О мраке и белогрудой птице

pov Алина

      Александр рисует. Удерживающие бока девушки ладони, взбегающие по позвонкам и выступающим линиям рёбер пальцы переплетают непоследовательные линии ласки, выводя на её теле замкнутые дуги, связывая томящие неизводимые под кожей чувства. Лёжа у плеча Александра, нос Алины не перестаёт подрагивать, вдыхая острое звучание смолянистого соснового запаха и смолы. Подушечки её пальцев очерчивают выразительные образы мышц, явленных на спине победителя, где его кожу пронизывают десятки невидимых игл, изредка – с очередным мановением норовящих уколоть руки девушки. Прожигая ткань, разлетающаяся горящая щепка дерева плотной взвесью разносится студёным ветром, полосующим землю седьмого дистрикта. Она оставляет за собой незатаённую ноту запаха, ласково привечающего Алину на площади Седьмого. Но яркий крепкий аромат спиленного дерева омрачён нескромно, скрыт за неуступчивым привычным смрадом невысыхающей крови. Он ни в чём не портит размеренную дерзящую наперекор теплоту гнетущих в жадности и признании чувств. Девушка помнит, как несильно прихватывает прохладные запястья Александра, стоит его рукам отпустить её лицо, свидетельствуя торжествующему жару щёк. Алина не стремится ощущением овладеть, когда кладёт рядом с кроватью победителя небольшой сизый букет мягких молодых хвойных ветвей. Она садится вместе с ним, слегка сжимая под бёдрами колени юноши, рассуждая в привлекающем чувстве вины, что он может чувствовать, как её ноги дрожат, рассказывая об обнажённой нетерпеливой мере.       Алина упускает бесследно, выбирает не заметить, что решительная властность движения способна быть невесома. Александр опускает спину на постель, не смягчая обнимающую спину тяжесть своих рук, отчего украденная милосердная близость предстаёт девушке забавной. Она притаивается умиротворённо, надеясь, что небольшая комната обратится к ней с мягким звучанием очаровательным звучанием смеха. Алина не видит, улыбается ли юноша, когда его грудь опускается глубоко, обнажая непронзённое сомнением настроение.       Ложась набок, победительница кладёт голову над плечом Александра, пропуская вдох над порывистой незнакомой алчностью желания прижаться носом к шее и обвести в ласке её изгиб. Но незнакомое злое изнурение делает его в чуждой опасной черте умиротворённым. Ресницы юноши не вздрагивают, стоит Алине повести по его щеке одними подушечками пальцев. Может ли он уснуть так, отдавая ей хлёсткую не лишённую сна трезвость? Спокойствие замирает на лице Александра, облачаясь неживым рождённым в немощи умиротворением, которое немедленно хочется спугнуть. Алина почти не задерживает над ним руку, но отдёргивает её виновато, стоит векам юноши приподняться с мановением жеста. Чем рождено это враждующее противостояние с самим покоем? Она отступает к смущению, но девушка не отводит глаза, признавая немилосердную черту. — Я не сплю, — Александр отвечает ей первым. Движение неумолимо ленно, пока его ладонь оттягивает край майки, а после вновь приятно сжимается на боку, склоняя сонное тело к дрожи. — У меня было не так много времени, чтобы отдохнуть. — За этим ты уехал? — шепча спрашивает Алина.       Её мышцы начинают дрожать, стоит победительнице задержать руку над грудью юноши и объять ладонью его лицо, чтобы пропустить сквозь пальцы ниспадающие пряди волос. Капли воды прыгают с них, прокатываясь по лбу Александра и вынуждая его повести бровями, манера чего распускается в Алине звучной изнеженной усмешкой. Она вспоминает гордые несломленные настроения граждан на площади Седьмого, их приподнятые головы и громкие речи, неперебитые умерщвляющим шумом пожаров. Александр вырастает с ними и учится держать своё первое оружие, направленное на несправедливое наказывающее решение президента Сноу. Он выживает, давая своим согражданам волю, силу и надежду на то, что их стремление способно переломить всевластие Капитолия. Победитель предстаёт перед дистриктом вновь, не сопротивляясь решению Коин, что лишает его влекущей несуществующей безопасности и безжалостно передаёт рукам миротворцев. — За их голосами? — За голосами тех, кто не живёт приказами, — неспешная речь не теряет свою стройность, но дёргающаяся в унижающей болезненной черте линия губ велит Алине замереть, заметить то, как лицо юноши морщится, на многие секунды склоняясь к болезненному выражению прежде, чем победитель возвращает ему облачённую в контроль неравнодушную безмятежность, норовящую отобрать бдительность девушки. — Я не нуждаюсь в одобрении солдат Тринадцатого, они служат Коин, а не Панему. Я хочу тех, кто поднимет бунт ради арестованной на площади девочки, а не ради необходимости очередного чиновника. — Миротворцы преследовали тебя? — кладя голову выше, Алина опускает ладонь на грудь Александра, обрисовывая на ней невидимый узор. — Я видел, они искали. Были внимательны к толпе, слышали слухи, арестовывали людей, допрашивали. Я ждал их, — победитель говорит равнодушно. — Но я открыл им лицо, когда бомбы взорвались под нами. Я не закрывал его, пока мы схватывали тех, кто пытался бежать и сгоняли их к площади. Они смотрели на меня, пока их судили. Они громко кричали об издевательствах, которые сделали бы со мной прежде, чем передали бы Капитолию. — Я не видела тебя во время трансляции казней, — цедит девушка из-под сжатых в прокатывающейся по телу ярости зубов. Она не замечает то, как собственная ладонь прихватывает тонкую ткань футболки на боку победителя.       Что делает его неприкосновенным для корыстного людского жестокосердия и недоброжелательности? Что бережёт перед самой человеческой ненавистью? Что не позволяет унижающему издевательскому ужасу слов его уязвить? — Камеры снимали падение сторонников Капитолия. Я стоял перед ними, — милый рождённый в ворчливой забаве звук звонко соскальзывает с губ, стоит Александру развернуть голову и коснуться носом её волос. Дыхание юноши щекочет её, ведя сжаться в приятной дрожи, когда Алина крепче приникает к боку победителя. Он говорит с ней неумолимо. — Мне говорят. Ты всё чаще диктуешь требования. — И что ещё обо мне рассказывают? — «Дикая необузданная своенравная девчонка ничего не смыслит в дипломатии», — не сдерживая смех, Алина узнаёт неестественную вычурную изысканность и пренебрежительность речи, которую юноша наигранно точно перенимает у своей сестры. — Мне нравится, — голосисто смеётся победительница. — Твоей сестре приходится подбирать так много слов, чтобы описать меня.       Она притаивается, замирает стремительно, стоит болезненному напряжению взметнуться по телу Александра, обнажая себя в руках и груди. Приходится чувствовать, его лицо переменяется вновь, вынуждая победительницу кротко подняться на одном локте, чтобы лучше рассмотреть юношу. — Тебе больно, — тихо говорит девушка.       Она не вертит головой, не стремится выделить то, как рука юноши ложится на её запястье, придерживая, пока она ищет рождающие муку несовершенства и свидетельство причинённой жестокости. Только ноги Александра остаются вытянутыми за краем его постели, замирая в неестественном положении. Его рука прихватывает ткань гражданских брюк, подтягивая штанину выше, чтобы приподнять её над кромкой ботинка, откуда поднимаются ровные дуги новых бинтов. Возвращаясь из душевых, Александр посещает госпиталь, но чистая новая ткань уже напитывается, являя некрасивые желтоватые пятна, в которых проявляются первые прожилки крови. Вид свежих перевязанных ран отвращает в своём некрасивом, точащим болью виде, отчего Алина мгновенно схватывает предплечье юноши, безмолвно прося его отпустить, чтобы не заключать в немилосердную тревогу кровоточащее тело. — Ожоги, — объясняет Александр. Его волосы рассыпаются по подушке, стоит победителю повести головой и откинуть затылок назад. Движение оказываются лишены ладности, а губы победителя белеют, едва воздух сбегает с его губ со следующим выдохом. Терпимость к этой боли не предстаёт человеческой, но ослабевает, становясь прозрачной и оголённой. — Не удалось укрыться достаточно высоко, взрывы и начавшийся огонь были близки. Необходимо время, чтобы они зажили. Люди помогали мне ходить. Я ни о чём не жалею, — заключает юноша, обрекая твёрдое изречение замереть в гнёте молчания, отчего желание расспросить о движении восстания в Седьмом облачается в тошноту.       В проводящие к утру часы Алина желает рассказать Александру о новых душащих её действия решениях Коин, намеревающейся заполучить союз с больным несчастным доведённым до сумасшествия Малом. Но бесчувственная требовательность необходимости теперь ощущается грязной, далёкой. Алина не рвётся протягивать ей руку, не решая делать это тем, что Александр услышит в первые часы после возвращения в обеспечивающее жизнь убежище дистрикта-13. Кем победительница назовёт его, если поспешит говорить об опасениях и угрозе, остриём ножа обращающейся к Малу? Алина сочтёт юношу кем-то недостойным человеческой простоты и заурядной мальчишечьей непосредственности, что заключает Александра между гранями известных гражданам суждений и моралей.       Спрашивают ли его о пережитом ужасе? Хвалят ли заурядно за заполученную неоценимым трудом возможность вернуться к своей семье? Говорят ли ему о радости возможности видеть его вновь и не искать место для пустой могилы? Существование смеётся пред своим победителем, ничто в нём не представляя для человека простым или подобным тому, что принято людьми. Большинство из них лишь привыкает смотреть на Алину иначе, потому что долгие годы она является для них только грязной беглой девчонкой, ищущей для себя немилость миротворцев в очередной день, в который она с Малом сбегала за границы дистрикта. — Завтра, — укладывая спину на прохладную панель стены, Алина буркает беззлобно, обращаясь к самой себе. Её голова поворачивается к Александру, стоит мановению его взгляда привлечь победительницу. Из-под опущенных век его взгляд выглядит хитрым, обведённым довольством, которое юноша не раскрывает ей. — Тебе необходимо восстанавливаться, я так сказала. — Ты командуешь, Алина. Но я предпочту знать, о чём ты думаешь. — Я не хочу говорить об этом сейчас, — отвечает девушка наигранно ворчливо и дразняще. Она хочет заметить – указать непримиримо, насколько красив яркий пылкий румянец на щеках Александра, но сочащаяся кровью болезненность свидетельствует привлекающей черте, легко крадя очаровывающее впечатление. — Ты смущена, — юноша замечает полной лишённой стыда мерой. Он протягивает ей ладонь, костяшками пальцев неспешно ведя по плечу, чтобы коснуться её лица и подводя к себе мановение головы. Неестественное тепло его кожи велит прильнуть, положить щёку на ладонь победителя. — Я хотела спросить тебя... Я хочу знать, — говорит Алина более стройно. Она не перестаёт вертеться и ворчит на саму себя за неосторожность, когда неумышленно подталкивает бедро Александра коленом. — Ты бы защитил Мала? Если бы я требовала, ты бы сделал это для него? — Спроси себя, птица, я когда-нибудь пытался лишить тебя твоего мальчишки? — Ты убил Джеспера. — Он угрожал тебе, — без интереса отгоняя несуществующее насекомое, Александр взмахивает лежащей на животе рукой. Он не терзается памятью о трибуте, прибывающем на последние Голодные игры вместе с Зоей. И мучится ли каждой смертью? Она следует за вместе с чёрное, измазанной в крови славой. Но Алина рассуждает, под виной легче задохнуться. Её нож навсегда остаётся в теле, отнимая жизнь вместе с медленно вытекающей кровью. — Он не убил бы меня или Николая, но даже твой жених бы с ним не справился. Оретцев напуган. Но он безобиден – президент Сноу уже отнял его рассудок. Ты поверишь, — девушка приоткрывает губы, пальцы Александра придержают её подбородок. Их движение нетяжело, стоит ему надавить, позвать обратить к нему голову и взглянуть откровенно. — Если я скажу — всё, что я когда-либо делал, было для того, чтобы защитить таких, как Мальен? Ты переживаешь о нём, — необременённо говорит победитель. Он переменяется в лице, позволяет бровям тяжело опуститься над его взглядом, чтобы вновь спросить Алину о яде, который ей приходится испить. Его природа жжёт губы и сердце, разъедает. — Почему? Во всём дистрикте-13 нет человека более защищённого своим сумасшествием. — Возможно, я боюсь напрасно, — движение плеч оказывается слабо, когда Алина приподнимает их со вдохом. Её руки оттягивают бесформенную ткань штанов прежде, чем она опускает ладони на бок Александра – кладёт над  поясом брюк, прежде задумываясь над обвинением, которое хочет изречь. — Люда говорит, что я могу придумывать этот страх из-за того, как много нас заставили пережить. Я думаю, что Коин угрожает ему, — говорит победительница увереннее, сосредотачивая взгляд на закрытой двери комнаты. Позволяет ли дистрикт-13 им это уединение? Алине кажется, она никогда не сможет вновь говорить с неуязвлённой верой в то, что никто не выберет злую корысть – не решит подслушать. — Хочет использовать против меня. Я знаю, что она разговаривала с ним. Он сказал... Что она понимает его? — Хочешь, я расскажу тебе, маленькая мятежница, кто был последним человеком, кто сказал, что понимает меня? — Президент Сноу. — Он говорил, что однажды ответит мне, — кивает Александр, — объяснит, почему так считал. Он расскажет, когда мы встретимся вновь. У монеты два лица… — И я смотрю на второе, — договаривает Алина.       Верит ли она в то, что рассматривает в Коин? Она слышит напоминание врачей вновь – повторяет их смиренное заключение о том, что собственное сознание пытается девушку обмануть. Они называют её беспокойство патологичным – вызванным травматичными событиями и вновь наступающим стрессом. Для ужаса подбирают более благозвучное название. Доктора недооценивают причиняемый вред, но Алина думает, что лишь разучивается видеть его подлинную величину. — Ты думаешь, мы настолько близко? — рассуждает победительница.       Она надеется говорить как стратег, чтобы после возвести голову выше и выступить для одного из многих агитационных роликов. Она рассуждает о том, насколько более значительную пользу принесёт, если тотчас отправится к первым линиям сопротивления, сужающегося пред Капитолием, чтобы умереть вместе с людьми, гибнущими пред будущим тех, кто пройдёт по земле Панема, когда осядет первая пыль войны. — К тому, чтобы победить. К тому, чтобы освободить друг друга от него. Время скоротечно. Его не измеряют страданиями. Оно бежит быстрее, чем проходит боль. — Чего Коин хочет от Мала? — говоря с самой собой, Алина спрашивает вновь, когда для грядущего исхода не строят планы. Черту не проводят над временем их жизней. — Кого-то на своей стороне? — холод отстранённости царапает кожу и заставляет грубо поморщиться. Победительница не ужасается равнодушию, с которым Александр рассуждает о безжалостности и приоритетах власти, но истина смотрит на неё, рождаясь с оскалом монстров, от чего немедленно хочется укрыться. — Коин знает, как может использовать его страх, его гнев, его недовольство. Она может не быть заинтересована в том, чтобы возвращать парню свою голову, если её устраивают его идеалы. — Я должна защитить его. Я не могу позволить ему быть оружием в руках войны, частью которой он не хотел становиться. Он не заслуживает этого. — Ему не позволят тяжесть сожаления о крови тех, чьей жизни Мальен желает. Я не приходил к нему. Но мы все, — Александр выделяет слово, обводя ладонью небольшой круг, — чувствуем то же, что и он. Гнев. Ярость. Отвращение. Война помыкает этими чувствам легче любой власти. Они взращивают идеальных солдат. Исследования Капитолия ведут к ключу и контролю над ними. Президенту Сноу не хватило времени, но Коин будет легко их использовать. — Я хотела бы увезти его, — Алина задерживает дыхание, стоит словам ускользнуть с её губ. Она вдыхает вновь, едва ладонь Александра оставляет её лицо. Он протягивает ту ей, словно опора в его руке способна распалить под её кожей силу. Алина чувствует её: игру идей, растущую тягу к вере в то, что они могли бы преуспеть – не допустить следующую потерю. — Но я не могу дать Малу ту заботу, которую способны предоставить технологии в этом дистрикте. И Плутарх кажется заинтересованным в цели восстановить его. Я даже не знала, что они с Коин видели друг друга. Она точно пытается доказать мне, что я не контролирую ничего в этом дистрикте. Если эта революция увидит свой исход, она скажет своим людям, что я являюсь лишь ребёнком, запертым в обстоятельствах, которые не должны быть моей ношей. — Мы оба были, — соглашается Александр. — Но они сделали это с нами, и они считают, что имеют право помыкать результатами того, чем стало их безразличие к жестокости наших судеб.

•

      Жизни не предназначают тихое звучание. Алина слышит, подносы бьются друг о друга, а кто-то в другой стороне столового зала роняет на пол кружку, неизбежно расплёскивая содержимое по полу. Миша смеётся по-мальчишечьи беззаботно и громко, не переставая бить воздух ногами, пока Александр несёт его на руках. Он поднимает ребёнка ещё в коридоре жилого сектора, где проносясь перед Алиной, мальчик выбегает в коридор первым. Подхваченный победителем он повисает на его руках, не решая рассказать, где взращивает такую пронзительную заливчатость встречи. Нина всё ещё не успевает покинуть их апартаменты, пока её брат не перестаёт торопливо бормотать и жаловаться на то, что Николай позволяет им забрать Мора всего раз, а в остальные дни и вовсе не открывает дверь. Верит ли Александр слезящимся глазам ребёнка, Алина не судит, но накрывая лицо ладонью, она смеётся нескромно, когда Нина передразнивает детское притворство своего брата. Миша, видится, давно перерастает возраст, в котором носят на руках, отчего обнимая юношу за шею, он выглядит неуклюже. Алина останавливает их всего раз, когда замечает, что Александру больно идти.       Возвращающихся солдат, трансляции о чьих достижениях повторяют на телевиденье, встречают аплодисментами и свистящими ликующими криками младших военных – тех, кто только начинает свою службу. Александр не оборачивается на них, стоит фигуре Урсулы изысканно качнуться между рядов столов – подойти к своему брату, чтобы первой встретить его. Багра и Сенека всё ещё спят, когда планолёты возвращаются в дистрикт, отчего сейчас ножки их стульев с металлическим скрипом прокатываются по полу, когда они встают, первыми направляясь к своему сыну. Женя подходит за ними, скрывая чувственную обеспокоенность за сосредоточенностью и выдержанной заботой о внешнем виде победителя. Алине кажется, Николай намеревается хлопнуть Александра по спине, но рука парня единственным неожиданно крепким жестом позволяет перенести на него вес и встать крепко, стоит Мише спрыгнуть с одним хвастливым замечанием. Линнея приветственно целует одну из щёк Александра, прихлопывая в ладони, когда она указывает юноше на место, за которым Зоя без желания взмахивает рукой, не разделяя шумную черту радости. Давид путает стороны, когда встаёт, чтобы пожать ладонь Александра, а Люда, изредка улыбчиво поднимая голову, остаётся сидеть, первой встречая победителя после возвращения. Хеймитч выкрикивает грубоватые поздравляющие слова и что-то ворчит над своим подносом.       Юноша снимает с предплечья сложенную вдвое, привезённую из дистрикта-7 желтеющую от времени куртку, надпись на которой ускользает от внимания Алины, едва Александр разворачивает вещь, опуская её на плечи господина Крейна. Мужчина не решает вернуться за стол и сперва вертит головой, не успевая узнать вещь, которую Александр возвращает из своего дома вместе со спрятанным в его шкафу транслятором, стопкой привезённой одежды и распущенными ремнями пылившихся внутри конюшни поводов. Чем Сенека Крейн мог бы ответить своему сыну? Признание становится его единственным утешением. Александр делает значимым то, чем является их прошлое и рука Багры, отряхивающей старую вещь на плечах мужчины. Возможно, лётная куртка не стоит ничего. Но она же является единственным свидетельством акта противостояния – подтверждения безрассудства, на которое способна родительская любовь. — Что произошло в Седьмом? — спрашивает Татьяна, не переставая держаться за руку своей дочери, когда Линнея вновь садится за стол. Женщина прежде не перестаёт поправлять свои собранные в низкий хвост волосы, но она успокаивается, когда Николай подхватывает вертящегося Кьерана со своего стула, чтобы сесть вместе с ним. — Мы видели только то, что транслировали с площади.       В последние месяцы граждане прячут в лесах дистрикта взрывчатку и самодельные бомбы. В последнее утро, которое Александр проводит в Седьмом, когда отряды миротворцев ведут граждан на первые смены в рубильных секторах, люди идут впереди, где у них остаётся только двадцать секунд перед действием зажигательных механизмов. Мужчины и женщины – рабочие взбегают по деревьям, чтобы укрыться в кронах деревьев, где хвоя крепка в зимнее время года. Но уйти успевают не все. Миротворцы начинают расстреливать нарушающих порядок граждан ещё на земле — перед тем, как срабатывают бомбы. К вечеру выступление уничтожает почти пятнадцать отрядов миротворцев. Погибших рабочих и добровольцев пересчитают по количеству населения, но мэр дистрикта-7 заявляет, что они теряют не меньше нескольких тысяч людей во всём дистрикте только во время взрывов на главных лесорубных дорогах. Александр находится с ними. Тех, кого ранят, разрывает на земле вместе с миротворцами. Лес переполняют крики живых: их ликование, победный свист, их свободные голоса. Погибших граждан хоронит лес, они покоятся там. — И что миротворцы были рады твоему возвращению? — бескультурно широко размахивая ложкой, Хеймитч обводит фигуру Александра, любопытствуя неожиданно громко. Алина не притаивается, наклоняясь за фигуру Жени, чтобы послушать. — Искали меня среди толпы, — соглашается юноша, заполучая резко брошенный звук признания. Ментор хмыкает звучно, одобряя то, что слышит. — Мэр сказал, что я мог бы занять его место через несколько лет.       Александр всё ещё не изрекает последнее слово, когда громкий пренебрежительный фыркающий звук отзывается за столом, вынуждая Алину усмехнуться. Неодобрение Багры забавляет её, смеша и в том, как женщина переспрашивает о красивых, ничего не обещающих словах человека, чью власть возвращают кровью и потерями его народа. Спор оказывается хлёсток за изредка поднимаемыми ложками каши и овощного пюре, отчего Алина глубоко сутулит плечи, когда склоняет голову набок, чтобы лучше рассмотреть Женю. К удивлению, спор с Багрой её не привлекает, — капитолийка улыбается высоко, не пряча выражение за манерами, когда Давид нечто показывает ей в своём блокноте. Это внимание смущает сперва, словно Сафина не рассчитывает, что кто-то проявит любопытство. Её лицо заходится плотной пунцовой краской, которую не скрывает вычурная искусственная косметика. — Ничего, — объясняет Алина, задерживая невидящий взгляд над пустым подносом. — Я лишь радуюсь тому, что могу вас видеть в эти дни. — Мы решили.., — сбивчиво говорит Давид. Голос мужчины зовёт победительницу выглянуть за спинку занятого стула, чтобы взглянуть на Костюка. Его неряшливые волосы топорщатся на затылке, когда Давид пытается их поправить, прибить рукой. — Мы решили, что будет лучше, если мы будем поводить здесь больше времени. — Вы ладите? — Алина спрашивает бурно, стоит Жене протянуть перед ней руку, чтобы она могла передать Татьяне свой стакан со сладким витаминным напитком, от которого у всех вяжет язык. — Почему мы могли бы не ладить? Уметь выстраивать связи – единица в моей общественной работе. — Не стремлюсь тебя обидеть, но наверное, — тише замечает победительница, пожимая плечами, — для неё было бы естественно ненавидеть тех, кто похож на тебя. — Значит, — выделяя в голосе знакомую требовательную интонацию, Женя произносит лишённые наглого самодовольства слова. Они предстают справедливыми. — Хорошо, что я всегда трудилась над своей уникальностью. Характер моей работы переменился, когда я познакомилась с Александром, — бегло смотря на юношу, женщина увлекает внимание к тому, как Александр кладёт подбородок на воздвигнутую ладонь, прикрывая глаза. — Я думала, что справлюсь с ролью, которую желала получить, и он показал мне, что значит выживание для детей, к смертям которых мы были безразличны. Я могла бы закончить этот издевательский труд после его победы, но я осталась, чтобы помочь ему и одной из многих пар детей, которых прислали бы для Голодных игр. Им не дарили жизни даже после их победы, и я давала этим ребятам всё, в чём они нуждались, пока другие лишили бы их даже этого. Я создавала удобства, о которых они могли бы попросить. Может быть, у меня никогда не было амбиций для правительственных переворотов, но я сделала всё, чтобы позаботиться о своих трибутах и победителях, пока другие разодевали их подобно дорогой животине. Я поддерживала, пока ими торговали, и не боялась называть вещи своими именами. Я признавала их трагедии, могут ли хотя бы Плутарх или Фульвия сказать то же? — презрительно отмахивается Женя. — У меня не было ресурсов, возложенных в их руки.       Не решая унижать мучащую победителей память, беря сопровождающую под руку, Алина торопится обратиться к Давиду, желая расспросить его о незнакомых новых разработках и технологиях, которые заказывает дистрикт. Женя всё ещё качает головой, немо ругая детскую попытку спрятаться от её слов, когда мужчина взволнованно говорит о новом оружии – бомбах, идею которых недавно высказывают в Тринадцатом. К удивлению, принцип их действия оказывается знаком Алине. Он рождается в охоте – в поведении животных и идее того, как ведёт себя жертва, торопящаяся ускользнуть от оружия преследующего охотника. Испуг провоцирует нерациональность, а она ведёт к слабости и лёгкой возможности того, что добычу удастся настигнуть в том месте, которое она посчитает спасительным. Так, например, миротворцы захватывают детей, чтобы пугать взрослое население и легче управлять им: собирать в одном месте и диктовать прядок. Толпу одинаково легко расстрелять за неповиновение или наказать прилюдно. Президент Сноу контролирует дистрикты Панема так уже многие десятилетия, его идея власти оказывается одинаково эффективна в войне. Есть ли правила или границы для жестокости оружия, создаваемого руками человека? Есть ли в борьбе идеи, которые нельзя переступить? Есть ли пределы для кошмара, который способен пережить человек? Никто не выставляет ограничение – запрет для того, что сочтут применением задуманной в дистрикте-13 технологии. Но Давид не сморит на сомнение Алины бесчувственно, не обвиняет непатриотичность и нежелание выиграть любой ценой – он сожалеет. Сцепленные в замок руки Давида дрожат, когда он наклоняется к центру стола. Нервность утихает скоро, когда ладони Жени накрывают одно из предплечий мужчины. — Я хочу создавать то, что помогает людям, — смотря пред собой, объясняет Давид. — Как те датчики на Арене. Мне говорят, что это поможет. Возможно, хотя бы одно из оружий выиграет войну, спасёт наше будущее... Я сомневаюсь, Алина. Иногда я хочу уничтожить все наработки.       Задумчивость облачает чужое молчание, когда девушка поворачивается к своей части стола. Её руки задерживаются на коленях, уводя к ним и взгляд. Стеклянная недоступность рассуждения лишает вещи красок и не позволяет отделить один разговор от остальных. Алина желает увлечься им – надеется, что сможет забыть о том, с какими стратегиями и целями применяется военная мощь ради побед. Взглянули ли люди Панема на них с тем же сомнением? Его не называют правильным, когда руки людей стремятся подвести свою мученицу к тому, как много они теряют, чтобы теперь иметь силу лишить Капитолий власти над ними.       Металлический звон заставляет Алину вскинуть голову. Она задерживает жест, не спешит оглянуться, замечая, что глаза Александра до сих пор предстают ей некрепко закрытыми в дрёме, словно даже шум столовых залов способен позволить ему эти редкие минуты отдыха. Безмятежность его лица напоминает Алине о шуме поезда и первом непродолжительном отбытии в Капитолий – они проводят его вместе, отчего теперь чувства обманывают её, норовят солгать и утвердить, что такое уже случается с ней. — Ну вот, — подталкивая плечо Николая, отзывается Зоя, легко отнимая у окружающих возможность рассмотреть то, действительно ли она закатывает глаза. Год отмечает вечер их знакомства. Он не позволяет подсчитать, сколько бесчеловечная природа могущества отнимает у Назяленской. — Теперь спящую красавицу точно придётся целовать. — А могу я поцеловать? Он красивый, — вертя головой, Кьеран поднимает руку с колен Николая, сперва смотря на свою мать, а после на дядю. Хитрость в выражении Ланцова обманывает легко, он не поднимает ребёнка, чтобы позволить в невинном настроении детской забавы, разрешить племяннику исполнить кроткое желание. Не делая обещания, Линнея прижимает палец к губам. — Спроси его, хочет ли Александр, чтобы ты его поцеловал? — учит мальчика девушка, убирая яркие качающиеся на его лбу витки волос. Ей не доводится угадать жалобность детского личика, с которым Кьеран разворачивается к моргающему юноше. Разочарование мгновенно захватывает ребёнка. — Неинтересно, он уже проснулся! — Ты совсем не спал? — не переставая посмеиваться, спрашивает Алина. Голова Александра не падает вперёд, но долгую минуту он растирает лицо руками, привлекая ругающий тон Жени. — Не довелось. В первую ночь было слишком опасно, — изнеможение заливает глаза юноши алыми нитями крови прежде, когда он убирает ладони. — После необходимо было заботиться об ожогах. — Иван поговорит с твоим командующим, — замечает господин Крейн, скоро отставляя свою еду. Его голос негромок, но речь мужчины привлекает внимание, отбирающее голоса у ведущихся разговоров. — Тебе необходим отдых. — Не стоит просить о том, чего их ненависть не способна дать. Он унижен. Просьбы только распалят его тщеславие.

•

      Грудь вздымается глубоко, стоит Алине вдохнуть неспешно, пропустить через губы густой напитанный влагой и потом воздух. В залах военной подготовки изредка моргает свет, а эхо ударяется о стены, множа перебивающие друг друга грубые изнурённые в тренировках дыхания и диктующие указания надзирающих солдат. Прикрывая глаза и наклоняясь вперёд, Алина опирается о собственные колени. Горячие капли сбегают по её лицу, чертя дорожки на распалённых в жаре упражнения щеках. Мышцы рук не перестают бесконтрольно подрагивать в напряжении, отчего девушка думает, что может свалиться вперёд. Глухие удары отмеряют неравные рваные дроби того, как кулаки, колена, локти и ботинки военных ударяются о тела друг друга и отрабатывают точные правильные замахи. Алина видит, чего стоит унижение. Она спрашивает требовательно, обращаясь к наблюдающему за временем учений, случайно ли их допущение тренироваться вместе? Солдат готовят в группах, так что в последние две недели подготовки к миссии во Втором дистрикте Алина посещает стрельбище, полигоны и залы вместе с Николаем и Александром. Она привыкает слышать, как тела бьются о пол и падают, а солдаты кричат друг другу подбадривающие слова.       Девушка сжимает зубы до боли, вспоминая, как чуждые неинтересные слова перебивает крик. Короткий, быстро подавленный, спрятанный за клацнувшими зубами... Алина прежде не слышит, как Александр уступает боли – не знает, что он способен. Лишь в следующую пару часов Николай рассказывает ей, как ботинок одного из старших солдат ударяет по его голени, придавливает прежде, чем Александр встаёт. Расталкивая упражняющихся военных, Николай должен добраться до него первым прежде, чем группа мужчин схватывает его за руки, не позволяя подойти. Алина направляется к Александру, ускользая от внимания надзирающих и старших в звании, но она останавливается, когда покрытое пеленой жара блестящее лицо юноши поворачивается к ней. Он спрашивает её, что будет значить эта помощь? Она переменяет слишком много обещаний, о которых в чувстве порывистой своенравной злости Алина забывает заботиться. За причинение подобной безжалостности хочется изодрать. Но Александр двигается быстро: он всё ещё поднимается, когда хватает руку сваливающего его на землю солдата, выворачивая её с силой, выбивающей чужой сустав. — Прикажите прекратить так обращаться с этими солдатами, полковник, — требует девушка, когда Толю приглашают в тренировочные залы, чтобы дать отчёт о случившемся. — Вы обязаны были дать этим ранам надлежащий отдых, иначе они не успеют восстановиться к нашему отбытию.       Ботинки солдат множат окропляющие пол капли крови, собирающиеся с ноги Александра, когда его отправляют к медикам. Алина не следует за ним, чтобы просить полковника о доказательном жесте, ценой которому она выбирает своё доверие. Есть ли то, что высокие военные чины могут быть обязаны доказать? Но Алина требует эти убеждения, когда Толя приказывает отпустить Николая из-под надзора, п допустивших усугубление раны солдат отзывают для допроса прежде, чем сам полковник уходит, не объясняя для своего подчинения то, о чём его просит лицо их революционного дела. Он оставляет девушку ждать, но об указаниях и обещаниях не говорит, напоминая в военном нраве сурово – Толя тоже подчиняется званиям и выполняет приказы. И диктовать их будут так, как решит Коин.

•

      Алина всё ещё не принимает душ, когда коридор жилого сектора освещается медленно загорающимися лампами, рисуя тень фигуры в своём конце, где девушка слышит скулящий голос Мора. Щенок в это время остаётся с господином Крейном, пока расписание Николая не допускает его в спальню. Алина подтягивает к локтям узкие рукава формы, стоит ей рассмотреть то, как Багра отступает от порога своей комнаты. Колени женщины подгибаются слегка, когда её спина припадает к ближайшей стене. — Вам плохо? — выбегая вперёд, спрашивает девушка. Её волосы метаются у плеч, пока она быстро перебирает ногами, чтобы подхватить волочащего лапами щенка, чей голос выводит очередную плачущую песнь. — Не кричи, дурная животина, — Алина ждёт, что Мор упадёт на её руки, но Багра не пытается его бросить или отпихнуть и говорит без злобы.       Она хватается одной рукой за стену, когда наклоняется вперёд, чтобы взять воздух. Девушка почти отпускает щенка на пол, гладя беспокойную морду, когда женщина отпихивает её руку, не позволяя поддержать и заставляя себя выпрямиться. Её лицо оказывается неестественно бело и покрыто испариной, а ладонь скоро придерживает один из боков. — Если не хочешь скрыться с моих глаз, помоги мне найти моего мужчину, девочка, — одышка распускает в голосе женщины сипение, стоит ей подтолкнуть Алину по направлению коридора. Давая Мору усесться и положить лапы на её плечо, девушка помогает Багре перенести на свою руку вес и опереться, чтобы они могли идти вместе. — И только попробуй побежать к кому-то из моих детей. Это к лучшему, ни одному ребёнку не пожелала бы расти в этой консервной банке.       Алина медлит, стоит женщине задержаться на одном месте. Она покачивается из стороны в сторону, шумно выдыхая сквозь сжатые зубы. Борьба оказывается невидима, когда Багра почти уступает себе в необходимости схватиться поперёк живота. Девушка сжимает зубы, едва хватка старшей победительницы становится болезненна на дрожащих изнеможённых мышцах предплечья. В какое положение она ставит себя? Одна догадка вызывает в Алине смех, отчего она грубо прикусывает собственный язык. Они идут вперёд медленно, но девушка благодарит то, как спокойно Мор покачивает хвостом, не пытаясь прыгнуть с нетвёрдой хватки её второй руки. — В вашем возрасте ещё..? — Мне сорок, а не шестьдесят, наглое создание! — Почему вы не защитили себя? — осторожно спрашивает Алина, рассчитывая не выставить себя глупой. — А дистрикт дал мне этот выбор? — выводя свободную руку вперёд, Багра спрашивает немило. Её ноги не оказываются слабы, но пересекающие тело спазмы боли не позволяют женщине устоять. — Посмотри вокруг, эпидемия выкосила две трети их детей и оставила девушек бесплодными. Этот дистрикт выродится через двадцать лет — моё и даже твоё тело всегда будет для них делом политики, а не нашего выбора. Я сделала гораздо больше, чем позволял местный закон, чтобы защитить себя. Но я не дам им своё унижение и повиновение в обмен на риск, о котором решала сама.