний комплект одежды. Тонкие пальцы Линнеи подрагивают в прикосновении, но она не отступает, сперва не внимая тому, почему младшая девушка забирает у неё вещи. Алина предлагает помощь, ожидая, что Люде удастся вновь завести Зою в палату. «Мы справимся», — шепча обещает Старкова, когда бегло наклоняется к плечу провожаемой Линнеи.

•

      Алина отсчитывает наступление второго дня, требующего отбытия Александра. Победители не примиряются с ним, молчат особенно часто, загнанно и тихо пережёвывая еду со своих подносов, когда расписание отмечает время посещения столовой. Они опасаются, прячут предостерегающие ожидания и хрупкие расчёты на то, что военное распоряжение не допустит трагедию. К вечеру проходящего дня Багра вовсе не приходит в столовую, не покидая выделенную им с дочерью жилую комнату. Они боятся, не поднимая головы к возведённым над головой оберегающим куполам. Никто не считает услуги или выплаченные ожидания, когда дистрикт-13 укрывает молчание ночи. Дети спрашивают со своих кроватей, звеня голосами бурно о возвращении единственного юноши. Он перестаёт быть для них чужим. «Три дня», — неравнодушно обещает Алина, обсуждая в монологе действия, которые предпримет, если солнце взойдёт вновь, оставив данное ночи обещание вернуть ко дворцу чудесного принца.       Голоса солдат и связующих специалистов крепко свиваются в единый переплетённый гомон, в котором Алине не удаётся отделять слова. Она ждёт, что узнает в их лицах Давида, но мужчина не спускается к назначенным переговорам, отчего девушка хмурит брови, рассуждая о срочности дел. Она кладёт голову на сложенные пред собой руки, не слушая диктуемую Плутархом речь. Стоя за рядом стульев и выступая из-за спины господина Крейна, он наклоняется над столом, показывая нечто на бумаге. Мистер Хевенсби неуклонно напоминает о том, что присутствие в переговорах непременно будет полезно девушке, представляющей дело революции. Понимание связей докажет свою полезность, когда они прибудут в дистрикт-2. Алина не спрашивает о нем, пока жмурит глаза в боли, стоит исходящему от стола свету обжечь её взор. — Я был более высоко оценён в десятилетие нашей учёбы в университете, — напоминание выбивается в коме звучащих фраз.       Алина спрашивает не впервые, желая свидетельствовать знанию того, как Плутарху удаётся заключить с Хеймитчем союз. Он не подходит ни одному качеству человека, которому их с Малом ментор мог бы доверять. Но господин Хевенсби вновь предоставляет девушке один ответ: ментор лишь немногим делится со своими победителями. Напыщенность и высота мнения, доводится запомнить, присуща всем представителям Капитолия, отчего образованность Плутарха не заполучает вдохновение Алины. Господин Крейн складывает один из углов бумажного листа, когда не поднимая головы, обращается к своему другу, вынуждая спрятать глумливую усмешку за сдавленным ритмом кашля. — Твой отец управлял этим университетом. Не припомню, чтобы кто-то считал твою одарённость необыкновенным достижением. Моё решение спасло то, что твоя сторона выстраивала десятки лет. — Ты думаешь, это делает тебя хорошим человеком, Сенека? — О, нет, — миловидно улыбается мужчина, поворачивая пред собой бесформенно сложенную фигуру из бумаги и рассматривая её под исходящим от стола светом. — Боюсь, мне никогда не приходилось думать о себе, как о хорошем человеке. Никто из нас им не является. Я не пытаюсь признать иные идеалы. — С кем вы будете говорить? — Алина возводит плечи, расправляя спину у отведённого ей места. Стержень любопытства крепок в её речи. Волосы Сенеки Крейна в завершении утра влажны и ниспадают к лицу, отчего девушке не удаётся видеть его взгляд. Он оборачивается, удостоверяясь в том, как солдат проводит Урсулу сквозь двери генштаба. — С моим братом, конечно же, — улыбаясь своим рукам, объясняет мужчина. Побуждение не направляет её, Алина прислушивается, садясь прямее. — Давно не слышал его голос. — Это безопасно? — Нас убеждают, что да, — рассуждает Урсула. Она хмыкает протяжно, неспешно ступая за спиной Алины, чтобы присесть на свободный край большого стола. Недовольство приставленных к оборудованию солдат перебивает друг друга. Но их ропоту не удаётся заполучить терпкое удовольствие капитолийки. — К сожалению, иногда нужды перевешивают риск.       Победительница слышит звон невысказанного, когда её голова дёргается к Плутарху, достающему небольшое устройство из своей нагрудной сумки. Риск не обременяет его, как и возможность навредить одному из членов капитолийского собрания. Он не сомневается пред их дружбой и происхождением и переступает их значимость так же, как когда-то распоряжается о деле Голодных игр. Панем исчисляет жертвы уже многие десятилетия, так для чего же выставлять им цену сейчас? Холодный огонь жжёт Алину с вниманием садящейся у её левой руки Капитолийки. Должна ли власть заботится о судьбах тех, кого зовёт своими преступниками? Она не предоставляет выбор, когда просит пленных пожертвовать своими сторонниками и членами семей. Алина смотрит удивлённо, сминающие бумагу движения пальцев мягки в деле господина Крейна, отчего край исписанного чёрной ручкой листа скоро рисует ободок ромба. Он осознаёт порученный ему шаг — риск того, что об этих переговорах узнают в Капитолии. Последнего члена его семьи казнят вслед за первыми представителями фамилии, погребая величину влияния в горящей под солнцем земле. — С кем я говорю? — звучит обращение связи по прошествии часа, когда ладони господина Крейна опускают на прозрачное отображение стола бумажный бутон цветка, теряющегося за фигурами голограммы.       Голубые светящиеся линии отражаются в глазах военного собрания. Плутарх извещает его об убеждении разведки — представитель Капитолия сейчас находится в распоряжении идейных сторонников дистрикта-13. Урсула не торопится к нему обратиться, со штормовым недоверием смотря поверх фигуры своего отца. — Рафаль. — Сенека, — помехи секут произнесённое в отрешённости имя. — Назови мне хотя бы одну причину не прекратить этот разговор, маленький брат. «Маленький брат», — зовёт Алина вновь, не позволяя голове качнуться в сторону Урсулы. Значимость дяди в её жизни ярко сочится в том, как девушка зовёт собственного брата. — Он защищён, — кладя подбородок на подставленную ладонь, Крейн расслабляет спину. Секунды начинают отсчёт, когда он прикрывает глаза. Напряжение обтачивает черты. Он не верит данному ему обещанию, как не принимает и гарантии предоставленные его сыну. — Технически мы делаем всё, чтобы в Капитолии не стало известно о том, что я говорю с тобой сейчас. — Посмею заключить, — хлёсткая фамильная дерзость усмешки звенит в молчании. — Тот, кто пообещал тебе это, является лжецом. Но предполагаю, приставленные к моей машине люди не будут воодушевлены моим протестом. Ради чего ты звонишь? — говорит мужчина более зло. — Ради того, чтобы твоё бунтарство забрало у меня жену и сына так же, как оно забрало наших родителей? — Мне очень жаль, Рафаль, — выдыхает господин Крейн. Он запрокидывает голову почти, уводя взгляд под потолок. Краснота проявляется в его глазах. Переливы света её выделяют, обрисовывая то, как плотно наливается кровью чужое лицо. — Мне так чрезвычайно жаль. Ты знаешь, кто убил их. Мы оба знаем. — Ты прячешься в городе? Урсула в порядке? — Ты беспокоишься обо мне, дядя? — тянущийся капитолийский говор влечёт Алину поморщиться. Но избранная Урсулой горделивая манера забавляет её. Усмешка легко заполучает внимание девушки. Она всё ещё рассматривает победительницу пред собой, когда отделяет слова. — Мог бы спросить и о братике. — Мы достаточно видим племянника на телевидении, — медлит в заключении мужчина. — В процветании его… Нравов не остаётся сомнений. — Урсула в безопасности, — сжимая в ладони дужку очков, объясняет господин Крейн. Он двигает свой стул ближе к столу, отчего его ножки скрипуче скрежещут. — Я в безопасности со своей семьёй. — Зачем ты звонишь, Сенека? — настороженность вопроса замирает в механическом звучании связи. — Ты должен сделать кое-что, когда в городе начнётся эвакуация.

•

      Громоздкая величина лжи опускается в заявления, которыми Капитолий и президент Сноу призывают свой народ к спокойствию. Но правительство лжёт о положении дистриктов, судьба которых распускается под движущими грёзами восстания. Но яд непревзойдённой мощи Капитолия неискореним в головах его сторонников, как бы страшны ни были обещания того, что поднимающиеся вокруг Капитолия горы не задержат этот огонь, как они не могут задержать восходящее солнце. «Я не занимаюсь благотворительностью», — утверждает мужчина семьи Крейн прежде, чем связь обрывается. — «Капитолий защищён». — Что ж, миссия по добровольному спасению провалилась, — соглашается Плутарх. Тяжелое звучание его дыхания звучит в молчании генерального штаба, пока господин Хевенсби с парой неаккуратных размашистых шагов покидает стол переговоров. — Мы найдём другой путь. — Он не послушает вас? — неуверенно разворачиваясь на своём стуле, Алина прихватывает ладонями греющийся край стола.       Жалость не проявляется в её голосе. Но девушка не прибегает к издёвке, не ворошит переполняющую воздух язвенную горечь, которой не желает отравиться. Она не зрит удовольствие в том, как грубы движения чужих рук, пока мужчина растирает свои глаза. Краснота не уходит с его лица, словно ему становится душно. Его племяннику не так давно исполняется два года, отчего грудь Алины дрожит во вздохе с ожиданием, что президент Сноу умертвит и его тоже. Очередное слово и проходящая минута достаточны для того, чтобы обречь ребёнка на трагедию, за которую он не ответственен. — Плутарх скажет, что да, — разминая запястье, господин Крейн не перестаёт удостоверяться в лице сидящей за победительницей Урсулы. До сих пор стоит последнему изречению оборваться в связи, девушка не решает говорить, замолкая в раздумье и не переставая судить о реакциях, которыми Капитолий встретит факт неофициальных переговоров. — В этом он убедит вашу госпожу-президента. Но я скажу Вам «нет». — Почему же? — Алина моргает раз, не решая говорить без человечности, непризнанной движением войны. — Мне кажется, мистер Рафаль был весьма конкретен в том, какое решение он принял. — Потому что я его любимый маленький брат? — неожиданно легко отвечает мужчина. Его глаза молчат, но радушие улыбки омрачает закономерная густая печаль. Невидимый спор с самим собой отдаляет его от Алины. — Потому что я — единственный родной человек, который встал бы на его сторону? Почему семьи помогают друг другу? Думаю, вы хорошо понимаете, о чём я говорю, мисс Старков. Вам уже знаком ответ, который Вы ищете.

•

      Собрание в ассамблеях проводят в вечер третьего дня. Время спешит, пронизывая тело Алины крепкими нитями тоски, неутолённой в глубокой злой разлуке. Терпение в ней чуждо, отчего девушке о многом хочется прокричать. Ей хочется рассказать Линнее о том, как Александр впервые целует её на крыше Тренировочного центра, или поделиться тем, что ночь перед его отбытием они проводят вместе. Очередную мысль очерчивая неестественная чуждая жадность, чувство чего оказывается незнакомо, требовательно и властно. Но ожидание не становится долгом Алины. Борьба в дистрикте-13 перенимает силу, с которой люди выступают на земле дистриктов. Победительницу располагают к сражениям. Но те, которые запоминает земля Панема, несут разрушение и впитывают жертву уходящих жизней.       Уровни котловины поднимаются над головой Алины, когда следуя за процессией населения она направляется к перилам шестиугольной шахты, где проводят собрания граждан. Изображения на экраны всё ещё не являют, когда девушка опускает руки на прохладный металл. Детей в это время не созывают из образовательного центра, но Алина будет ждать, что новостное обращение неизбежно передадут на экраны учебных залов. Возвращаясь с прогулки, она всё ещё не переодевает тёплую предназначенную для улицы одежду, отчего вымокающий меховой воротник мучит победительницу неприятным запахом. На её коленях сбивается шерсть Мора, спрыгивающего с рук заступницы, стоит ей отнести его в индивидуальные апартаменты Николая. Алина не видит парня сейчас. Он направляется в госпиталь, чтобы проводить Зою и Люду в ассамблею, где их должна встретить Татьяна.       Хеймитч впереди наваливается плечом на одну из колонн, пока Женя придерживает руки на плечах выступающей впереди победительницы, чтобы не упустить её в толпе. Багра, держа руку своей дочери, идёт рядом с ними, не возражая недовольству Урсулы. Обилие людей оказывается обременительно, но для него выбирают иное определение, пренебрежительно называя небезопасным. Гражданское население не перестаёт обсуждать возможный успех народа в седьмом дистрикте. Их не уведомляют о предполагаемых продвижениях миссии, отчего Алина задерживает дыхание, когда заполняющие кольца ассамблеи граждане дарят объявлению своё молчание. Оно традиционно начинается с голоса Коин, повторяющей признания того, каких жертв стоит их превозмогающее над всевластием Сноу благородное патриотичное стремление. Госпожа-президент говорит о том, как нелегко им удаётся заполучить единственный осколок, удерживающий их пред последним шагом, ведущим к единству свободного Панема.       Выставленные на противоположных сторонах котловины экраны транслируют снятые в дистрикте-7 кадры: поднимающиеся в высоких стройных лесах клубы огня, столпотворения на главных улицах и площадях городов, куда население сгоняет неотступающие силы миротворцев. Алина изучает в сердце восстания, насколько кропотливо и осмысленно составляют эти записи, отчего её ладони мокнут в неопределённом гнетущем чувстве. Девушка проводит по губам языком, вновь находя незаживающую рану, что начинает кровоточить прежде, чем слово о встречаемой победе сил восстания передают союзникам Тринадцатого. Они в это время располагают свои укрепления в дистрикте-7. Вскоре показывают казни командующих миротворцев и присланных из Капитолия чиновников. Стоящий среди граждан Седьмого мэр обращается к своим людям, не поворачивая головы к месту, на котором располагают камеру.       Алина находит его там — рассматривает, чуть глубже склоняясь за перила, когда фигура мэра уступает место, где обугленный камень собирает рабочих мужчин и приходящих к разрушенной площади беженцев, укрывающихся в дистрикте-7. Юноша носит ту же одежду, которой оказывается достаточно для граждан его дома: короткую куртку рабочих и изношенные обожжённые и изорванные штаны. Он удерживает на бедре тот же инструмент — единственное оружие, которое заполучает для народа Седьмого свободу. Рука Александра легка у отпущенного топора. Он отряхивает свои волосы под оседающими на его голову снежинками, пропитывающимися старой кровью. Юноша выглядит изнурённым и спит ли вовсе, укрываясь в домах людей, отстаивающих взращивающий его оплот земли? О ранах судить не удаётся, пока одежда надежно укрывает фигуру юноши, а его лицо пачкают разводы сажи. Где-то незримо для Алины сердце Багры сейчас становится спокойно, а Николай обещает себе, что встретит своего брата, когда солнце поднимется на следующем восходе над дистриктом-13. «Возвращайся к нам», — просит девушка у неживой трансляции. Она зрит доподлинно, мэр уступает Александру место, чтобы говорить. Как он проявляет себя пред людьми? Что показывает им, зовя идти к нему и поднимать головы?       Алина обещает победителю неприкосновенность, но Коин ищет для него наказывающее избавление, вкладывая в руки Александра нечто более ценное и значимое, нежели есть жертва перед людьми. Он заполучает их признание, выбирая свой народ и людей Панема единственной силой, которая поведёт дистрикте к победе над издевательством власти. Командующие рассчитывают, что оружие миротворцев убьёт его на родной земле, но Александр обращает к себе веру людей так же, как Алина делает это в Восьмом. Он не обещает биться за них. Александр сражается и умирает вместе с ними, хороня своих людей и заполучая их победу. Запись его речи прерывают, чтобы начать следующую трансляцию. — Вы никогда не боялись того, кем народ Панема считал вашего сына? — хлопая с ликующими гражданами Тринадцатого, Алина подталкивает людей, чтобы встать рядом с Багрой и господином Крейном, где Урсула приподнимает руки вверх, чтобы задумчиво прихлопнуть, говоря об удачности показанного действия. — Я люблю своего мальчика, — объясняет мужчина. Он не перекрикивает голоса толпы, но Алине удаётся его слышать, когда она решает подступить к руке Багры. — Я не верю окружающим нас людям. Но я верю ему. Я знаю, как яростно он способен стремиться к выживанию. Он не променяет его на риск стать жертвой чужой славы. Она редко заботится о своих жертвах. И я не думаю, что мой сын готов одной из них стать. — Этот дистрикт, — прихватывая толстый рукав крутки, Багра несильно тянет его вниз, легко вынуждая Алину опустить голову ниже, чтобы женщина могла к ней обратиться, — очень скоро сыграет свою следующую свадьбу, если ты не прекратишь разглядывать тьму этими влюблёнными несчастными глазами, девочка. Одной твоей душе известно, как в тебе не завяла эта наивность. — Любовь к своему Тёмному принцу вы тоже зовёте наивной? — Я избрала того, — посмеиваясь прытко, Алина хватается за бок, стоит Багре несильно отпихнуть её в сторону, подсказать укусить собственный язык. Она не спешит вертеть головой, рассчитать точно, слышит ли их господин Крейн. — Кто выберет меня и своих детей прежде, чем выберет страну или любые идеалы. Но мой сын выкован иным амбициями. Они заговорят раньше, чем эта страна позволит тебе упокоиться рядом со своими детьми и с кольцом на пальце.

•

      Нарушая правило комендантского часа, Алина открывает дверь своей небольшой квартиры в первые утренние часы, чтобы направиться к закрытым лестницам и подняться на несколько уровней выше. Она умывает лицо набранной водой, когда приходит проверить не оставляет ли в спальне Александра баночку с краской или свой пенал. Осторожно передвигая механизм двери, Алина осматривает комнату. Ночная лампа смирно распускает у изголовья кровати свет, а бельё на постели аккуратно разглажено, свидетельствуя тому, что кто-то бережно складывает его. Это нетрудно, необременительно вовсе. Алина забирает несколько чистых полотенец из прачечной, оставляя их в первом ящике шкафа, определяет, что Александру не придётся заботиться о них, когда он вернётся в дистрикт.       Идя вдоль стены, Алина не внимает отличию сперва: морозный запах хвои глубок в пронизывающем воздух аромате ночи. Девушка запоминает его в Седьмом и не понимает, почему не замечает мешок сумки, оставленной у изножья кровати. Алина не приносит его, а когда решает обернуться, порог комнаты уже предстаёт занятым, замирая в распускающемся уединении. Девушка думает, что уже переживает это: испытывает робость в обнажающей зубы улыбке, когда отступает от постели, чтобы предстать пред Александром. Дни не переменяют его, но спускаются с царапинами по лицу и распущенным в коже цветом свидетельствуют об истощении. Замирает ли Александр перед дверью комнаты, обнаруживая её приоткрытой? Его ресницы норовят взметнуться, открывая свидетельствующий её присутствию, внемлющий взгляд. В редкие минуты Алина оказывается способна утвердить, что он удивлён. Бегущие по его лбу капли воды рассказывают о том, что юноша недавно покидает душ. Влажные пятна темнеют на его майке. Он выжидает хитро и, возможно, рассчитывает, что услышит оправдание для нарушения порядка, приводящего девушку в её комнату. — Ты меня напугал, — беззлобно ругаясь, шепчет Алина, не переставая делать небольшие шаги на заключающем её месте. — Ты пришла, — соглашается Александр, проходя внутрь комнаты. Хищная кошачья черта его шага ведёт юношу вдоль небольшой спальни, отчего скромное разделяющее их расстояние становится гнусно и нестерпимо. — Ты не звал в эту ночь. — Но ты звала.       Обнажённая правда касается сердца, забирая его волю и ритмичность дыхания, отобранного во владеющих над чувствами словах. Александр властно обвиняет её, скрадывая в красноречии тишины невысказанные признания, известные ему прежде, чем нога юноши вновь ступает в дистрикт. Его рука опускается к раскрытой сумке, доставая несколько перевязанных жёлтой лентой ветвей с нанизанными на них мягкими хвойными иголочками. Цветы не растут в это время. Но леса Седьмого не сбрасывают свою живую краску круглый год. Александр собирает небольшой букет, преподнося его на раскрытых ладонях. Алина не думает, что они уколют её, подхватывая лёгкую ароматную связку. Ей не удаётся рассмотреть её лучше.       Девушка придерживает хвойные ветви у груди, стоит ладони юноши скользнуть к её пояснице. Алина привстаёт на мыски ног, прижимаясь носом к тёплой щеке Александра. Его ладони проникают под майку, обнимают подводя ближе к своей груди и окутывая плотным маслянистым запахом, распускающимся на губах пьянящими ароматными нотами. Алина прикрывает глаза и смеётся заливчато, замирая у губ Александра. Он приоткрывает их слегка, но не целует — рассматривает от низведённой головы и подводит одну из ладоней к затылку девушки, чтобы пропустить сквозь играющие пальцы волосы и придержать. Руки Алины не перестают вздрагивать, стоит теплу ощущения подняться от её ладоней. Она целует губы Александра сперва, растягивая сладострастное чувство того, как он улыбается над её лицом и слегка сжимает бока, целуя более откровенно и вольно. Приятная тяжесть его губ оказывается вальяжна, так что Алина тянется вперёд, чтобы прильнуть к ним вновь, дразня то, как внимательно Александр следит за её нетерпеливостью. Она искушает юношу прежде, чем его тело подчиняет приходящее изнурение.