О мраке и белогрудой птице

pov Алина

      Камень хрустит под наступающими шагами военных. Решение командования оглушает, оседает горечью на языке и оскорбляет нелепостью. Милосердие заключённого играет, предстаёт прозрачным и рассыпающимся сквозь пальцы подобно песку. Недоверие опутывает жест, не ища примирение Алина раскидывает плечами, крепко охватывая под кончиками пальцев линию пересекающей грудь тетивы. Привлекательность уступки хочется обозвать роскошной. Губы не кривятся в спрашивающем выражении, едва девушка обращается к самой себе, говорит упрямо. Кто диктует озвучиваемое распоряжение? Кто решает предложить победителям благородную амбициозную неприкосновенность и радушное чувство защиты? Вскармливаемый угрозой человек быстро становится падок на добрые решения, чью притягательность отравить оказывается легко. Благосклонность приказа насмехается над победителями, дразнит чуждой чертой идеи, которой их делают недостойными. Она утверждает о надобности, человечности взгляда и признании того, кому военное собрание выставляет требование. Опьер зовёт их детьми: неподготовленными, неопытными, недостаточно окрепшими для оружия.       Алина понимает оскорбление — легко различает дурную укрепляющуюся меру издевающегося баловства, с которым Николай смотрит на одного из командиров сопротивления. Всполох азарта бросок в его глазах, словно преданность защите победителей способна его забавлять. Алина знает, они не доверяют этому жесту. Он для них незначителен — ненадёжен подобно всему, что когда-то им могли предлагать и покровители в Капитолии. Но Александр смотрит на него иначе, отчего лицо победительницы рисует смятение. Одна из рук юноши оказывается приподнята перед грудью, его пальцы перебирают воздух непроизвольно и изредка постукивают по пластине нагрудника, точно отмеряя невидимое раздумье. Что закаляет эту пристальность? Что обрамляет взгляд ленной чертой внимательного прищура?       К Дому правосудия стягиваются присланные из Тринадцатого военные и технические сотрудники. Колонна их представителей проходит через выломанные двери главного входа. Иван приходит вместе с ними, раз похлопывая Александра по одной из лопаток, немо осведомляя о своём сопровождении. Звучание голосов бьётся о мрамор стен, пока полковник Батар говорит с одним из командиров, изъясняя неотвратимые цели мисси во втором дистрикте. Выражения меркнут за широко развёрнутыми спинами, за которым не позволяют видеть лица. Но интерес не задерживается на широких линиях плеч и бьющих речах, когда Толя утверждает, что решение о пребывании победителей во Втором дистрикте не будет изменено. Оно продиктовано идейным и стратегическим планом, одобренным в Тринадцатом. Но младшее командование, не извещённое о составе членов миссии, относится к нему с недоверием. Если солдаты обещают безопасное расположение победителей за линиями фронта, то преданность их неприкосновенности не оставляет причины для пребывания мирных граждан рядом с областью обострённого непрекращающегося наступления, где силы миротворцев продолжают удерживать превосходство и оборону. Видится, только женщина-снайпер, которую командир Опьер любезно зовёт Надей, не выражает сомнение тому, что прибытие победителей могло бы оказать серьёзное влияние на продвижение стороны восстания во втором дистрикте. Она занимает сторону Толи, отчего воздух заволакивает искрящим напряжением, стоит Магнусу Опьеру грубо отмахнуться от продиктованного плана.       Обрушивающийся с потолков камень трещит под ботинками солдат, пока мужчина широкими шагами идёт вокруг выставленного оборудования. Полковник Батар не продолжает объяснение. Алина предполагает, высоким именам званий не приходится говорить о принятых идеях и намерениях в военное время, решая изъяснить причины приказа прежде, чем он будет неодобрен. Победительница не понимает смятение. Возможно, командир Опьер не желает брать ответственность за то, что легко может погубить прибывающих к линии фронта юношей. Возможно, Алина лишь быстро привыкает к бесчувственной циничности, которой учат решения солдат, отчего теперь человечная эмпатия одного из них предстаёт нелогичной. Девушка понимает, они становятся балластом для службы солдат, которых обяжут защищать присланных из Тринадцатого посланников, их командование не радеет к идее, которая заберёт силы у столь необходимых ему людских единиц.       Алина зрит, Николай скучающе удерживает блестящий металлический ствол своего автомата, а Александр становится расслаблен, стоя в шаге то Алины, когда Толя обращается к Наде с требованием созвать военное совещание в укрытии, располагающемся под Домом правосудия. Кнопки устройств щёлкают, а на небольшие экраны передаются сообщения, когда пару солдат направляют к победителям, чтобы сопроводить к машинам, которые отвезут их в одну из горных деревень Второго, где они будут временно размещены вместе с Алиной. — Командир Опьер, — обращается Александр сквозь молчание государственного дома. Эхо его голоса вибрирует в стенах, вынуждая девушку моргнуть, насторожиться, когда победитель не разворачивается вслед за уставленным эскортом. Металл бренчит, но военные не хватаются за оружие, терпеливо ожидая надлежащее внимание юношей. — Прежде, чем нас сопроводят на улицу, разрешите обратиться?       Александр говорит вновь, побуждая мужчину развернуться к нему. Брови Опьера светлы, но над ними ложатся глубокие морщины, грубо выделяя небрежно скрытое сомнение. Алина замечает пыль и грязь на форме солдата, выделяет и естественный блеск пота на его коже. Холод обжигает её, оставляя яркие росчерки багрянца на щеках. Нечто в лице Опьера выглядит для девушки несуразным, лишённым складности и правильности вида. Его сильные черты кажутся избыточно правильными, почти искусственными в своих линиях, выделяясь среди остальных солдат и представителей дистрикта. — Обращайся, Морозов, — подходя к диску стола, мужчина выставляет руки на белую ленту, состоящую из чертежей и того, в чём Алина узнаёт куски планов, принадлежащих незнакомой ей конструкции. Она вновь поджимает губы, замечая неброский нрав обращения. Оно легко утверждает знакомство, но Александр его не признаёт, отчего рассуждение оказывается тяжело. — Как Вас зовут сослуживцы? — юноша слегка вздёргивает голову, когда улыбка проявляется на его лице. Эхо голоса звенит хлёстко, победитель говорит легко и в тот же час поддерживает степенность, словно неосторожность речи могла бы заставить пыльный воздух подёрнуться в уцелевшем зале. Толя оборачивается рядом с группой своих подчинённых и сходит с каменного угла, когда Александр направляет вопрос к стоящему у упавшей плиты мужчине. — Март… Марк… Маг… — Магнус. — Ты знаешь его, братик? — осколки ломаются под скользящими подошвами ботинок. Николай обводит шагом дугу, разворачиваясь на своём месте прежде, чем он уступает ожидающей паре солдат. Поднимающийся внутри здания сквозняк разбивает ниспадающие на лоб парня пряди волос. — Косвенно, — Александр отпускает слово. Только его голова в неспешно изучающем жесте склоняется набок. Лёд напряжения хрустит и раскалывается, когда Алина замечает, что фигуру Опьера не охватывает опасение. Он остаётся спокоен и дипломатичен, качество чего не сберегают для прибытия победителей. — А вашим служащим и командующим известно, что Вы не всегда были солдатом? Нарядная изысканность капитолийского эскорта не льстит вашим задачам здесь.       Натяжение тетивы лука под мозолями пальцев трезвит, стоит Алине дёрнуться. Манера оказывается дерзка и резва, победительница не скрывает удивление и моргает часто, словно образ человека пред её глазами способен перемениться с очередным ускользающим мигом. Не это ли она замечает сперва? Резкое неподходящее дистриктам отличие. Нечто, что неизменно подчёркивает происхождение представителей Капитолия. Только необычный тягучий говор не искажает речь Опьера. Но ничьё внимание замечание Александра не привлекает, словно лакомое заявление ни для кого не оказывается примечательно. Мысок ботинка грузно топчет землю с ударяющим шагом Николая. Он пожимает плечами, не боясь искреннего открытого любопытства, с которым парень смотрит на коварную истину — неизменно приоткрытую с явленным командиру намерением. Оно Опьера не злит, он выглядит незаинтересованным, отвлечённым собственными мыслями. — Я не боюсь правды, Александр, — Магнус лёгким движением отворачивает высокий край куртки от своей шеи. Но приоткрывая рот, Алина замечает, жест предстаёт нервным, словно мужчине становится душно. Проходя рядом, женщина — Надя, не уделяет ему взгляд, когда направляется к полковнику, чтобы известить о выполнении приказа. — Чем быстрее ты болтаешь, тем быстрее вас доставят в безопасную зону. — Нет-нет, — приподнимая расслабленную ладонь воздух, Николай взмахивает ей несколько раз. Он опускает к боку оружие, когда обходит Александра, чтобы встать перед ним. — Я не двигаюсь с места, пока я не услышу, что он увидел в Вас.       Короткий бесшумный шаг подводит Алину к Александру. В холоде притопывая ногой, она почти дотрагивается до плеча юноши, намереваясь спросить его о задержке, но девушка останавливается, не успевая коснуться чужой куртки. Жест быстр под её взглядом: встряхивая головой, Николай обтирает лицо ладонью, откидывая назад мешающие ему волосы. Их следует подвязать, идея чего влечёт Алину переменить взор. Командир Опьер забирает это удобство, предлагая подыскать кусок ткани, которым можно было бы подвязать нестройную яркую чёлку Николая. Нечто выделяется в лицах их обоих, когда они предстают открытыми. Алина не сторонится их схожести, мирно выделяя одну природу красоты. Плотная подстриженная борода Опьера отвлекает от неё, делает неузнаваемой. — Я не ожидал, что кто-то помнит, — диктует мужчина. — Я предполагал, что Капитолий вырежет меня из всех официальных съёмок и когда-то сделанных репортажей, где меня могли бы видеть. — Многое можно услышать за закрытыми дверями Капитолия, — признаёт Александр. Выражение на его лице не меняется, остаётся спокойным и нечитаемым, не делая доступным шаг, который он предпримет следующим, делая ходы в очередной игре. — И увидеть удастся немало. Когда-то молодое лицо было нелегко узнать. Но имя я слышал. Это всё, — кивает Александр, ведя непонимание, редеющее в поставе Опьера.       Юноша намеревается уйти первым прежде, чем чужой шаг шумно проскальзывает от небольшого пьедестала, на ступени которого располагаются ведущие звания. Толя отходит, чтобы передать информацию небольшой группе прибывших с ними военных, когда Надя оставляет его, непринуждённо направляясь к победителям и для удобства подкидывая винтовку за своей спиной, чтобы схватить её удобнее. Даже в зимнее время её веснушки ярко рассыпаны по лицу, а восходящее солнце подхватывает прожилки жёлтого в заплетённых волосах. Подобно Старковой женщина убирает их в две косы. Она останавливается скоро, скрещивая руки на груди и мило улыбаясь, немо прося ждущее их сопровождение повременить с исполнением приказа. — Мальчики, — обращается женщина неожиданно манерно. Её изречение безмятежно, словно ей доводится звать двух знакомых уличных детей, которые не предстанут чужими для порога её дома. Подобно командиру Опьеру парни зовут её Надей, уважительность в их голосах теряет значение, они трое предстают старыми знакомыми. — Идите — я вас поприветствую, — предложение женщины предстаёт демонстративным, стоит ей широко раскинуть руки. Но Николай одобряет его первым, не тая полное довольство встречи, едва Надя целует его щёку в принятой капитолийцами манере.       Алина не узнаёт её прежде, не присматривается, не различая ничего знакомого в лице тяжело вооружённой женщины, сражающейся вместе с повстанцами и перенаправляющей приказы к группам, временно окружающим оплоты миротворцев. Но нечто неизменно глубоко яркое подсказывает Алине вместе с обращением, с которым Надя подходит к победителям. Её отношение не позволяет ошибочность, а живая человечность взгляда позволяет любезное определение. Она тоже является победительницей — сильной в теле, ловкой, легко управляющейся со сложным оружием, непроизвольно поднимающимся за её спиной. Во внешности женщины не доводится выделить узнаваемое, отчего Алине не удаётся понять, почему она не запоминает лицо победительницы во время подготовки к Третьей квартальной бойне. Она не молода, из-за чего Алина предполагает, что Надя знаменует свой триумф больше двадцати лет назад.       Капитолий в последние месяцы почти не использует интервью или лицо Энобарии после того, как многих победителей удаётся вывезти из Капитолия, но Алина ожидает то же повиновение от других профессионалов, кого президент Сноу решает помиловать пред потрясающими Панем казнями. Как Надя приходит к командованию восстающими гражданами? И как ей удаётся защитить себя от решений Сноу? Удивительность в женщине тепла, отчего Алина не сдерживает улыбку, когда та поворачивается к ней. Теперь, когда она стоит перед Старковой, становится заметно, что девушка незначительно превосходит командующую в росте. Но за скромным складом тела мускулы Нади проявляются выразительно, а сильное тело стоит крепко, являя в себе твёрдость. — Как приятно видеть вас в здоровом теле, — щебечет женщина, придерживая плечи Александра, когда он наклоняется, чтобы чмокнуть её щёку. Юноша не отходит сразу, стоит приглушённой тени вопроса зазвенеть между победителями. — Что ты думаешь про моих ребят? — Скорее всего их собирались отпустить, но из-за обострения обстановки их удерживают в Капитолии. — Мы с тобой ещё поборемся за них?       Несмотря на неприметный склад, Наде удаётся слегка встряхнуть фигуру Александра, отчего усмешка прыскает в голосе Алины. Она помнит, юноша считает, что Капитолий всё ещё может удерживать небольшую группу победителей, которых президент Сноу милует за верность во время первых больших действий повстанцев. Смех неминуемо привлекает внимание, отчего головы поворачиваются к Алине. Надя не скрывает добрый характер интереса, с которым стремительно скашивает взгляд, стремясь рассмотреть Старкову. Александр протягивает руку перед ней, предлагая встать рядом с ними. Нелюбовь выделяться уязвляет чувства, но юноша не убирает ладонь, когда Алина встаёт рядом с ними, замечая, как внимание Нади взбегает по уделённому победительнице жесту. Знает ли она Александра как того, кто не допускает подобное отношение? Узнает ли необычность и примечательное, о чём ей вскоре захочется спросить? — Я много слышала о тебе, — рассказывает Надя, приветствуя Алину в крепком рукопожатии. Пальцы её перчатки оказываются отрезаны, а рука предстаёт тёплой. — Благо, мне выпал шанс слушать людей, а не эту болтовню по телевизору. Полковник Батар много рассказывал о тебе. — Вы встречались в Тринадцатом? — узнаёт девушка спешно. — Я не помню тебя. — О, нет, — благозвучный смех Нади эхом прокатывается по Дому правосудия, когда закладывая руки за поясницу, она поворачивается к центру зала, обнаруживая, что распоряжения Толи всё ещё звучат для подчинённых. — Этот зануда — тот, кого ты знаешь как своего полковника. Я знаю другого. Мне стоило сказать «рассказывала».       Надя изрекается гордо, напоминая о том, что победителям всё ещё не удаётся поприветствовать Тамару. Может ли Алина доверять ей так же, как выбирает доверять Толе? Она отбывает прежде, чем девушка узнаёт отношение, отравляющее преданность Коин. Возможно, в борьбе Второго Тамаре удаётся сохранить человечность намерений и выстраиваемых планов. — С тобой-то, я верю, — надежда перебивает усталое придыхание, когда Надя говорит вновь. — Мы быстро продвинемся здесь. Я не перестаю рассчитывать, что нам удастся подойти к Капитолию раньше, чем начнёт теплеть.       Задержку не допускают, Надя просит сопроводить победителей к ждущим их машинам, когда Толя подтверждает разрешение на их отбытие. Многие дороги на их пути оказываются покрыты наледью и грудами каменного мусора, застилающего землю, отчего Алина не допускает, что передвижение по дорогам Второго легко для транспорта повстанцев. Двигатели шумят перед центральной площадью и пропахшие гарью сиденья не одаривают теплом, когда фигуры победителей подбивают друг к другу на узком последнем ряде машины за ограждением водителя. Серая сторона домов и выбитых окон всё ещё тянется за запотевающим стеклом. Точное движение головы влечёт Алину повернуться к сидящему в центре Александру. Он опускает взгляд на то, как Николай прихватывает его плечо, хитро заговаривая в наигранно ласковом тоне. — Расскажи мне, с кем Опьер работал? — С первым дистриктом, — беспристрастно отвечает Александр. Алина почти не замечает лёгкий жест того, как её рука ложится на его бедро, отвлекает, вынуждая мысок ботинка дёрнуться и проходясь кончиками пальцев по внутренней стороне ноги, когда лицо Николая отвечает ей стойким упрямством. — С твоими родителями, — отворачивая голову к стороне водителя, девушка повторяет слова одними губами. Они предстают закономерными, легко поддающимися осуждению. Есть ли то, что Александр не знает о деле победителей? Их история начинается задолго до него, но он не разделяет их общество на поколения. — Он был первым сопровождающим твоей матери до того эскорта, которого знали мы. Я думаю, что его стёрли, как и мою мать, поэтому мы не видели его ни на одной записи, — объясняет Александр, допуская рвущийся с губ вопрос о том, почему Николай командующего войсками не узнаёт.       Неозвученное звенит в молчании и шуме работающего двигателя, стук которого вибрирует сквозь сиденья. Алина не говорит, боится неправильно выбрать слова, стоит Николаю в предстающем противоречии мотнуть головой. Он оказывается прижат к двери автомобиля и теперь выглядит замкнутым в бурлящем нраве разговора. — Я ничего не утверждаю, — по-прежнему спокойно говорит Александр. Его рука покоится на колене, он решает коснуться Николая, перебить бег его подозрений, стягивающихся в тугой кнут. Юноша не пренебрегает правдой, но до сих пор он защищает парня, сберегая слух, который быстро разойдётся в разговорах военных и переменит то, как служащие и подчинённые на Ланцова смотрят. — Это только возможность. Но я не стал бы говорить там. — Ты веришь в такие совпадения, солнце? — неожиданно превратно спрашивает Николай, отворачиваясь от Александра и слегка наклоняясь вперёд, чтобы схватиться за ближайшее сиденье. Но неярко улыбаясь, Алина отвечает ему не сразу. — Не имеет значения, во что я верю. Во что веришь ты, Николай?

•

      Жизнь во втором дистрикте не оказывается гадка. Никто не отмеряет время и не выставляет границы дня — солдаты направляют своё дело с новыми перемещениями миротворческих войск у линии фронта. Им не доводится заботиться о том, в какое время Алина заставляет себя встать с постели или опускается в нагретую ванну. Вместе с Николаем и Александром они поднимаются на возвышенности крутых холмов и прогуливаются у прозрачной черты леса, где проходят тропы местной живности. Свободная черта жизни вскармливает мысль, что Алина поступает бесчестно, решая передать заботу о Море рукам тех, кто остаётся в тринадцатом дистрикте. Возможно, прыткая ревущая вместе с ветром свобода Второго была бы более подходящей для существования животины. Но собирая у изнанок ладоней неспокойное хлёсткое чувство того, как тело щенка безвольно дрожит во время бомбёжки дистрикта-13, Алина уступает образу того, как животное заползает под кровать, пряча морду в тревоге и величине убивающего существо боя. Удары вооружения встряхивают землю Второго каждые несколько часов и продолжаются не одну четверть дня.       Солдаты почти всегда живут в группах и зачастую располагаются в домах местных жителей, которые любезно предлагают им свободные углы для сна. Они получают помощь от служащих: умелые руки и еду, которую готовят на общих кухнях. Расположение повстанцев до сих пор позволяет обеспечивать последние выживающие семьи чистой питьевой водой. Алина благодарна за возможность общаться с ними. Дело каменоломен во Втором во многом духовно оказывается схоже с добычей угля в Двенадцатом, отчего победительница стремительно обладает добрым расположением бывших рабочих, которые любезно принимают девушку в своих поселениях.       Алина посещает госпитали и укрытия беженцев во многих частях дистрикта-2. Она делит привезённую с собой бумагу на небольшие листы и раздаёт толпящимся вокруг неё детям наброски скромных рисунков, нарисованных полупрозрачными линиями карандаша. Они просты, но неизменно прекрасны в детских умах и желанны подобно редким утехам. Война преувеличивает их роскошь и ту делает недостигаемой, словно даже детскую радость способно перебить губящее звучание ударяющего грохота артиллерии.       Многие из ребят выбегают на улицу с рисунком солнц на своих щеках, быстро уговаривая пару победителей сесть к рукам Алины, чтобы она могла перенести рисунок на их лица. Она запоминает красивую смущённую природу улыбки, под которой лицо Александра переменяется под её рукой, стоит девушке набрать на кончик кисти краску. Интимность воспоминания окатывает щёки жаром и вынуждает нескромно зардеться, пока мазки щекочут кожу юноши, а дуги его ушей обретают юркий живой цвет.       Командир Опьер доказывает твёрдость, явленную в решении не допускать прибывающих победителей к близости активных действий. Перемещения их группы во Втором контролируют, а во время обстрелов вместе с остальными жителями направляют к убежищам. На собрания в Доме правосудия и главном штабе повстанцев приглашают только Алину, чтобы выслушать её идеи о том, как им следует обратиться к обороняющим военную базу сторонникам Сноу. Многие недели им предлагают сдаться или примкнуть к силам движения, но ни одни заявления не оказываются успешны, а на переговоры не соглашаются. Алина знает небезграничность решения и приказ, к которому готовят вооружение. Если повстанцам не удастся захватить гору, её придётся уничтожить и сделать непригодной, вместе с тем убивая жизни тысяч жителей Второго, находящих укрытие на капитолийской базе.       С завершением одного из собраний командир Опьер просит Алину задержаться у парадного входа, выводящего их на центральную площадь. Она ожидает, что он спросит о Николае — даст подсказку о том, как им следует осудить смолкающие в разговорах догадки. Но извиняясь за вмешательство, мужчина уточняет только удобство расположения победителей и то, находят ли они жизнь во Втором пригодной. Когда он разворачивается, намереваясь уйти, Алина почти обращается к нему с вопросом, неожиданно замолкая, когда ждущий её транспорт останавливается позади. Хочет ли Николай этого вмешательства? Он быстро теряет интерес к тому, о чём рассказывает Александр, пусть и ночью они решают непроизвольно — Ланцов расспрашивает солдат о Магнусе Опьере. — Это так плохо? — пожимая плечами, интересуется Алина. Она поправляет влажную ткань майки, расстёгивая на боках спрятанные Цинной ремешки подкладки — последнего куска ткани, лежащей между грудью девушки и защитной пластиной нагрудника. — Иметь отца. — Когда Сенека забрал меня из Тренировочного центра после наших игр, — сидя на скрипящем краю кровати, Александр неспешно выводит слова, пока его пальцы ловко расшнуровывают подъёмы ботинок, чтобы безболезненно снять их. — Я думал, что у меня нет отца. Ничего не изменилось с того времени, когда я был мальчиком. Я вижу его попытки — это стремление дать мне решить, кем он является. Сейчас я знаю, кто он. Сенека не делает это сложным. Я хотел бы, чтобы он был у Урсулы, чтобы Багра оставалась с ним так долго, как ей позволят. — Ты не будешь бороться за него? — расстёгивая пуговицу тёплых брюк, Алина садится на колени, опуская военную форму на пол. Она приподнимает голову, задерживая руки на одежде. — Позволишь справедливости и закону его забрать? Я думаю, что это справедливо — он должен предстать пред судом. Но мне кажется, — непродолжительно задумывается победительница, — живым мистер Крейн мог бы принести больше пользы будущему Панема. И возможно, я не хочу, чтобы Багра была одна. — Этого же милосердия потребуют все остальные — все те, кто виновен. — Никто из них не оказал нам и половину поддержки, которую предоставил господин Крейн. Мы ожидаем большую её часть в Капитолии, — тише произносит Алина, привычно осматриваясь в пустой комнате.       Каменное помещение оснащают только кроватью и парой комодов, на которых чаще прочего предпочитают сидеть. Блеск вспыхивает в глазах Александра и тут же слабеет в незаметном кивке. За пределами Тринадцатого дистрикта им удаётся обсудить план, подготавливаемый победителями ко времени, когда последней целью восстания станет Капитолий. Они выбирают уединённые места — далёкие от обжитых деревень и военных установок, где дистрикту-13 не может быть легко их подслушать.       Алина не изменяет программы агитационных роликов, которые предлагает Плутарх. Многие из них она видит достойными, решая, что они с Плутархом начинают понимать друг друга, ища путь к главным идеям революции, правящей над движениями народа Панема. Предлагаемые бывшим распорядителем речи становятся более живыми, направленными к мечущимся умам людей, похожими на те слова, с которыми Алина рвалась обратиться к ним. Многие выступления она готовит вместе с Николаем и Александром, когда присланная из дистрикта-13 команда настаивает на времени съёмки. Они доказывают важность, которой является её работа во втором дистрикте. Каждое выбранное настроение властно переменить уклон борьбы на линиях фронта, занятого идейными сторонниками и рабами президента Сноу.       Победители понимают одну науку пред военными — различают, насколько крепка хватка капитолийской власти на загнанных под землю бойцах. Алина знает, как Сноу убеждает их в преданности, как заставляет пропустить сквозь глотку страх потери. Чем его власть привлекает их? Чем заставляет ползти под немилосердную волю Капитолия? Пустота обещаний — гарантии будущего, которые президент Сноу им предложит. Ужасающее и вытканное в горе униженных оно неизменно предстаёт гражданам прочным, становится единственной опорой в пламенеющих грёзах гражданской войны. Коин обещает свободу для целого Панема, но верят ли дистрикты в неё? Алина злится: не принимает то, как отчаянно граждане второго дистрикта хватаются за твёрдую руку Сноу. Но она понимает их. И не сама ли упрямо бежит к вратам золотой клетки, стоит жизням детей встать перед наказывающей чертой закона?       Для связи Алине выдают специальное устройство, которое в назначенное время связывает победительницу с тринадцатым дистриктом. Изображающая говорящего голограмма не всегда выстраивается чётко, но девушка не раз благодарит возможность видеть лица детей и тех, кто ждёт их возвращения из Второго. В обмен на несколько часов работы Плутарх часто предлагает продлить встречу с родными, отчего Алина заставляет господина Хевенсби принять условие того, что и Николаю, и Александру будет выделено то же время связи со своими родными. Первой несколько раз в неделю всегда говорит победительница: детей усаживают прямо по другую сторону мерцающего изображения, Хеймитч и Женя зачастую садятся за ними. Мор прыгает вокруг них, не понимая, откуда слышит голос Алины. Средство передачи вскоре несут в госпиталь, где под присмотром Люды Багра и Урсула могут говорить с Александром. Они передают его Линнее, всегда относящей связующее устройство Зое и своей матери, так что Кьеран быстро забирается на колени Татьяны, когда слышит голос Николая. Победители сидят вместе, что нередко заставляет Хеймитча фыркать, а Багра зачастую оказывается щедра на ворчание.       Дух Плутарха ничем не удаётся сломить, а его настроение чаще прочего предстаёт приподнятым и бодрым, так что в один из многих дней Алина предугадывает — мужчина вновь начинает разговор со вступления, бегло и живо рассказывая победительнице о том, какие новые удачи приносит лечение Мала. Девушка легко различает нестихающее кряхтенье Хеймитча, он кашляет вновь, вероятно, стараясь любым способом перебить жеманную и обманчиво желанную болтовню Плутарха. Она делает значительным каждое улучшение и вновь просит, чтобы со следующим звонком ей позволили поговорить с Малом в надежде на то, что её голос не ухудшит его состояние. Алина просит о единственном убеждении — о том, что Мал не становится лёгкой мишенью теперь, когда долг пред Панемом поёт о нужде — о необходимости видеть свою идейную вдохновительницу пред первым препятствием восстания, вдалеке от Мала. Но девушка убеждает себя — если до сих пор агитационные ролики с лицом Оретцева не транслируют на большие экраны второго дистрикта, значит, Плутарху удаётся убедить Коин в уважении к положению одного из вызволенных в Капитолии победителей. — Почему тебя не направили со мной? — любуясь отражающей лицо Жени проекцией, Алина нескромно наблюдает за тем, как её сопровождающая перешёптывается о чём-то с Хеймитчем. Тихий подшучивающий ответ мужчины плохо удаётся расслышать. — Неужели сочли, что здесь мне не требуется быть красивой? — Потому что управлению даже незначительную личность вроде меня приходится удерживать на короткой привязи, — пренебрежительно громко утверждает капитолийка. Бег её слов вынуждается Александра сесть рядом с Алиной стройнее и обратить голову к женщине. — Ой, я сказала это вслух? — наигранно замечает Женя, взмахом ладони прогоняя от себя недовольного Хеймитча. — Пусть моё воззрение не занимает твою голову, птичка. Многое можно рассмотреть, когда людям не приходится быть терпимыми ради тебя.

•

      В окружённом белыми мраморными стенами штабе командования Алине всегда не хватает света. Окно закрывают плотными шторами, их закрепляют крепко, чтобы свет в окнах не мог быть примечателен для систем наведения миротворцев. Многим этажам и частям Дома правосудия удаётся сохраниться для нужд командующей стороны повстанцев. Технологию о выставлении фундамента разрабатывают во Втором, а стены укрепляют необычным белым камнем, отчего теперь ударам сил миротворцев не удаётся их покосить. Совещания организовывают в одном из приёмных залов, где военные стоят вокруг длинного стола из неизменно дорогого дерева, каким Алина его запоминает в приглашениях, зовущих их с Малом на традиционные запланированные для победителей вечера. Перед солдатами выставляют трансляторы, проецирующие в воздух объёмную модель капитолийской базы, заключённой в горе второго дистрикта. Разведчикам и подпольным солдатам восстания удаётся захватить подробную информацию о внутренних укрепления и фортовых конструкциях, делающих сооружения неприступными.       Толя ещё перед наступлением одной из первых ночей объясняет Алине, что подлетающие к дистрикту-2 планолёты Тринадцатого не представляют угрозу для линии силы миротворцев. Противовоздушные установки надёжно защищают воздушное пространство Капитолия, и до тех пор, пока их система контроля над вооружением не будет уничтожена, к столице дистриктам не подойти.       Удерживая ладони на гладком краю стола, Алина переступает с ноги на ногу, когда вновь оборачивается на приставленные к стене лук и колчан. Перед начатой в последние часы трансляцией говорит генерал Пейлор. Изображение госпожи-президента не впервые заставляет глаза Алины болеть, отчего она часто опускает голову, стоя рядом с Толей, где Коин постоянно может её видеть. Откидывая полы старого плаща, женщина-генерал с глубоко тёмной кожей выходит к центру стола, раненной рукой придерживая за собой опустошённое оружие. В плотно сплетённом рисунке волос уже проявляется седина. Губа женщины оказывается разбита, а её щёку пачкает гарь. — Президент Коин, — поворачивая модель базы пред собранием военных, генерал Пейлор не делает свой голос тихим. — Мы в большом долгу перед вами за численное подкрепление и то, что символ всего, за что мы боремся, сейчас находится с нами. Мисс Старков очень необходима людям здесь. Мы много, — не допуская улыбку, подчёркивает женщина, — слышим о том, какое влияние она оказывает не местное население. В отношении военной базы — мы уже пытались неоднократно взять хотя бы один из входов. Но нас обстреливают с возвышенных поверхностей, из-за чего каждый раз нам приходится отступать. Мы не можем жертвовать целыми рядами людей ради захвата вооружения. — Ваши люди пострадали от рук Капитолия больше, чем кто-либо, — выдержанность речи не заслуживает впечатление. Алина хмыкает беззвучно, допуская, что слова Коин её не убеждают. Даже гражданская форма в условиях жизни во Втором выглядит для девушки нелепо. — Мы это помним. Не от того ли мы должны приложить все усилия, чтобы эта крепость пала? — Оттого я против массового самоубийства. — Там также располагаются гражданские, — увеличивая изображение внутренних ходов, объясняет Толя, — многие находятся с семьями. Хотя бы один выход должен быть оставлен, чтобы люди могли эвакуироваться. Мы получим оружие и солдат, если убедим их перейти на нашу сторону. — У вас есть три победителя, чтобы убедить их, — соглашается Коин. — Не недооценивайте роль мисс Старков в том, чего мы пытаемся достичь. Мистер Морозов и господин Ланцов., — Алина вскидывает подбородок слегка, стоит командиру Опьеру в другой части стола мотнуть головой. Он заявляет немо, что использовать победителей в операции в близости капитолийского укрепления не станет. — Оба из них тоже были верны Капитолию и также напрямую относятся к положению Второго дистрикта. Уверена хотя бы беженцы и идеалисты из Первого прислушаются к одному из своих идолов. К сожалению, чем дольше мы медлим, тем больше пропасть между ними и идеями, необходимыми будущему Панему. И тем дольше мы вынуждены подвергать поддерживающую нас девушку опасности в условиях активных действий во втором дистрикте, — задерживая взгляд на голограмме, Алина смотрит сквозь неё, стараясь избежать обращающихся к ней взглядов и самого смысла, который Коин вкладывает в заявление. — Если миротворцы уже знают, что она находится там, они не выпустят наши планолёты в любое время, которое мы сочли бы подходящим для отбытия мисс Старков. Учитывайте это. — Мои дети и небезразличные мне люди находятся под защитой вашего дистрикта, — обращаясь к госпоже-президенту, напоминает Алина. Её слова не становятся мольбой. Она предупреждает, смотря на Коин из круга командующих повстанцами и силой, движущей Панем к падению Капитолия. — Как и семьи победителей, которые сейчас располагаются со мной во втором дистрикте. Мы ждём возвращения к ним. Мы сделаем всё возможное, чтобы скорее повлиять на исход нашего положения здесь.       Связь прерывают вскоре, чтобы дать время обсуждению, с которым Алину усаживают на один из редких стульев. Хлопая в ладони, Надя заключает скромно: «дерзко ты с этой дамочкой». Приходится узнать, подчиняясь руководству Тамары, она тоже является командиром. Повязывая выцветший платок на свою голову, женщина стоит рядом со снайпером, кивая нескромно и выражая несколько убедительных слов. Тамара однажды помогает победителям переезжать в новый дом, прибывая вместе с братом, когда Алина, видит, как Надя целует женщину сквозь окно машины. Победительница сберегает для Толи вопрос, когда они знакомятся друг с другом? В отношении Тамары доводится узнать понимание, выделенное победителям, а не тем, кем дистрикт-13 пытался их сделать. До сих пор Алина считает, что его причиной является жалость — заурядная способность сочувствовать. Но вероятно, когда они встречаются впервые, Надя уже рассказывает все их истории Тамаре. Полковники Батар сберегают их пред тем, чем становится революционная идеология, обещающая своему голосу смерть, посвящённой благой общей цели.       Штурмовать гору и центральную военную базу Капитолия пытаются не единожды. В первые попытки, направленные растущим и разгневанным настроением народа, располагающиеся во втором дистрикте отделения сил теряют тысячи людей. Уходящие жизни и череда губительных таранов заставляют сопротивление отвести свои силы от подножья средоточия капитолийского вооружения. Для исполнения миссии требуется предельная точность, которая не позволит лавинам взрывов ограничить поступающий к базе воздух. Удары не должны заставить старое оборудование вспыхнуть, иначе люди сварятся запертыми под землёй. Один старый главный туннель оставят открытым, как единственный оплот мирного отступления. Но командир Опьер судит без злобы, сторонники президента Сноу направят к единственному ходу весь арсенал, который смогут нести, если ничто не переменит их настроения раньше.       Тамара, Толя и Надя влекут за собой особое отношение солдат, мороки которого Алина всё ещё чувствует на себе. Она нравится командованию, пусть и зачастую ей кажется, многие солдаты смотрят на неё, точно на ребёнка, посаженного за их стол: бесполезного, но неизменно очаровательного, напоминающего им о семьях, которые военные оставили или потеряли. Они проявляют уважительность, а их образ жизни смердит для Алины войной: правдивой, вытащенной с экранов телевизоров ей под ноги, громкой и страшной, безжалостно убивающей в каждый наступающий час. Чистота у линий фронта является роскошью, а одежду люди не меняют давно, берегут её для следующих поставок продовольствия. — Мы обязаны предоставить этим людям возможность сдаться, — настаивает генерал Пейлор, показывая на карте один из подходящих путей отступления, право которого предоставят тем, для кого капитолийский форт станет ловушкой. — Мы встретим их с оружием и возьмём в плен, — соглашается Толя, привлекая к себе внимание присутствующих. Их спор обретает связность. — Тогда у них будет возможность решить, хотят ли они и дальше выслуживать идеи Сноу или займут сторону восстания. — Мило вы с ними, пока мы всё ещё не смыли с себя свежую кровь, — усмехается Тамара, стоит генералу Пейлор озвучить решение. — Интересно, они бы дали Вам тот же выбор, если бы президент Сноу говорил с Панемом о своих планах уничтожить Восьмой и Двенадцатый дистрикты, чтобы подавить выступление? — Не дали бы, — соглашается Алина, приопуская веки, чтобы не смотреть в лица командования. Она наклоняется ближе к столу, прислушиваясь к грохоту правды о том, что миротворцы исполнили отданный Капитолием приказ. — Поэтому у них будет выбор. Они сами сдадутся и окажут поддержку в уничтожении президента Сноу. Они также будут осуждены или убиты, если окажут сопротивление во время эвакуационного коридора. Мы будем готовы к тому, что они не сложат оружие.       Коин контролирует приказ, который назначат миссии, решение прежде обсуждается с госпожой-президентом вместе с собранием военного командования, куда Алину приглашают одну. Александр и Николая просят остаться в окрестностях центральных городских укреплений, строго уведомляя о том, что их присутствие не требуется. Девушка замечает, полковники и командиры не делают свой план актом нелепого отступления и пренебрегать не пытаются, с одобрением смотря на роль, которую сами люди предназначают победительнице.

•

      Распоряжение требует спать в двойках и тройках, чтобы не замерзать ночью. Сперва Алину намереваются расположить с дочерью одного из хозяев, но не желая занимать излишнее место, девушка убеждает, что в этом не будет необходимости. Она располагается вместе с Александром, а их вещи не занимают даже две полки комодов. Николая же приставляют к Ивану, чьи строгие угрюмые выражения они слышат сквозь вечер. Жалобы Ланцова нередки, отчего он единожды пытается предложить поменяться с Александром местами хотя бы на одну ночь. Он заговаривает об этом всего раз, после чего обоим парням вместе с Иваном назначают дозоры в принимающих их поселениях. В первую половину ночи один из них всегда отсутствует.       Сон не приходит легко. Помпа Александра из-за постоянного холода работает неточно, из-за чего до совершенствования программы с присланным из Тринадцатого врачом ночи мучат юношу окатывающим жаром и знобящим холодом, когда наркотик перестаёт поступать в его организм. Его сон переменяется. Иногда Алина замечает, Александр не спит достаточно крепко, готовясь почувствовать рядом с ними опасность. В другие же дни он расслабляется, выражая безразличие одному из покушений, с которыми к ним могли бы прийти. Они вместе принимают лекарства, в вечер ожидая врача, который приходит в дом, чтобы следить за их состоянием и делать заметки. Кошмары всё ещё сильны, но просыпаясь в ночи, Алина вдыхает глубоко, убеждая себя в том, что не захлёбывается, не оказывается в погоне.       Её кожа впитывает тепло Александра, обнимающего её со спины. Он гладит её по голове, пока победительница засыпает, а сейчас безмятежно сопит, неизменно угадывая, что она просыпается. Алина рдеет кротко, пряча нос в нагретой ткани подушки. Рука юноши на её боку не кажется тяжёлой, но её ладонь обнимает половину груди, касаясь более смело. Вожделение переменяет эти случайные чувства и откровенные жесты, отчего теперь пылкость пробуждается в крови, делая её горячей и ободряющей, склоняющей к нужде восполнить пристрастные ощущения, дающие окружающему несравнимое совершенство. Алина тянется к воспоминанию — к быстро отступающему щиплющему её кожу чувству, будящему её в одно из утр.       Лёжа за её спиной, Александр придерживает её бока, когда его губы касаются шеи. Поцелуй невесом, зовёт её ото сна, вкладывая твёрдость в приходящие с пробуждением ощущения. Алина тянется к нему, протягивая руку назад, чтобы перебрать волосы Александра, когда он делает поцелуй крепче, глубже прихватывая кожу и рисуя на ней языком, отчего у девушки поджимаются пальцы ног. Он целует её бурно, опуская губы к нежному месту, располагающемуся над ключицей. Поцелуй становится жарок, когда кожу начинает пощипывать, но слабость одолевает подгибающиеся ноги, делая чувство нежным и вытканным в густом желании. Алина не поворачивается полностью, когда всё ещё моргает сонно, опуская кончики пальцев у линии челюсти, чтобы слегка приоткрыть рот Александра и поцеловать его губы. Пылкость пьянит в них, делая неистовость тягучей и степенной. Алина исступлённо упускает вдох, стоит юноше придержать её затылок, проведя пальцами от макушки. Сонливость возвращается к ней быстро, делая голову тяжёлой и отнимая чёткость слов, которые Александр шепчет над её лбом, помогая заснуть.

•

      Стук в дверь заставляет голову дёрнуться на подушке. Становясь жёсткой от холода, ткань хрустит, когда девушка свешивает ноги за край матраса. Яркий отблеск лунного света ускользает от плотно занавешенных окон, ложась на доски старого пола. Алина оборачивается, всматриваясь в густую ночную мглу. Удерживая глаза закрытыми, Александр тоже садится. Чужая рука вновь требовательно ударяется о дверь. Чьё немилое указание будит их за полночь? Брошенный на пол старый ковёр не сберегает скрипящие доски, чья песнь провожает Алину к порогу. Нарушая требование Толи, она не затягивает крепления защитного жилета. Обескураженность яркими мазками охватывает лицо, когда за проёмом приоткрытой двери приподнимается голова Николая. Холодный свет вынуждает приметить его прибитые влагой волосы, в которых собираются снежинки. Отблеск выделяет нити красного в глазах Ланцова, отчего Алина шире распахивает дверь, раз оборачиваясь на Александра. — Николай, что-то случилось? — Пустишь меня лечь с вами, солнце? — покачивая головой, любезно просит Николай. Он добавляет ласково. — Пожалуйста. Солдаты храпят громко, не могу уснуть. Но я знаю, что вы тихони. — Думаю, нам хватит места, — хмыкает Алина, отпуская ручку двери. Она возвращается внутрь комнаты. Семейная кровать достаточна для них с Александром, но и трёх она вместит. Победительница ждёт, что юноша заговорит, когда она подходит ближе. Возможно, для него это не будет удобно, и тогда им придётся придумать другое решение. — Я не так давно теснилась с ребятами из приюта, чтобы согреться. Кажется, поместимся. — А ты? — направляя голос к Александру и не проходя внутрь, спрашивает Ланцов. — Ничего не скажешь? — Ты можешь остаться, Николай.       Заключённая в тишину Алина неряшливо вертит головой, не понимая, почему Николай не проходит в комнату сразу, задерживаясь на пороге комнаты. В темноте он выглядит удивлённым — смятённым тем, что Александр отвечает согласием. Алина принимает память: не лишённый чёткости образ того, как Николай целует ключицу юноши, пока коридор капитолийского поезда. Фырчащий звук раздаётся под носом, Алина вздыхает, недовольно поджимая губы и силясь прогнать откровенную память. Мораль ставит человечность выше личностных чувств, отчего отказ Николаю предстаёт Алине несправедливым. Пол тоже не кажется приветливым.       Она быстро возвращается в кровать, одобрительно кивая тому, что Николай приносит свои одеяло и подушку. Спина Александра прижимается к стене, когда он приподнимает свою руку, чтобы помочь ей лечь. Позади девушки для Ланцова остаётся роскошное место с краю, пусть и его широкая грудь, вероятно, не позволит Алине лечь на спину, если она не решит растянуться на плечах парня. Ладонь Александра всё ещё неспешно гладит лопатки девушки, когда она прикрывает глаза. Вес кровати предстаёт чуждым, но не отравляет опасностью, напоминая о времени, проведённом с победителями на Арене. Мановение воздуха подсказывает, Александр моргает, всё ещё держит глаза открытыми. — Это так волнующе — провести ночь с двумя влюблёнными ласточками. — Я тебя выгоню так же легко, как и впустила! — шикает Алина, не оборачиваясь.       Она слышит усмешку юноши: безмятежную и тихую, продиктованную редкой внутренней уравновешенностью чувств. Опасение крепко в напряжении его рук, напоминая о том времени, когда единственная спальня становится для них заключением. Николай рассказывает, они много раз спят вместе: он, Александр, Зоя, Линнея. Так они обретают безопасность и спокойствие. Алина не пресекает бег мыслей, не заставляет их замолчать, рассуждая о том, почему Николай приходит сегодня и почему нуждается в них. Унижает ли он себя? Или наказывает? Жалость солью напитывает воздух, когда тяжелое дыхание Николая подёргивается, становится неровным, отчего Алина велит себе замереть. Она не сразу понимает, что за её фигурой не находится ничего, за чем Александр мог бы наблюдать, — Ланцов ложится к ним спиной, а его бок вздрагивает слегка, словно ему становится тяжело дышать. Разворачиваясь у груди юноши, Алина треплет плечо Николая, отвлекает, желая спросить о самочувствии. — Я ведь могу и смутиться, солнышко, — крепче укрываясь одеялом, хвалебно заключает Николай, вынуждая отдёрнуть руку. — Иди помучь хмурого. — Как ты меня назвал? — поднимаясь на одном локте, спрашивает Александр. — Давайте обнимемся, — предлагает Алина, заставляя молчание хлопнуть вокруг. Оно приходит неожиданно и забирает с собой каждый звук. — Соблазнительно, но я откажусь, пусть и ты настаиваешь очень любезно.       Девушка передразнивает утверждения Николая, когда её голова вновь опускается на подушку. Александр собирает её волосы прежде, чем ложится сам, забираясь прохладной ладонью под плотный жилет формы. Душа себя догадками и слушая тиканье часов, Алина не может умертвить раздумье, когда догадывается, почему Николай отказывается повернуться. Его спина вздрагивает вновь, стоит очередному вздоху подняться в его груди, пока ткань его подушки впитывает капли слёз. Александр замечает то же, смотря над её головой. Сердце Николая бьётся громко для них обоих, не делая преступным то, что он не желает плакать в одиночестве.

pov Николай

несколькими часами ранее

      На границах поселений выставляют укрепления: сваливают обломки металла в угловатые конструкции, которые могли бы помешать машинам миротворцев легко проехать по дорогам. Тяжёлая сталь автомата холодна сквозь перчатки, отчего Николай опускает винтовку, чтобы в отсутствии угрозы облегчить её тяжесть. Ночью предназначенную капитолийской военной базе гору фактически не видно, только маячки планолётов изредка мигают в небе, теряясь между звёздами, где фигуры кораблей остаются замаскированы для остальных людей. Дальняя сторона дистрикта, расположенная у подножья гор и холмов к полуночи перестаёт вспыхивать, а взрывы ненадолго замолкают. Обе стороны нуждаются в отдыхе. Соглашение о нём выглядит для Николая нелепым. Паузы не предоставляют гибнущим и тем, кто не успевает эвакуироваться. Потери восстания становятся кровоточащей раной, забирая величину будущего, которое могло бы быть у Панема.       Николай думает о Зое: о том, что он должен пообещать девушке вернуть её к тёплому берегу дистрикта-4, где цвета природы круглый год остаются яркими, растительность никогда не увядает, а холод не способен умертвить. Возможно, тогда ей станет легче, и она вновь сможет вдохнуть солёный воздух, гонимый сильными ветрами от океана. Николай найдёт то, что облегчит её пытки, и постарается дать то, что поможет ей поверить в собственную свободу. Он мог бы обладать любым богатством, чтобы дать его Зое, и убедить её, что президент Сноу больше ничего не сможет у них забрать.       Покрывая голову бесформенной шапкой, Николай стягивает с лица ткань платка, защищающего его нос и губы. Снегопады в горах нередки, отчего под ногами Ланцова уже дыбится свежий мягкий ковёр. Недавно по главной улице поселения поднимается автомобиль: свет фар ярко искрит на снегу и заставляет щуриться, двигатель заглушают вскоре. Солдаты здесь не строятся, не бегут встречать своего командира, продолжая патрулировать дорогу. Напарник Николая лишь складывает оружие для официального приветствия, когда Опьер подходит к ним, не дожидаясь двойку прибывающих с ним военных. — Приказ оставить дозор, — диктует мужчина, смотря за плечо подчинённого и говоря с Николаем. — Я сменю Ланцова через несколько часов, — крепко стоя на ногах, Магнус кивает отступающему солдату, когда улица вздрагивает с вышколенным тоном. Отвечают раз: «да, командир!». — Отправляйся спать, — кивая внутрь главной улицы, велит Опьер. Он разворачивается первым, не дожидаясь, когда Николай отойдёт от стороны крыльца одного из заброшенных зданий. — Идём. Я провожу тебя. — Я не маленький мальчик. Сам дойду. — Не маленький, — соглашается Опьер. Он смотрит пред собой, пока стягивает свои перчатки.       Дома возрастают вокруг них, не привечая тёплым светом в окнах. Они все выглядят серыми и неприветливыми, излишне холодными, какими не кажутся даже в первом дистрикте. Николай присматривается к командиру многие дни, не отрицая сходство, которое ему диктует лицо Опьера. Оно могло бы быть случайным, представиться ему насмешкой, лишённой смысла игрой сознания. Но Александр считает, что прошлое Магнуса не позволяет совпадение. Его происхождение норовит обвести собственное уродливой краской. Николай никогда не желает его для себя, иногда избирая надежду, что его отец мог бы быть меньшим ублюдком, нежели был Пётр. Но Ланцов не являет ту же храбрость мнения капитолийцам. Он уделяет им уважение редко или не допускает вовсе, отчего представляет, Магнус заслуживал бы плевок в лицо, а не его признание. В детстве Николай мечтает, что его мать привлекает человек простой — тот, кто мог её осчастливить и увидеть в ней достоинство, которое рука Капитолия отнимала легко. Только привлекательность и видный склад Магнуса Опьера не удаётся оспорить. — У меня есть имя, — напоминает Николай, не забывая о том, что мужчина до сих пор не смеет достойно обратиться к нему, используя фамилию вновь подобно бескультурному оскорблению. Парень не уважает человека, которому она принадлежит, но и пренебрегать самим собой не смеет, признавая убогость в мужчине, являющимся его отцом. — Знаю, — признаёт Магнус, выше приподнимая голову, пока снег неласково хрустит под их ногами. — Николай. Ты Николай Ланцов. Сын Татьяны. — Моё лицо должно быть легко узнать. Впрочем от капитолийцев редко ожидается чувство вкуса во внешнем виде, — Николай слышит, Опьер усмехается тихо, раскатисто. Он не поддаётся провокации легко, но выдержка является меньшим качеством, взывающим к уважению. Её легко спутать с безразличием. — А вот Вас я не помню. Пожалуй, если бы не осведомлённость моего преданного друга, мне бы вовсе не пришлось знать о вашем существовании. — Возможно, это было моё одолжение тебе, — собирая мысками обуви снег, твердит Опьер. Лунный свет схватывает блеск его волос, а борода наполняется серебром цвета. Металл оружия изредка ударяется о его фигуру. — Но я рад, что ты жив. Это большое упорство и несравнимая воля, — гласные растягиваются в речи мужчины, а окончание обрывается, придавая голосу капитолийский тон, который не было бы тяжело узнать. Он не даётся легко, словно мужчина его давно забывает. Так говорят в столице, звучание чего отражается в оскале. — Я не собираюсь растрачивать её здесь. Если у меня будет право направить тебя обратно в Тринадцатый, я сделаю это. — Насколько ты богат? — останавливаясь позади, спрашивает Николай. Он ожидает, что Опьер не обернётся, продолжит идти, но мужчина не оказывается малодушен, разворачиваясь в нескольких шагах впереди. Он не выглядит удивлённым. — Каково твоё состояние? Консорт для самого богатого дистрикта в твоём возрасте, каким мы его знаем. Сколько заплатили родители за твоё место? — Они имели достаточное состояние, — признаёт Магнус, позволяя себе улыбку. Он складывает руки позади, являя своё лицо под свет. Ему не приходится заметить, Николай догадывается о его преданности. Магнусу нравится отвечать ему и иссякать интерес, отчего очередной не вкладывает в разговор лёгкость. Мужчина прибывает, храня расчёт, что Николай позволит им поговорить, и увлекаясь нестихающей волной внимания, Ланцов это позволяет. — Но конечно, не то, которое могло бы позволить мне не работать ни дня в жизни. Родители считали, что я слишком наивен для понимания того, чего стоит успех. Я был образован — понимал общество и его устройство. Это сделало меня идеальным проводником. Связи предоставили многие возможности трибутам, которых выбрали в мой первый год. Дистрикт-1 вновь стал победителем. — И какое преступление моей матери довелось совершить, чтобы оказаться в вашей постели? Или так вы добились её победы? — обескураживая смело, Николай моргает раз, непринуждённо отводя голову.       Жадная порочная природа капитолийцев нередко бывает схожа, Магнус должен её признавать. Юноша не взглянет на него иначе, светло помня, как легко решаются интриги в Капитолии. Отвращённый испуг чужд на лице мужчины, он не допускает обвинение, которым его ударяют, но командир не отступает, не сразу выбирая правильное слово, которое могло бы представить его оправдание правдивым. Николай мог бы многим его счесть, но Магнус этого боится и допускать не желает. — Это не… Мы были друзьями. Хорошими друзьями, — мужчина объясняет степенно. Он держит поставу, не допуская необходимость обернуться и предложение продолжить идти. — Задолго до того, как она стала примечательна для твоего отца. Я не утверждал, что подошёл для своей работы. И чаще мне, — усмешка над собой глухо звучит в речи, зовя Николая приподнять брови с наигранным любопытством, — приходилось спрашивать, что я сделал, чтобы заполучить её внимание. Она была великолепна. Неисчисляемо красива. Сильна. Очаровательна. Конечно, после победы Татьяны я был воодушевлён её вниманием. Моя работа с ней была легка. Я был её сообщником — сторонником в том, что победителям Голодных игр не было доступно. Свобода пьянила нас обоих. Это я предложил, — Николай переступает с ноги на ногу, щурясь крепко, стоит следующему выражению мужчины вздрогнуть. Он придерживает автомат у бока, когда опускает голову, чтобы взглянуть на парня исподлобья. Лёд глаз искрит ярко. — Это я предложил ей рассмотреть брак с Петром.       Тяжесть автомата в руках отзывается поддельной лёгкостью. Николай не признаёт бегущую дурноту, которую чувствует, когда хватает хребет оружия. Чувства мутнеют за незначительностью допустимого шага, когда парень замахивается с ним. Хруст возвращает остроту слуху и вновь позволяет и видеть — Николай бросает автомат на землю, прежде ударяя прикладом лицо Опьера, как тому учат его солдаты. Его фигуру встряхнуть не удаётся, мужчина хватается за нос, растягивая перед лицом густые капли чёрной крови, когда Николай хватает его за грудки куртки, чтобы развернуть к себе. — Не уворачиваешься. Делаешь для меня слишком лёгким вывод о том, что тебе известно, чем был этот брак. — Я работал с твоей матерью ещё шесть лет после того, как она вышла замуж. Разумеется, я знаю. — И Пётр об этом, — оглядывая Магнуса с головы до ног, утверждает Николай, — не догадывался? — Хочешь что-то спрятать, — запрокидывая голову, Магнус пытается наклониться за снегом, когда Николай его отпускает. Капли крови окропляют белую черту дороги под их ногами. Под сжатыми челюстями юноша не чувствует жалость, но тяжёлая рука, с которой Опьер наклоняется к земле, не становятся для него интересной. Удар не приносит удовольствие, и даже справедливость он не диктует. — Спрячь это у человека перед глазами. Пётр всегда был таким, каким знаешь его ты. Жадным, хвастливым… Ребёнком, постоянно нуждающимся в игрушке. Моя идея была предложением, чтобы сделать твою мать непривлекательной для судьбы, которая ждала бы её в Капитолии, — собирая в голую ладонь горсть снега, мужчина поднимает его к лицу, прикладывая поверх сломанного носа, поверх которого стремительно опухает горбинка. Николай улыбается ей — судьбе, как о ней решают говорить. Она является его старой подругой. — Я предполагал, что у нас было время, чтобы подумать о других исходах. Но Пётр всё решил. Он много раз пытался убедить Татьяну, что это было её единственным шансом на спокойную семейную жизнь и достойный образ в обществе. Он преследовал её повсюду, искал доводы, пока Татьяна не сдалась. Он был терпим в то время, — поднимая ладонь, командир замечает показательно, сгребая ногой снег, когда разворачивается со следующим шагом. Он направляется к небольшой площади в конце улицы, где стоит пустой колодец. Там же находится временный дом Николая, где уже выключают свет. — Давал пышные обещания, ухаживал, делал роскошные желанные подарки. Я сопровождал всё. Их интервью, их свадьбу. Я часто говорил с Татьяной, соглашался с ней в том, что прочее было необязательно. Публика бы не узнала в дистрикте и занятом доме о том, что ничего не связывало их с Петром. За вниманием камер она была бы свободна. Но, видимо, я недооценил похотливые идеи, на которых Пётр был способен настоять. Я жалею, — сглатывая звонко, Магнус кивает стороне парня. — Всегда жалел, что не мог в то время оставаться в дистрикте. Мои отъезды, отсутствие развязывали Петру руки. Он думал, что сам знал, как стоило правильно поступать. Я был дорогим другом. Мы были друзьями с твоей матерью прежде, чем она начала жить с Петром. Но после всё обрело сумбурность, стало неуравновешенным. Вместе с другом я пытался быть утешением, защитником — мигом любви и обожания, в которых Татьяна нуждалась, — плечи Магнуса ведут сильно, стоит Николаю прихватить ткань куртки на его плече. Он решает, что парень попытается его повалить, но Ланцов придерживает любезно, немо требуя выбирать слова, если мужчина достаточно смел, чтобы смотреть ему в глаза. Командир пред Николаем не выглядит униженным, только сожаление в его речи многранно. — Ты будешь отвращён тем, что услышишь. Но я не был. В первые годы… У нас даже не было возможности знать, чьей была малышка Нея. Ты никогда не замечал? — не уступая, спрашивает Магнус, едва ладонь на его плече прихватывает крепче. — Это капитолийское имя. Я относился к ней, как к своей дочери. Пётр думал, что её игрушки были подарками зрителей и спонсоров, их постоянно присылали из Капитолия. Но их отправлял я, а она постоянно составляла список желаний к моему следующему приезду. Когда девочка подросла, мне было неважно, что всё меньше вещей указывало на её связь со мной. Гордыня Петра защищала нас. Он так заботился об образе их семьи, что не замечал всё то, что его разрушало. Я проводил Татьяну сквозь увеселительные вечера в Капитолии, я помогал в Тренировочном центре, я сопровождал в дороге, я задерживался в дистрикте… Дипломатическая работа и управление были моими преимуществами. Они облегчали жизнь твоей матери. Я знал, какая судьба предстояла Нее, какую её ожидали и какую планировал Пётр, — кладя голову набок, утверждает Магнус. Он замечает неоспоримо, Николаю не нравится неприглядный кусок имени, которым теперь зовут молодую девушку и мать. Но заключение заставляет зубы Ланцова клацнуть. Он сморит в глаза этому знанию множество раз, но раскаяние слышит впервые. — Мы планировали позволить ей проходить подготовку к Голодным играм, но не допустить её выступление. Это было самым надёжным сценарием, где она была бы защищена возрастом и другими трибутами-добровольцами. У нас с Татьяной было время на то, чтобы её защитить. После Второй квартальной бойни внимание к фамилии Ланцовых убавилось, Капитолий посадил в золотую клетку очередного парня из дистрикта-12. После завершения его сезона и следующих Игр твоё рождение утешило стремление Петра к славе и громкому хвастовству. — Линнея не помнит тебя, — отворачиваясь и встряхивая затекающую руку, утверждает Николай. Он вертит головой, рассчитывая, что морозный воздух его ободрит. — Я не помню тоже. Тебя не упоминали. — Конечно, — неожиданно мягко отвечает Магнус, шаг редеет с проявляющейся в его голосе мягкостью. — Тебе не было даже двух лет, когда я перестал приезжать. Я возвращался из дистрикта в очередной раз, когда меня арестовали в Капитолии. Миротворцы подозревали меня в измене и подготовке заговора — они думали, что я готовил побег вместе с Ланцовыми, — собирающая с лица густую кровь ладонь мужчины небрежно откидывает меховой воротник куртки, оголяя бледную линии шеи. Сперва Николай не видит, куда должен смотреть, но свет обнажает след от ожога, бегущего по основанию шеи. — Меня допрашивали почти месяц прежде, чем семья выкупила мою свободу. Они потеряли немало из-за репутации, которую я принёс с собой. Я потерял должность и средства, которые могли бы мне помочь отыскать Татьяну в Капитолии, когда она прибыла туда снова. Это было очень тёмное время, Николай. Миротворцам не удалось ничего доказать, но я боялся, что Татьяну тоже арестуют, будут пытать. Я увидел вас вновь только через несколько месяцев по телевиденью. Я решал, что было опаснее: моё бездействие или попытки связаться с вами. Но я знал, что эти трансляции надёжно монтировались. В то время я брал любую низкооплачиваемую работу, чтобы удержаться на ногах. Со временем мне удалось выкупить немного информации. В дистрикте не объясняли, почему семье Ланцовых назначили нового эскорта. Даже Петра не устраивало это решение, — Магнус отмахивается мирно, гонит от себя образ человека, честь которого он никогда не признавал. Но Николай определяет, представителям Капитолия вообще не приходится рассуждать о достоинствах. — Татьяна стала страдать от расстройства поведения. Она всегда была меланхоличной, но предполагаю, даже малышка Нея не помнит, что Татьяна не всегда мирилась с решениями, которые принимали вокруг неё. Пожалуй, — кровь некрасиво обрамляет зубы и дуги щёк, когда Магнус допускает улыбку, — ты был её последним актом сопротивления, который я был способен поддержать. Со временем мой интерес к информации заметили. Я ничего не знал о людях, которые обнаружили мои действия в Капитолии. Даже тогда они предлагали громкие вещи: борьбу, восстание, — Николай не прибегает к скромности, когда усмехается, узнавая идеи, которые Плутарх долгое время кропотливо распространял в Капитолии. — Они нуждались в капитолийцах, чтобы расширять свою сеть и искать новых союзников. Они предлагали возможности покинуть Капитолий, чтобы укрепить разлом и растущий перевес сил между президентом Сноу и скрытым в каждом дистрикте недовольством. Дистрикт-13 уже тогда имел достаточно молодых амбициозных союзников. Некоторые из них даже пытались определять распорядок Игр, — соглашается мужчина с неозвученной догадкой. — Тогда… Я продал любое своё сотрудничество за единственное, что считал достойной ценой. Если однажды Жатва привела бы вас с Линнеей на Игры, вы должны были получить всю поддержку, которую мы могли вам дать со стороны Капитолия. Я создал фонд денег, который перешёл вам через спонсоров. Я стал сторонником людей, которые могли контролировать тех, кого выбирали для работы с вами. Они обещали даже компрометировать ваших противников, если бы такая необходимость представилась бы, — Николай замечает сбоку от себя, Магнус надеется на то, что он будет впечатлён. Но признание выделенной роскоши не сглаживает впечатление и не тушит искры обиды. Магнус Опьер является кем-то, кто неизменно схож на Сенеку Крейна, в чьих общих признаниях не удаётся искать цену. Мог ли Николай ненавидеть одного и принимать откровения другого? Это есть глупость, а юноша не любит выставлять себя глупцом. Ему приходится сказать себе, человек пред ним ему чужд. — Это немного, я знаю. Это ничего не гарантировало. Всё зависело только от вас: от вашей подготовки, от упорства… Примерно в то же время в Тринадцатом заинтересовались мальчиком из дистрикта-7, — Магнус задерживается впереди, когда улица отвечает ему звоном. Ударяя себя по бёдрам, Николай смеётся: громко, нервно, раскатисто, хвастливо радостью, которую не испытывает. Возможно, причины их связи всегда находятся в сходстве — в историях, которые им не рассказывают, но кропотливо переплетают подобно нитям в театральной пьесе. — Не знаю, что в Морозове такого особенного, но Плутарх сказал мне тогда, что когда придёт время, вы с Линнеей не будете одни. Я бежал из Капитолия, когда тебе было пять, и никогда больше не возвращался. Мои навыки были полезны. Я учился быть солдатом, когда подпольно меня стали посылать в первый, второй, третий и четвёртый дистрикты, чтобы укреплять там поддержку сопротивления Капитолию. Меня не могли узнать. Боюсь, меня запомнили совсем не таким, каким я посещал ваш дом в последний раз. Я рисковал, когда однажды позволил вам увидеть меня на городской площади, — рассказывает Опьер, не упуская то, как Николай поднимает взгляд с некрасивой долей резкости. — Я не ожидаю, что ты помнишь. Я был незнакомцем. Нея узнала. И узнает, если встретит вновь. — Это неправда, — сплёвывает Николай. — Она даже не знает о том, что наша мать не была верна Петру. Я узнал случайно и никогда не рассказывал ей. — Не знает, — нерасторопно спрашивает Магнус, вскоре позволяя голове упасть на другую сторону. Манера предстаёт самонадеянной и утверждает грубо, заставляя испить идею того, что парню не доводится знать о своей сестре всё. — Или защищает своего младшего брата? Ты недооцениваешь взрослую умную девушку, Николай. Линнея всегда понимала очень много. — Когда это было? — Тебе тем летом исполнилось десять. — Я не был последним актом сопротивления, — заключая бегло, Николай топчет снег под ногами. Его глаза распахиваются навстречу свету улицы. Наступающий шаг вынуждает Магнуса опустить руки. — Ты был. Тогда Пётр узнал. Это из-за тебя я слушал, как он её избивает… — Ты совсем не помнишь, чем закончилась та ночь? — хватая предплечья Ланцова, спрашивает командующий. — Я пытался закрыть маму собой. Когда отец толкнул меня в сторону спальни, я налетел на батарею, разбил себе бровь. Я не люблю вспоминать об этом, — неласково уточняет юноша, стараясь выдернуть единственную руку. — Я должен был помочь ей, а не ползать по полу и слушать, как она плачет. Я проспал до следующего полудня. — Мы боялись, что шум в доме привлечёт внимание других жителей или миротворцев. Пётр думал, что я работаю вместе с ними, мне удалось напугать его в ту ночь, — Магнус кивает несколько раз, слегка вздёргивая руки Николая. Он привлекает его внимание прежде, чем отпускает. — Я был в том доме, я хорошо знал его. Разумеется, тогда в силе я не мог с ним сравниться, но кажется, он действительно поверил в то, что от него и от его семьи откажутся в Капитолии, если я раскрою репортёрам события той ночи. Пётр боялся потерять внимание, востребованность, значимость в глазах Капитолия, — излагает Магнус, делая отвращающей ничем не приукрашенную осведомлённость о фамилии Ланцовых. — Я знал его достаточно хорошо, чтобы убедить. Ты был дезориентирован, — Николай тяжело вздымает плечо, едва рука мужчины ободряюще хлопает его. Он не оказывается настойчив в том, как придерживает предплечье парня, позволяя ему отойти. — Быстро потерял сознание — Пётр не рассчитал сил и пытался убедить Татьяну в том, что сделал это ненамеренно. Я хотел отнести вас обоих в город. Татьяна не могла ходить или сидеть, я перенёс её на диван в гостиной, а тебя положил на обеденный стол. Она умоляла позаботиться о тебе. Я сделал, как она просила. Мы дали тебе немного настойки из бара, чтобы ты уснул. Я зашил твою рану. Нея помогала Татьяне. Мы должны были встретиться тогда. Когда Татьяна не пришла на встречу, я направился к вашему дому в деревне победителей. — Она спала в ту ночь, — разводя руками, провозглашает Николай дипломатично. Произошедшее не выглядит для него складным. — Я сказал ей, что упал с кровати. — Она тебе так сказала? — резко вскидывая брови, спрашивает мужчина. — Я понимаю, почему десятилетний мальчик мог бы ей поверить. Но, Николай, Линнее было шестнадцать. И вряд ли она крепко спала бы в год своих Игр. — Она позволяла отцу обожать себя, была его любимицей — примером идеальной дочери. Стала бы она это делать, если бы знала о том, что случилось в ту ночь? — Разве Пётр был последним, кому она позволила любить себя? — потирая запястье и отводя от него ремешок солдатских часов, Магнус говорит рассудительно. Миг кажется, он обращается к маленькому ребёнку, дразнит или оскорбляет незнанием. — Боюсь, твоя сестра всегда считала ложь и притворство надёжным средством защиты. И оно берегло тебя. По крайней мере, она считала, что незнание лучше, чем мучительная память. Татьяна не рассказала обо мне, так почему ты считаешь, что рассказала бы Линнея? Не вини её за это.       Командир просит неожиданно сдержанно, вынуждая Николая переступить на месте. Забота кажется ему удивительной. Но признать её не удаётся. Умение играть Линнея совершенствует рано, ни разу не допуская подозрение, что Николай мог бы удостоиться той же величиной таланта. Чем он заслуживает её молчание? Есть ли это жалость или попытка забыть о детской добродетели, которую Линнея запоминает в Магнусе Опьере. Некто лжёт перед Николаем, и он привыкает искать враньё в тех, кого не знает. — Почему? — Ланцов спрашивает горячо, ладонью указывая на чужую грудь. — Зачем? Ты был обеспечен. Ты не мог не знать, сколь лакомым куском станет для Капитолия их ребёнок. Ты ведь получал информацию о нас… Понравилось слушать? — хлебая дерзость, спрашивает Николай, желая вверить человеку их судьбы, сотворённые руками подобных ему людей. Им никогда не нравится принимать правду о собственных зверствах, отчего блеск света в прозрачных глазах Магнуса дрожит. — Понравилось знать, как этот монстр — министр, издевался над девочкой, которую ты звал своей дочерью? Понравилось то, как твои сограждане отобрали у неё ребёнка? Понравилось быть извещённым о том, сколько людей открывало мне рот, чтобы обладать им? Но зачем я тебя спрашиваю? — поджимая губы, заключает Николай. — Ты капитолиец. Ты похож на них всех. Тебе также плевать. Личная романтичность ведь гораздо важнее, чем судьба детей, которую тебе не пришлось бы пережить? — Нет, не понравилось, — честно отвечает Магнус, заставляя тень радостности скрыться. Он подталкивает Николая слегка, заставляет развернуться к склону, открывающему подножье второго дистрикта. — Посмотри вокруг. Как ты думаешь, кто начал беспорядки в первом дистрикте? Кто направлял наших союзников из Тринадцатого? Николай, я никогда не планировал быть военным. Я потерял несколько тысяч людей в последние месяцы, — губы мужчины сжимаются в тонкую линию, стоит Ланцову цокнуть со звучащими цифрами потерь. — Мои солдаты всё ещё борются. Ради вас. Как только мы пройдём через этот дистрикт, я доведу своих людей до самого Капитолия. Мне плевать, какую свободу или справедливую власть Коин обещает нам. Все мои ребята знают, за что мы на самом деле боремся. За вас. За наших детей. За ваши жизни. За ваше будущие. За неприкосновенность ваших детей. — В двенадцать мне не было нужно, чтобы ради меня выигрывали войну, — наклоняясь к лицу мужчины, шепчет Николай. — В шестнадцать я не нуждался в этом. И в двадцать я не требовал это тоже. Ты опоздал. Меня бы здесь не было, если бы не мужчина, которого я люблю, и девушка, которую я безгранично уважаю. Я бы не проронил и каплю крови за это восстание и не покинул бы сторону семьи. Не продпочитаю быть частью чужой недостойности. — Николай. Спроси себя… Если Игры для нас всех были так неизбежны, почему ещё семьдесят лет назад дети не прекратили рождаться? Почему мы не остановили идею об этой Бойне ещё тогда? — Любовь? Глупость? — Надежда, — мирно говорит Магнус, стряхивая с куртки Николая сбившейся на ней снег. — Надежда на то, что что-то возможно изменить. Что мы могли бы быть достаточно сильны, чтобы избежать этих судеб. Что хотя бы наши дети окажутся достаточно злы, чтобы превозмочь это угнетение. — Ты лицемер, — хмыкает Николай. — Так ты мыслишь. Но к действиям меня не подпускаешь. Не считаешь, что я должен умереть вместе с остальными. — Я позволял другим решать за тебя достаточно долго. Но здесь распоряжаюсь я. Ты не приехал сюда, потому что этого требовал долг. Тебя направил чужой приказ. И я не отдам второй, Николай, чтобы бросить тебя под пули, — твёрдо изрекая обещание, Магнус не отпускает фигуру парня прежде, чем произносит задуманное целиком. Вскоре он отпустит его в дом, но прежде скажет то, для чего его автомобиль поднимается в гору, чтобы посетить одно из спящих поселений. — У тебя есть будущее за этими обстрелами. Я дам тебе его. Прошу, не проси меня об ином, ты будешь жить.