О мраке и белогрудой птице

pov Алина

             Металлические ступени пружинят в топоте бегущих ног, их звучные разбивающиеся о стены вибрации всё ещё ярки в тупой боли свербящих изнурённых мышц. Дерзкие остерегающие недовольные высказывания смолкают за спиной, стоит плечу вновь удариться о фигуру следующего в туннелях дистрикта гражданина. Население равномерным потоком стекается в коридоры и неспешно направляется ко времени ужина, сходясь в двоящуюся очередь у стального порога шлюза. Холодный яркий свет столовых залов пощипывает глаза. Мыски обуви цепляют одну из ножек стула, пока бьющим неосторожным шагом Алина перебегает между столами, обходя граждан и единожды почти ударяясь о спину непонятливо озирающейся женщины. Победительница выворачивает голову, чтобы выкрикнуть скромное извинение.       Она жалеет о неприглядной вредной сумбурности, о которой предупреждает Багра. Ей не нравится беспокойство и шумная нервная черта переживания, которой Алина окружает женщину, подводя её к пустому лифту в жилом секторе и прежде помогая Нине забрать беспокоящегося Мора в их апартаменты. Ругающие слова эхом ударяются о стены двигающейся кабины, когда Алина упрямится — отказывается искать господина Крейна, решает отвести женщину к госпиталю, чтобы после предупредить тех, кто мог бы о Багре позаботится. Эгоистичное дурное самоволие и отсутствие послушания — так старшая победительница зовёт очередную неуступчивую черту. Александр относится к боли с равнодушием, но Багра встречает её со злостью и горячей ненавистью к слабости, которую её тело не переступает со следующим шагом. Алина чувствует жаркие точащие мукой волны, с которыми пальцы старшей победительницы передавливают её предплечье. Хватка Багры оставляет на коже свежие линии наливающихся синяков, которые проявятся к следующему утру и станут причиной недовольства стилистов — группа капитолийцев неизменно подумает о возможности спрятать дефект под длинным рукавом одежды.       Но Алина не прячет ужаленное щиплющей болью место, пока потирает руку, стоит ей остановиться за парой отодвинутых у свободной части стола стульев. Сидя напротив своей сестры, Александр отставляет свой поднос, чтобы встать, стоит Алине шумно глотнуть воздух. Миг знаменует, девушка верит, что победитель знает, о чём она думает, видит уязвлённый тревогой бег мыслей. Взгляд юноши заостряется, жест его ладони указывает подойти ближе, стоит вниманию выделить красноту её кожи. Алина слышит плохие известия каждый день: отчёты о погибших сопротивления, новости о разбомбленных убежищах беженцев, рассказы об оставленных пустующих городах дистриктов. Признания о потерях, которые Алина говорит перед камерой и каждым домом Панема, всегда укрепляют словами о героизме и общем долге, которые им предстоит превозмочь. Сообщать о тяжести трагедий не требуют до сих пор, чем бы ни измеряли их величину. — Александр, вашей матери плохо, — Алина говорит тихо, идя на одном месте, когда юноша встаёт напротив неё. Он намеревается поддержать её плечо прежде, чем рука победителя задерживается в воздухе, его глаза приоткрываются в настороженном изумлении. — Я отвела её в госпиталь.       Уступая проход, Алина выходит из-за фигуры Александра, вставая с ним наравне. Жест его головы просит Урсулу подняться, стоит его фигуре отвлечь девушку от разговора с Женей. Её интерес сперва взбегает по Алине, верно выделяя взмыленную потеющую после военной подготовки кожу, перепутанные волосы и предназначенную солдатам форму. Миг девушка морщится с горьким саднящим внутренности предчувствием презирающей усмешки, ругающейся над неопрятностью и грубым отсутствием деликатности. Но нечто вынуждает капитолийку непримиримо взметнуть из-за стола шаг — выйти прежде, чем гордая черта её насторожённого выражения отводит взгляд Александру с требовательным настроением ища объяснения этой срочности. Но хватая со спинки стула куртку и оглядываясь на оставленный за столом поднос, Урсула стягивает с волос резинку, семеня между рядами столов. Она ждёт, что её брат проследует к проходу к первым, чтобы провести. Лёгкое чувство, такт высокой манеры почти забрасывает ладонь под руку юноши, чтобы пройти вместе с ним и стоять подле него, когда величина болеющего станет для него осязаема. Но не решая истязать надзирающий долг дежурящих военных, Алина разжимает пальцы, отпуская предплечье победителя, чтобы с неглубоким немым кивком головы пропустить его к узкому шумному коридору. — Идите, — просит девушка, лелея веру в то, что торопящие слова не окажутся безжалостны. Ей хочется просить о важности того, кого сама Багра зовёт своим другом. — Я встречу детей перед обедом и дождусь Хеймитча. Думаю, он тоже хотел бы знать.

•

      Укладывая затылок на прохладную неприветливую поверхность стены, Алина запрокидывает голову утомлённо. Лежащая над ней тень укрывает глаза от искусственного непригодного света, словно даже его подделанная природа способна победительницу уязвить. Она не смыкает глаза, выдыхая тяжело и изнурённо — ожидание испытывает их, мучит, требуя силу, которая не рождается в точных ударах или здоровеющем крепнущем в теле. Незнание гнетёт, обсушивая молчащее горло в неутолимой жажде. Алина нетерпелива к этому незнанию — невозможности быть убеждённой, что никого из них не умертвит случай.       В Двенадцатом о смерти слышат нередко: мужчины и женщины умирают во время аварий и обвалов в угольных шахтах, граждане угасают в голоде и болезнях или замерзают на улице, маленькие дети часто гибнут в первых годах жизни, а матери оставляют семьи в родах. Но Алина не идёт по родной земле дистрикта, ведя взглядом по мёртвому погружённому в землю камню, защищающему город-бункер Тринадцатого. Допускает ли их порядок ошибки в том, как предписания указывают им заботиться о здоровье своих граждан и прибывающих беженцев? Победительница на каждое официальное указание смотрит с недоверием, но сидя на полу госпиталя, она отделяет слова одними губами, говорит сама с собой, надеясь переспорить случающееся, словно у самого существования дозволяют потребовать иной исход. Во что Алина верит? Двенадцатый живёт усердием и своими песнями — качеством и забываемыми традициями, берегущими их от быстрой несчастной гибели, всегда идущей под руку с голодом.       Проходит несколько часов после окончания обеда. Хеймитчу не приходится ставить поднос на стол, ментор всё ещё держит его перед собой, когда перешагивает людный порог коридора в дистрикте. В Двенадцатом почти не говорят, были ли когда-то у их единственного живущего победителя друзья. И помнят ли они, кем является его семья? В пути президента Сноу к власти и контролю над Панемом не остаётся людей, помнящих о том, что когда-то за мальчишкой из двенадцатого дистрикта не тянулся плотный заставляющий глаза слезиться запах самогона, а он сам являлся единственным из их детей, кто за многие десятилетия Голодных игр вернулся в свой дом с прибытием капитолийского поезда. Каким Багра его встречает? Неизменно юным — подобным ей самой. Девушка видит его уже победителем, навсегда переменённым влекущей потери безжалостностью, определяющей его имя во время Жатвы. Но возможно, в год своего триумфа Багра видит Хеймитча всё ещё не обезумленным пеленой желанного многими, пьяного беспамятства. Кто другой остаётся у него? Только девочка из дистрикта-7, гордо смотрящая над головами капитолийцев и угождающая в их волю пред его глазами. Пытается ли Хеймитч помочь ей? Ждёт ли, что встретит, когда поезд приезжает вновь, чтобы забрать его и нескольких детей Двенадцатого на следующую Арену? Багра перестаёт приезжать, а парень-победитель в слепой горячке вырывает из своей стены телефон, оставляя только память о когда-то разделённой природе трагедий. Третий десяток лет не позволяет выживающим детям забыть, что Капитолий у них отнимает, и как мало выбирает оставить.       Но время Панема переменяется, поворачивается вместе с движением мученицы и мятежницы — надежды, сила которой расходится в них, когда над следующим днём борьбы восходит солнце. Но в госпитале Тринадцатого не говорят о вере в успех или военном расчёте. Ударяющий шаг Хеймитча подобно музыкальному маятнику отбивает ритм в пустом коридоре, мужчина ходит из стороны в сторону, звучно кряхтя и откашливаясь. Двери в другой стороне отделения разъезжаются, а после закрываются снова, не объявляя требуемую новость. За стеной палаты, к которой садится Алина, говорят тихо и неразборчиво, отчего обучающую речь Люды не удаётся разобрать. Не прислушиваясь к ней, девушка даёт голове неудобно лечь набок.       Мышцы стонут в протестном напряжении, дрожат, стоит победительнице моргнуть один раз и второй, обрисовать в угасающем истощённом внимании непроницаемую фигуру Александра, стоящего у окна отделения, в которое распределяют его мать. Молчание юноши впервые немилостивой отвращающей хваткой тошноты охватывает горло. Оно не пугает Алину, не смеет ужаснуть или облачиться чертой чудовищ из её кошмаров. Но грудь тесна в беспокойстве, перебиваемом шумом дурно стучащего сердца. Александр замолкает, когда он собирает с её губ правду того, для чего девушка отводит его родительницу в госпиталь. Алина хочет спрашивать, обижается ли победитель на то, что Багра скрывает истину о своём положении даже от него. Возможность отторгающих чувств в Александре представляется детской — утерянной и давно забытой подобно мальчишечьим годам, которые юноша не помнит. Молчание женщины оскорбляет, уязвляет гордое расположение. Многие годы жизни родительница является единственной союзницей своего сына, вырезая на его сердце грубую жгучую правду о роскоши доверия. Спрашивает ли он сейчас, почему она предаёт эту убеждение?       Багра не находится в открытых первых залах госпиталя, когда Улла и Александр к ним поднимаются. Их просят подождать, не смягчая слова о срочности вмешательства и совершённой необходимости направить Багру в операционное отделение, где она проводит следующий час, пока плеск ожидания делает воздух душным и густым. До сих пор сидя на полу коридора, Алина не понимает настроение Урсулы: её возбуждённые всполохи слов и спокойствие, укаченное в чаше несокрушимого несчастьем и мучающим ожиданием характера. Но неспособность распоряжаться в кольце чужой власти претит капитолийке и злит неизмеримо, отчего пыхтящий недовольный вздох Уллы смешит победительницу, заговаривая улыбку на напряжённом лице. Её требования и необходимости никем не оказываются услышаны, несмотря на то, что распоряжения и заверения Плутарха не делают представительницу Капитолия пленницей дистрикта-13. Она ждёт вместе с остальным, широкими изящными шагами огибая дуги за спиной своего брата. Девушка прихлопывает в ладони нередко, ведя немой разговор с собой и о чём-то рассуждая.       Минуты не торопятся за временем, в которое господин Крейну первым разрешают пройти в закрытую палату, превентивно требуя пройти процедуру дезинфекции. Люда сообщает об одном члене семьи, кто мог бы наблюдать за состоянием Багры, пока её сознание крепнет после непродолжительной операции. В молчании проводя тяготящие секунды Люда ждёт, Александр первым проследует за ней. Удерживая в голосе задумчивый хмыкающий звук, Урсула делает несколько нетвёрдых шагов, оборачиваясь на своего отца, когда господин Крейн остаётся стоять в другой половине коридора, чтобы уступить своему сыну. Намерение быстро оставляет жесты капитолийской девушки, нечто вынуждает её медлить пред решением, которое требуют принять быстро. Воздух в госпитале становится кислым, напитанным тёплой духотой, стоит Александру единственный раз мотнуть головой в неизречённом отказе. Прежде, чем в палату вновь не допускают, Люда просит Линнею переодеться в выданную ей форму, чтобы она могла научить Ланцову основам интенсивной заботы над восстанавливающимися пациентами. Их лица не будут чужды для Багры — Алина находит утешение в этом, но не знает, ищет ли его женщина.       Сбегающий из очищающей себя камеры воздух раздирает лёгкие, испуская белый сочащийся обеззараживающими веществами пар. Люда снимает с со своего лица временную маску с небольшим клапаном. Её руки оказываются сложены чуть ниже живота, когда девушка развязывает на себе защитную юбку, материал которой напоминает гибкий пластиковый обод. Кротко улыбаясь и обтирая пот с раскрасневшегося лица, первым победительница подходит к Хеймитчу, заваливающему спину на открытые линии труб, лежащих у пола. Они покидают закрытую дугу коридора всего раз, когда направляются в другое отделение, чтобы увидеть Мала, пока врачи всё ещё не извещают их об исходе операции. Мужчина грубо расправляет свои штаны и кашляет в кулак, поднимаясь на ноги. Они говорят с Людой недолго, пока Хеймитч не взмахивает рукой с коротким прощающимся жестом, предназначенным Алине. Он заставляет её вскочить, не поворачивая головы к окнам чужой комнаты. Победительница угадывает точно, не ошибается, предполагая, что сегодня, кроме близких членов семьи в палату никого не пустят. Кажется, только жалость к измотанному виду юной заступницы подталкивает к решению Хеймитча не скандалить, не просить исключения у старших сотрудников госпиталя. Говоря с самим с собой и неприветливо ворча, он уходит первым.       Хватаясь за поясницу, Алина неуклюже растирает затекающую спину, когда Александр берёт её локоть, помогая отойти от стены и опереться о его руку, когда плечи девушки перекашиваются в непреодолимой усталости. Естественная привычность манеры отбирает у победительницы чуткое знание того, что они стоят в открытой для других граждан части дистрикта. Звучная усмешка заставляет Алину вздрогнуть. Падающие из-за спины, распущенные волосы капитолийки рисуют хлёсткую дугу — Улла уже отступает к Люде, без интереса отворачиваясь от того, как Алина придерживает прохладную ладонь Александра в своих руках прежде, чем отпускает её. Его обособленность и отстранённость не становятся для неё отвергающими. Холодность не одаривает жестокостью. Она предупреждает о том, что Алина тоже смотрит на человека. Плечи Александра подобно её собственным косятся, его опора лежит на одной ноге, пока поднимающиеся от лодыжки бинты напитываются некрасивыми желтовато-алыми разводамт. Шаг раззадоривает раны, не позволяя им успокоиться после надругательства старших служащих. Алина видит в бледном напряжении лица, эти ожоги болят и изнуряют жаром постоянно, не оставляя даже короткую ночь временем, в которое Александр мог бы отдыхать.       Память о чистом вскрикивающем голосе зовёт девушку клацнуть зубами. Его откровенное звучание злит, пока сплетничающие речи солдат треплют его память, так что Алина выдавливает под ногтями отметины на коже предплечья в душащем рвении найти то, что она могла бы предпринять. Вмешательство и приказ полковника должны быть достаточны для того, чтобы смирить мстительные ругающиеся настроения солдат, но предпримет ли Толя их? Это уязвит доверие Коин к нему, чего Алина столь яростно желает избежать. Недоступное ей воззрение одного из близнецов Батар является единственным ключом к избежанию полной власти госпожи-президента над тем, чем станет их общее будущее. Но нежное неторопливое ощущение приходит неожиданно, болезненность хватки ослабевает на предплечье второй руки. Невесомое подталкивающее движение ладони разжимает её пальцы — Александр протягивает руку позади её спины, стоит Люде встать перед ними. Девушка нервно прихватывает плотные тёмные складки юбки, словно они внезапно становятся слишком тяжелы для неё. — Растущий срок повлиял на рану, которую она получила на Арене. Внутренние шрамы всё ещё не до конца окрепли, — неторопливо объясняет Люда, силясь выровнять дыхание. Её лицо ярко блестит от пота. — Началось кровотечение. Ты поступила правильно, — не спеша протянуть руки, она обращается к Старковой. Ложащийся на щёки старшей девушки румянец отнимает немилосердную тревогу. — Когда сразу отвела Багру в госпиталь, у врачей было достаточно времени на действия. Она стабильна сейчас — уже приходит в себя, за ней будут наблюдать. — Она потеряла ребёнка? — тень резво укрывает половину чужого лица, заставляя Люду сторониться ярких неуступчивых жестов Урсулы. Она отступает на небольшой шаг прежде, чем разворачивается к капитолийке. Миг розовеющий цвет её щёк выглядит по-девичьи стыдливым. Но бледность трагичных чувств не захватывает Люду. — Нет, — она отвечает скоро, удерживая голос и не спеша обратиться к Александру. Скучающее безразличие не проявляется на его лице, но кующее тело ледяное напряжение вытачивает острые режущие пики, льдом и камнем вспарывающие гладь безмолвия. Юноша чуть выше вздёргивает голову, когда Люда говорит вновь. — Пока, нет. Но это может случиться в любой момент. Врачи будут следить за тем, чтобы кровотечение не открылось снова. Чем сильнее ребёнок будет расти, тем больше будет риск. — Беременность не могут прервать? Я слышал, в Капитолии поступают так при определённых обстоятельствах. — О, ты не ошибаешься, маленький брат, — низко посмеивается Урсула. Она запрокидывает голову мечтательно и мгновенно отмахивается от этого выражения, презирая, считая неподходящим. Но Александра не задевают гримасы. — Я думаю, каждый сам назначает цену процедуре. И почему-то каждый считает, что имеет право осудить тех, кто её выбирает, словно в любое другое время мы заботимся о не затрагивающих нас решениях друг друга. Нелепо, не правда ли? — Александр, это не делают здесь, — поджимая губы, Люда замолкает, позволяя немой тишине считать секунды. Она потупляет взгляд вниз, а уверенность покидает её выразительные выражения. — Багра просила об этом, как только узнала о своём положении. Уже несколько недель прошло, — в плотной тишине удаётся различить треск электричества. Александр втягивает воздух шумно, глубоко, отделяя факт знания. Его родительница не говорит о своём положении, и до сих пор никому не удаётся его выделить. — Врачи сказали, что пока они компенсируют риск подобного развития, нет причин для того, чтобы избавляться от жизни ребёнка. — Нет, — Александр непринуждённо отделяет звук. Уголки его губ дёргаются, но не обрамляют рисунок улыбки. Незнакомый прогоняющий тон его слов вынуждает Уллу развернуться к брату. — Нет никакой жизни ребёнка. Есть жизнь моей матери — та, которую я могу потрогать и с которой я способен говорить. И положение, в котором она находится, убивает мою мать. Может ли медицина, — цедит Александр слово, делая его липким и заставляя то въедаться в кожу, — отрицать это? — не спорит и не спрашивает. Безжалостное выражение не обвиняет Люду, не ругает, но печаль густыми мазками пишет лицо победительницы дистрикта-7. — Я не вижу причин бороться за то, что ухудшает её жизнь. — Я бы не отказала ей, Александр. Я бы дала ей заботу, в которой она нуждается. — Милая преданность женщине, которой ты боишься, — Урсула мягко тянет слова, стоит её голове припасть набок. Алина вздрагивает, противясь несерьёзности выражения, с которым в Капитолии смотрели бы на развлекающего гостей необычного зверька. — В особенности для такой невзрачной души. — Следи за выражениями, Урсула, — строгий тон предупреждающей речи замирает в молчании коридора, рассеивается с приходящей на его место плотной тишиной госпиталя. Взгляд Александра неожиданно оказывается расслаблен, словно он резко теряет интерес к поставе говорящей подле него сестры. — Правда не обидна, если её не отрицают. В следующий раз я не стану уточнять, что не пыталась оскорбить. — Я предана не ей, — отрицает Люда. Сперва её лицо выглядит испуганным, но опуская плечи, девушка успокаивается быстро, всего раз стремясь коротко покоситься на стоящего с ними юношу. — И даже если бы не обещала поддержку Александру, я бы не отказала любому, кто просил бы меня о вмешательстве там, где я могу помочь. Я не прошу за это деньги — моя работа не является услугой.       Склоняясь к улыбке, губы Алины стремятся вспорхнуть вверх, когда в словах приходится узнать умеренное дерзкое уязвляющее замечание. Оно становится наибольшим от прыткого оскорбления, которое могло бы звучать в дрожащем голосе победительницы Седьмого. Кроющийся в образах памяти страх не лишает её воли говорить, и в чём она обвиняет Урсулу? Удел элитного превосходящего капитолийского общества для них всех кажется чрезвычайно простым, как и в столице Панема не находится то, что нельзя было бы купить. Улла чужого заявления не избегает, удерживая себя в равной черте высоко, когда Люда неуклюже кивает Александру. Её шаг сторонится к тени стен, стоит Линнее покинуть палату, где у порога Ланцова мгновенно принимается вертеть головой, разыскивая курирующую её обучение победительницу Седьмого. Неровно остриженные волосы Линнеи выбиваются из хвоста, а прикрытая халатом рубашка выглядит смятой. Видя её, Алина чувствует, как опоясывающая давящая скованность отступает от её вдоха. Линнея ни в чём не кажется подходящей настроению, направляющему работу докторов, но потерянной она не выглядит, не предстаёт испуганной тем, что наблюдение Люды не оказывается строго, ненадолго она доверяет Линнее работу, не требующую унижающую долю надзора. — Я могу как-то поддержать тебя? — Алина делает пару коротких шагов вдоль коридора, замечая, как Александр уходит вперёд. Он придерживает руки за спиной и, видится, одёргивает самого себя, когда разворачивается в центре прохода. Голова юноша поворачивается к Алине, но он всё ещё ведёт немой диалог с собой — победительница это видит. — Останься, Алина, — предлагает Александр, вставая перед ней. Приглушённый к вечеру свет крадёт живую краску с его кожи, оголяя пред Алиной усталое выражение. Она касается кончиками пальцев его линии челюсти, поднося ладони к лицу юноши, и не рассчитывает приказать себе отпустить. — Со мной. Я хочу поговорить с Сенекой прежде, чем вернусь в отделение военной подготовки. — Мы могли бы остаться и дольше, — скоро утверждает Алина. Её слова обретают силу в неглубоком кивке головы. — Управление не станет настаивать на исполнении расписания сейчас. Здоровье твоей матери уязвлено. Но я думаю, — победительница усмехается бесцеремонно, не знает, может ли заурядное чувство приличия ободрить, — подслушивать некрасиво. — Я не прошу тебя подслушивать. Я хочу, чтобы ты стояла рядом со мной, Алина. — Это дела твоих родителей, — девушка судит беззлобно. Она уже даёт своё согласие, но всё ещё надеется провести верную границу правильности, предназначенной для её присутствия в госпитале. Доброе внимание Багры заполучить удаётся редко, а Сенеки Крейна Алина чаще выбирает избегать. — Мне кажется, что я не буду к месту рядом с твоей семьёй. — Я предлагаю тебе остаться не как часть этой семьи, — невесомое движение направляет голову Александра набок, отчего пальцы девушки соскальзывают выше, охватывая его холодную щёку. На мгновение она становится тяжела, но юноша выпрямляется стройно, накрывая придерживающие его лицо руки своими. — Кем бы ты меня представил, если бы спрашивали? — Алина интересуется смело.       Скажет ли Александр о ней как о союзнице или, быть может, назовёт верной сообщницей? Мятежная сторонница и избранница — так девушке нравится думать. Или возможно, победитель рассудит о ней, точно о единомышленнице. — Я представлю тебя всем.       Кожа немедленно становится жарка, стоит груди приподняться со вдохом. Александр придерживает запястья девушки, пока откровенные чувства щиплют кончики её пальцев, пронизывая величину тела. Выбор юноши норовит испугать её и подчинить своей громоздкой черте. Его осознание прокатывается в ней и проникает, отвечая неробким чувством уверенности, играющего глубоко под кожей и отзывающегося вместе с нитями силы. Алина всё ещё придерживает обеими руками плечо Александра, когда разворачивается, прислушиваясь к бурной речи того, как Улла говорит с задерживающейся в госпитале Линнеей. Победительница не выглядит скучающей, она смотрит на представительницу Капитолия непринуждённо — почти дразняще тем, что её не удаётся впечатлить заурядным вниманием к себе. — Похоже, у меня будет маленький братик или сестричка. — Не будет, — голос Александра не оказывается громок, когда он обращается к своей сестре, вынуждая Урсулу пренебречь бременем непонимания. Она оборачивается не сразу, не понимает, почему юноша не подходит к ним, чтобы говорить. — Не будет, потому что этот дистрикт не предоставил нашей матери достаточно возможностей защитить себя, и теперь врачи отказываются исключить риск для её жизни из-за маловероятной возможности того, что моя мать могла бы привести нового гражданина в общество Панема, — предостерегает Александр, говоря с неестественно благозвучной подражающей выразительностью. Алина выходит вперёд него, замечая, как Линнея пятится, уступая фигуре Урсулы. Нечто вынуждает её поспешно развернуться, чтобы вновь проследовать за беззвучные двери чужой палаты. Холод взбегает по рукам Алины, стоит Александру заговорить вновь. — У нас не будет брата или сестры. И если доктора не уступят, матери у нас тоже не будет. Врачи испугались давать ей достаточно сильные обезболивающие, чтобы не навредить её положению. Они не заботятся о том, в какой боли она находится. Ребёнок, за которого они борются, не может существовать без нашей матери, так почему её качеством жизни пренебрегают? — Иногда я забываю, — ледяное молчание коридора подхватывает эхо усмешки, — насколько ты циничный реалист, братец. А вообще-то — нет, — каблук ботинка обуви чеканит высокий звук, когда Улла отворачивается, наигранно задумчиво отводя голову, — не забываю. Твои повадки никогда не перестают напоминать. — И от кого я перенял эти повадки? — Прекратите немедленно, — возмущённо требует Линнея. Она вынуждает Александра сделать шаг к занятому впереди проходу, когда подталкивает своим боком неспешно отъезжающую дверь, чтобы протиснуться сквозь узкую сторону порога. Сенека покидает палату вместе с ней, недовольство и удивление обрисовывают прищур его взгляда. — Господин Крейн, пожалуйста, успокойте своих детей. Они возомнили, что имеют право вести себя хуже шестилетних детей. Иначе я попрошу Люду вывести их госпиталя. — Ты жалуешься, красавица? — ошеломление на лице Уллы вспыхивает ярко. Она не сторонится неодобрения, когда выбирает размашистость слов. Каждое из них устремляется к забавящему её поступку Линнеи. — Не беспокойтесь, мисс Ланцова, — тон скованного изречения предстаёт дружелюбным, пока господин Крейн говорит дипломатично, не оборачиваясь на отходящую от дверей палаты победительницу. Тяжёлая мера его взгляда прибивает плечи, раздавливает под собой. — Я знаю, что мои дети не одарены совестливостью. Я осведомлён, кто их воспитал. Она, — костяшки мужчины стучат по ближайшей стене, — слышит вас обоих, проявите уважение. — Нет-нет, — несдержанно поднимая ладонь, Урсула допускает своенравное обращение, — пусть братик ещё поговорит, он не до конца выразил свою беспомощность. Я тоже, — выделяет она, не смея пренебречь, — могу быть прагматична, бизнес учит этому не хуже выживания. Но ты, кажется, должен лучше знать, на что способна наша мать. — Я могу рассказать тебе, — отвечает победитель, не отворачиваясь от того, как губы сестры изгибаются в отторжении, когда Александр улыбается ей.       Впечатление становится для неё жутким, рассказывая Алине о том, почему каждый из детей господина Крейна не говорит с другим о радости детских увлечений или разумной общей черте юного прошлого. В мальчишечьих годах Александра находится та жестокость родительской руки, которую Урсула не захочет пережить. — Прекратите, — требует Сенека, выдерживая строгий взор пред обеими частями коридора. Он поправляет манжеты своих рукавов, пока проходит вперёд, чтобы единственным жестом указать своей дочери проследовать в другое направление прохода. Линнея с наступающей минутой уже идёт за его спиной, перебегающими шагами направляясь к Алине. Нечто уязвляет то, как отрывисто господин Крейн поворачивает голову, чтобы снова заговорить с сыном. — Побудь со своей матерью.

•

— Моя мама почти не говорит, — рассказывает Линнея в непродолжительном разговоре. Не отказываясь от того, как Алина кладёт голову на её плечо в полном объятии, девушка ненадолго задерживается у прикрытого шторой окна. Александр уже вступает к нему, проходя в очищающую камеру пред входом в палату своей родительницы. — Мой отец мёртв. Моя подруга сходит с ума. Моего брата могут убить, когда вы вновь отбудете из дистрикта. Человек, которому я безгранично верю, — безрадостно зовёт Линнея, — встаёт на чрезвычайно опасный путь. И Панем с каждым днём кажется мне всё темнее. Я верила, у этого места есть будущее. Но безопасность, оказывается, не даёт надежду. И даже в безопасности приходится усомниться, — Линнея ниже опускает лицо, прячется и говорит неизменно тихо, отчего голова Алины наклоняется к её груди в растущей нужде прислушаться. — Иногда я думаю, что ищу понимания у худших людей. Признаёт ли Урсула это или нет, мне не хочется узнавать её сильнее. Но я уважаю её. Она не хочет казаться человеком, которым не является. Я ненавижу её, пожалуй, — легко усмехается Линнея, — за собственный недостаток — неумение отказываться и говорить ничем неприукрашенную правду.       Алина не слышит красивый, склоняющийся к усталому звучанию голос Линнеи в последнюю половину часа. Она становится свидетельницей спора, решая прежде, что не понимает его родительскую долю. Туннель госпиталя говорит с ней, отзываясь стуком перебивающих друг друга шагов. Она не различает прежде: не узнаёт морозный гнев чувства, расцветающего в Александре. Кровь умывает его щёки, делая ровную речь яростной. Зрителям Капитолия никогда не приходится видеть эту живую яркость своего мальчика-фаворита, для них он остаётся сдержан и расчётлив в эмоциях, показываемых на громоздких экранах столичного города. Алина утверждает пред самой собой — она знает, о чём он думает, смотря на то, какая неразумность умерщвляет его детские года и наказывает жизнь. — Как это произошло? — Александр спрашивает господина Крейна неуклонно.       Он не сжимает ладонь, не делает близость её руки болезненной, пока Алина проходится по его костяшкам одной подушечкой пальца. Его разговор с отцом оказывается продолжителен, но юноша не допускает ошибку, решая, что победительница могла бы выбрать остаться. Он хочет, чтоб она говорила вместе с ним: смотрела на судьбу этого положения глазами детей, которые умирали вместе с ними, чтобы из десятков сотен мальчиков и девочек, отправленных на Арену, вернулись единицы. — Мама была тяжело ранена в Играх, ты знал это, — утверждает юноша скоро. Алина замечает не впервые, придерживая руку рядом с грудью, господин Крейн не пытается своего сына перебить. — Я не предполагал, что этот дистрикт — подходящее место для того, где стоило бы рождаться детям. Кто будет заботиться об этом ребёнке, если тебя осудят? Моя мать не находится в том положении, где она могла бы задуматься о семье. — Я не мальчишка, я не допустил бы это сейчас, Александр. Ты задаёшь верные вопросы, — мирный тон слов вынуждает Алину прикрыть глаза. Спокойный нрав убеждений оказывается тяжёл от того, что девушке редко доводится разрешить себе схожую долю уверенности, явленной пред тем, что граждане зовут случаем. Раскрытые ладони мужчины оказываются направлены к сыну, когда господин Крейн заговаривает вновь. — Но мы ничего не планировали. Твоя мать принимала специальные препараты, которые должны были исключить эту возможность. — Госпиталь не назначал ей лекарства. — Предполагаю, именно поэтому нам стоит перестать говорить об этом, — хмыкает Алина, не пугаясь неуступчивой необходимости обернуться, проверить, не подслушивают ли их.       Люда уже давно покидает эту часть госпиталя, но отчего-то в победительнице не отзываются иные догадки того, кто был наделён возможностью помочь Багре нарушить суровый надзор Тринадцатого, где наказания над гражданами неизбежны и хлёстки подобно ударам стыдящей плети. Но Александр не оказывается добр к угрозе, которой Люда подвергает себя ради того, что в спокойное время назовут блажью. — Спасибо, мисс Старков. Вы быстро учитесь тонкостям общения. Это небезопасно, — признательно соглашается мужчина, утвердительно кивая пред своим сыном. — Я поддерживаю твою мать в решениях, которые она принимает для себя, и не спорю с тем, что она считает унижением. Я бы не променял её здоровье на юношеские амбиции. Но существуют случайности, которые даже я не всегда могу понимать. Каждой гарантии в мире дают вероятность девяносто девять и девять десятых процента, и никому не нравится становиться частью наименьшей возможной доли. — Значит, ты должен делать больше, — высказывая убеждение, Александр не отступает, представя пред своим отцом. — Оретцев является заложником возможностей в этом дистрикте, как и я принадлежу их технологиям. И это положение сделало мою мать заложницей их закона.

•

      Рядом с койкой Багры уже лежит несколько букетов, когда Алина видит женщину на следующий день. О любви к неживым композициям до сих пор не приходится знать. Одну из них составляет господин Крейн, складывая в пышные угловатые бутоны листы бумаги, которые до сих пор мужчина покрывает узорами ручки. Но второй букет рядом с Багрой оказывается более красочен, а его аромат застаёт Алину уже на пороге просторной оборудованной техникой комнаты. Свои хвойные ветви она тоже хранит рядом с кроватью, обнаруживая, что их запах помогает ей и Нине заснуть, напитывая воздух пряным живым ароматом. Но набор оказывается не похож на тот, который Александр составляет для своей матери. В тот, что дарит Алине, юноша добавляет небольшие группы высушенных Людой цветов, но для родительницы он выбирает тонкие веточки и собранные осенью колоски трав с лугов, которые встречаются только в дальних частях седьмого дистрикта. Срок Багры оказывается невелик — врачи назначают только наступающий второй месяц. Изменения в теле всё ещё неразличимы, но уже на второй день после операции женщина ругает всё, что не позволяет ей свободно двигаться. Ограничивают даже вероятность того, что скоро Багра сможет вернуться в жилой отсек или самостоятельно перемещаться в дистрикте. Врачи настаивают на покое внутри госпиталя, но Ивану удаётся настоять на возможности использовать коляску, чтобы женщина могла прогуливаться и сопровождать свою семью в течение дня, не подвергая себя излишней нагрузке.       Рассмотреть в назначенной осторожности полноценность жизни оказывается тяжело, но в один из вечеров навещая Мала, Алина задерживается рядом с палатой Багры, надеясь постучать в её дверь, кога девушка останавливается у окатываемого вечерним светом окна. Она замечает беззлобно, для неё не найдётся место даже на полу — его занимает Урсула, садясь рядом с койкой и отпуская на её край свободно ниспадающие длинные волосы. Они оказываются слишком тяжелы для того, чтобы держать в одной ладони, так что Багра разделяет их, неспешно расчёсывая и сплетая вместе несколько тонких прядей. Она сидит неестественно прямо из-за бандажа, обхватывающего её бока и живот. К одной из её рук всё ещё присоединены несколько тонких трубочек. Тень укрывает изножье кровати вместе с фигурой Александра, куда юноша подставляет табуретку, чтобы вытянуть ноги и положить затылок на неизменно холодную поверхность стены. Алина видит, юноша не говорит, пока она наблюдает за ними, но слушает особенно внимательно, позволяя несмолкающей певучей речи Урсулы себя сопровождать.       Усмирённые надругательства военного собрания разрешают Александру это время. После выставленного Алиной требования приказы и ожидания солдат оказываются более сдержаны, а их предводители назначают юноше неделю для первичного заживления ожогов. Первые дни оказываются самыми тяжёлыми: ночью простыни и матрас впитывают кровь, а перевязывающий материал прилипает к волдырям ран, что усложняет процесс его снятия. Но посещая полигон для тестирования оружия, победитель не смотрит на выделенное им командование без осторожности. Они подчиняются требованию высшего звания, но не выделяют ему жалость, отличия чего столь часто не удаётся различать.       Извещают стремительно, отбытие Алины в дистрикт-2 приближают почти на месяц, отнимая время, которое оказывается трепетно для всех. Александру всё ещё не предоставляют гарантии, что Багра вновь может стоять и ходить без опасения истечь кровью изнутри. Николаю же впервые за многие недели удаётся уговорить Зою подняться вместе с ними на поверхность дистрикта. Высоко подпрыгивая, Мор плетётся за ними, норовя укусить за дразнящие пальцы, когда победители уходят вперёд, чтобы не пугать животину там, где Алина выбирает охотиться. Как скоро она сможет увидеть рядом с ними Мала? С Женей и Хеймитчем парень всё чаще говорит о желании выйти из госпиталя, он становится спокойнее — восприимчивость оживляется в нём, реагируя на всё, что связывают с образом Алины. Он смотрит на неё по-разному, всё ещё видя чаще присланную Капитолием убийцу, нежели подругу детских лет или влюблённую в него девчонку. — Мы ничего не добьёмся, если при первой опасности и очередном выстреле, будем пытаться спрятать Алину в бункере, — утверждают во время последнего собрания в генеральном штабе, где готовят распоряжение об отбытии небольшой делегации.       Николая и Александра вместе с победительницей представляют подобно посланникам, а не одним солдатам, чьи единицы требуются перед главной военной силой Капитолия. Они должны оказать влияние на сторонников президента Сноу со сторон Первого и Второго дистриктов прежде, чем генералы восстания примут решение об их полной ликвидации и уничтожении вместе с капитолийскими арсеналами оружиями. Госпожа-президент утверждает, она ждёт, что Алина поддержит решение о необходимости дать сопротивлению шанс перейти на сторону повстанцев. Их числа оказываются велики. — Капитолий знает, на что вы способна, мисс Старков, — замечание Коин звучит последним. — Они видели ваше выступление на Арене, в Восьмом и Двенадцатом дистриктах. Но есть то, что нас объединяет: обе стороны ждут того, как Вы проявите себя перед близостью мощи врага во втором дистрикте.

•

— Почему я не могу отправиться с ними?! — молнии голоса эхом разбиваются в грузовых ангарах транспортного отсека, пока военные отряды завершают последнюю проверку перед восхождением экипажей на военные планолёты. — Кто это решил?!       Никто не ожидает то, как немилосердно над Назяленской окажется перенесённое командованием отправление. Зоя стоит на металлическом мостике в гражданской одежде, пока её яростные хлёсткие заявления ударяются о спины снаряжённых военных и поднимающихся по ступеням пилотов. Никто не рассчитывает, что Назяленской тоже выдадут назначение, и многие дни Линнея подбирает слова, радея к нужде преподнести правду того, что перемещение Зои не будет возможным. Но вера в него оказывается крепка — почти безумна, отчего сдавая оружие, Николай хватает Зою поперёк груди, чтобы отвести её от перил площадки, где она намеревается толкнуть одного из солдат. Алина не слышит того, что говорит Ланцов, стараясь настоять на том, что дежурящим военным не требуется уводить девушку под руки. Зоя успокаивается сперва, но вскоре расписание отбытия настаивает на том, что Николай должен взойти на корабль вместе с остальными. Алину уже ведут внутрь, когда победителей разделяют позади, отчего девушка не перестаёт оборачиваться, стараясь увидеть за головами солдат, не оказываются ли действия грубы. Но шлюз велят закрыть немедленно, в начале пассажирского отсека не разрешая удостовериться даже в том, что Николай успешно восходит на планолёт одним из последних.

•

      Второй дистрикт наделяют большей площадью, разделяя население в множестве горных деревень и редких, неустойчиво стоящих поселений. Многие из них первоначально оснащают шахтами и каменоломнями, дело которых назначают главным уделом второго дистрикта Панема. Но после окончания Тёмных времён многие небольшие города оснащают тренировочными базами миротворцев. В самом центре дистрикта возрастает неприступная гора — первый центр и средоточие военного могущества Капитолия. Военная база во многом повторяет подземную крепость Тринадцатого, из-за чего долгое время ей удаётся сохранить свою неприступность, удерживая численность ракет, авиации и пехоту. С воздуха военный центр выглядит подобно одной из многих гор, окружающих территорию Капитолия, но сеть огромных пещер, образовавшихся, когда ремесленники высекали каменные плиты, делает её конструкцию уникальной для расположения первой силы власти. Разведчики говорят, во Втором до сих пор действует железная дорога, доставлявшая шахтеров от горы в столицу Второго дистрикта.       Территория второго дистрикта не является совершенной или удобной для жизни, поскольку в горах часто случаются оползни и сходы лавин, но преимущество расположения многие десятилетия служит президенту Сноу и военному могуществу Панема. Сейчас военная база содержит в себе вычислительные и разведывательные центры, залы заседаний, казармы, оружейные склада, ангары, флоты планолетов и ракетные пусковые установки. Природную поверхность удерживают выжженные непроходимые дебри, полные диких бешеных животных, мутировавших ещё до первой эры Панема.       Второй является одним из богатых дистриктов, его людям не приходится терпеть голод, недостаток тёплого пригодного жилья или питьевой воды. Большинство граждан являются шахтёрами или работниками каменоломен, но многих из них ещё в детских годах подталкивают к зачислению в миротворческую службу. Детей тренируют, закаляют в чувстве долга и учат драться, отчего Алина не обнаруживает удивительное в том, насколько популярными во Втором становятся Голодные игры. Люди здесь наиболее уязвимы к пропаганде президента Сноу, кто до сих пор удерживает над ними власть.       Военный план не назначает точно, сколько победители в сопровождении полковников Батар пробудут в дистрикте-2. Их задачам не выделяют время, так как Тринадцатый в период глубокой зимы не планирует губить сопротивление в холодных горах, выступающих непреступным кольцом пред городом Капитолия. Сторона восстания ждёт наступления весны, пока второй дистрикт всё ещё принадлежит власти президента Сноу. Но Толя обещает, что несмотря на невозможность назначения Алины в бою, ей выделят работу с раненными и повстанцами, а Плутарх подготавливает для неё планы агитирующих роликов, отправляя вместе с лицом революции съёмочную команду. К местам сражений или линиям обстрелов Алину обязываются не допускать, но Толя обещает, что во Втором она чаще сможет быть приглашённой на собрания военного совета. Они не будут находиться в одном месте, но перемещаться будут по земле, если не придётся искать укрытия. — Это будет одним из многих твоих путешествий, птичка, — обещает Александр, застёгивая на своей груди карабины военного жилета. Сигнальные огни мигают над ними, обозначая то, что люк скоро откроют для спуска в один из разрушенных сопротивлением городов Второго.       Постукивая по нагрудной пластине с небольшой гравировкой солнца, Алина повторяет инструкции Толи. Снимать военную форму они будут только для того, чтобы её выстирать: в остальное время Алина должна быть постоянно снаряжена, чтобы защитить себя от пуль или возможных осколков взрывов. — О чём ты думаешь? — спрашивает девушка, наклоняясь, чтобы заправить брюки в выделенные ей ботинки. Они удобны и предназначены специально для горной местности. — О своей матери, — рассказывает Александр, пока привычные движения его ладоней проверяют закреплённые на бёдрах чехлы топоров. — О её словах. Она сказала, что выберет меня и Урсулу прежде, чем выберет жизнь, которую никто не может ей пообещать. — Вы нуждаетесь в своей матери, она понимает это, — рассуждает Алина, смотря пред собой. Она верит — любой ребёнок нуждался бы.       Суровая рука Багры борется за Александра, и он выживает, идя и меняясь перед ней, являя шрамы, видимые одними её глазами. Думает ли она однажды о том, что умертвит себя, если позволит Капитолию его забрать? Алине не удаётся иначе взглянуть на Нину, и изредка — ночью, когда рука президента Сноу девочку отнимает, победительница думает о том, как легко бы было погибнуть с этой потерей. В кошмарах Алина сама позволяет ей себя умертвить.

•

      Всего несколько солдат встречают один из высаживающихся планолётов на земле, усыпанной грудами обломков от когда-то стоящих каменных зданий. Стены падают на дорогу, а обжитые улицы оказываются разбиты крупными чернеющими воронками, оставленными падающими бомбами. Убирая волосы назад, Николай немедленно хватается за винтовку, когда над их головами проносится небольшая боевая эскадрилья, несущая дождь из зажигательных пуль, ударяющих по поднимающимся за чертой пустынного города серым укрытым снегом холмам. — Не бойтесь! — кричит кто-то из впереди идущих солдат. Их пара с женщиной не оборачивается, но впечатление ясно, они ожидают реакцию на воюющее над дистриктом-2 небо. — Так местные желают нам доброго утра.       Небольшая база командования оказывается неподалёку — на одной из центральных улиц, где всё ещё можно различить купол Дома правосудия. Полуразрушенным он проливает свет на сваленные в центре приёмных залов каменные плиты, заставленные небольшими металлическими коробками различного аналогового оборудования, которое сторона восстания использует для связи. Задирая голову и не переставая осматриваться, Алина не находит за неоглашённым столом знакомые лица, хотя рассчитывает в наступающие часы увидеть Тамару. Решая обратиться к полковнику Батар позже, девушка опускает лук за спину, присматриваясь к небольшому спорящему собранию людей. Невысокая женщина с выгоревшими волосами и веснушчатым лицом носит за плечами винтовку с длинным дулом. Её форму повсюду оттягивают различные прицелы, один из которых по-прежнему перекатывается в ладонях служащей. Проходящий за её спиной мужчина серьёзно превосходит её в росте, возвышаясь над женщиной на две головы. Серьёзное лицо представляет глубокий зрелый возраст, видно не уступающий даже Толе. Густые волосы солдата не теряют прозрачную золотистость, выпадая из-под куска ткани, которую повязывают на лоб, чтобы защитить глаза. Крепко обрамляющая лицо мужчины борода тоже оказывается чистой, но уже начинает седеть, а широкие плечи легко скрывают за собой вторую фигуру, не покидающую черту центра представительского дома. Пара солдат уходит, чтобы отчитаться пред своим командиром, которого Алина по памяти называет Опьером. Он предстаёт невооружённым и, не выходя поприветствовать полковника, скоро связывает небольшую прибывающую из Тринадцатого группу настороженным отношением, в осмотрительном настроении выслушивая отчёт дозорных. — Выведите этих детей, — не поднимая на Алину головы, мужчина взмахивает рукой, требуя внимания старших солдат. Он допускает высказывание прежде, чем Толя проходит за ними. — Мы просили у Тринадцатого бойцов, но не уточняли, что вы должны вложить оружие в руки молодых парней, которые по возрасту не должны находиться в военном распоряжении рядом с линиями обстрелов. Девушка может остаться, мы давно ждали её здесь, если силы госпожи Коин готовы поручиться за её защиту, — глубоко щурясь, Алина плотно смыкает губы, вслушиваясь в глубокий приказной тон. Его голос оказывается приятен и низок. Внимание Александра отвлекает её, он выступает вперёд слегка, обтачивая взгляд подобно ей самой, чтобы лучше рассмотреть командира. — Если это требование Коин, то я скорее решу, что госпожа-президент засиделась у себя в бункере. Нас приветствуют так каждый день, вы хотите пустить к центру боя девчонку и пару ребят. Ланцов, скажем, — заставляя Николая ухмыльнуться и выражаясь неожиданно фамильярно, Опьер выпрямляется у стола, направляя речь к сопровождаемому под купол полковнику. — Управляется с этой винтовкой сколько? Три месяца? Мы не посылаем мясо на первые линии боя, здесь вам не укрытие Тринадцатого. Мы потеряли достаточно людей в последние месяцы, это окончательное решение.