О мраке и белогрудой птице

      pov Алина

      Безмятежность сна заслуживает высокую цену. Алина запоминает ласку поглаживаний, берегущих её голову, и пальцы, бегущие сквозь растрепавшиеся пряди её волос. Смелое тепло чувств окутывает лёгкую голову, а тело не сопротивляется грубой неприветливости койки. Крепкий сон не мучит победительницу одиночеством: она чувствует полно, Александр сидит рядом, провожая очередной вдох под весом близости своих рук. Цепляясь за оформленность чувств, Алина замечает, её тело не болит. Мышцы не изнывают с заключённым в ледяной холод выступлением, нигде не расходятся новые норовящие умертвить раны.       Слабый приглушённый свет переполняется рыжими красками и прячет Алину под собой, укрывая, когда она открывает глаза, неспешно ведя взглядом по пересекающим потолочную плитку трещинам. Взрывы углубляют их рытвины. Но дрожь земли не поражает помещение. Алина просыпается объятой тишиной, а от охватывающей шею слабости голова тяжела и неповоротлива на подушке. Девушка не обнаруживает свои руки окованными теснотой защитной формы. Одежда выглядит для неё гражданской — принадлежащей невысокой женщине из дистрикта-2. Слабая улыбка танцует в уголках губ, Алина слегка приподнимает голову, не владея над надеждой её удержать. Александр приставляет стул к её койке, недвижимо оставаясь рядом с её кроватью. Подобно победительнице юноша спит, придерживая напряжённые руки на коленях. Образ его обнажённой груди уязвляет Алину, заставляя плотно сомкнуть губы, стоит глазам описать первый виток бинта, восходящего от живота Александра к его груди. Её плотно перевязывают, закрывая сходящиеся к стороне сердца дуги рёбер. Дыхание пропадает со вдохом, а сырой воздух густеет вокруг, раня желанную роскошь спокойствия. Бинты не напитываются кровью. Подбородок юноши падает к груди, пока его прикрытые веки предстают Алине недвижимыми. Он жив перед ней — властен и силён в контроле над своим изнеможённым телом. Влага прибивает волосы Александра ко лбу: его лицо выглядит чистым, умытым горстями воды, капли которой сбегают к линии челюсти. Холод очерчивает его щёки неестественно бледным цветом кожи.       Пальцы Алины вздрагивают на старом сером покрывале. Она обращается к порыву протянуть руку, постараться приподнять ладонь, чтобы коснуться. Победительница не чувствует себя запертой или заключённой в скрипящие ремни. Эта безмятежность сладка на кончике языка, отчего часто моргая, Алина не узнаёт в ней поддельное. Но застывающее в воздухе мановение остро для Александра. Его глаза красны под распахивающимися веками, а движение расправляемых плеч броской болезненностью отражается в ползущем по телу вздрагивании. Алина видит, грудь победителя не чертит дугу вдоха, словно бинты укорачивают ему сипящее дыхание. Мазок синего — неприметный синяк наливается на подбородке юноши. Победительница видит его недолго прежде, чем смежая веки, Александр наклоняется вперёд. Радушие его ладоней обнимает руку Алины, пальцы переплетаются с её собственными, стоит юноше приподнять запястье девушки над койкой и поднести костяшки к своим губам. Они жалят приятной прохладой, зовя прикрыть не привыкающие к свету глаза. Движение безвольно, Алина опускает голову на подушке, раскачивая и подталкивая своё тело, чтобы перевернуться набок. Охающий звук сходит по её губам: вес руки Александра охватывает её бедро, а ладонь приятно сжимает расслабленное тело, помогая перевернуться и приподнять колени. Росчерк тёмных ресниц на мужском лице норовит взметнуться выше, открыть глаза Александра, пока Алина смеётся перед ним. Щёки теплеют стремительно, девушка не борется с охмуряющей её трепетной весёлостью. Брови победителя пред ней сведены тяжело, а его внимание пишет круг по её лицу, читая в нём неробкий смех и противоречивую расслабленность. Напряжение взбегает по его мышцам, не выделяя доверие радостной оболочке чувств. Глубокая усталость и волны отступающей дрёмы мажут по векам Александра невыразительным серым цветом. Волны гнева молчат в нём, притаиваются в напряжённой линии челюсти и плотно сжатых бледных губ. Холод ледяными иглами пронзает от умиротворённого образа глаз, лезвия острой стали скрещиваются в них, где искры ударов обнажают себя под слабым светом. Но безжалостность не отваживает Алину, не отворачивает, показывая — Александр не прибегает к жесткости, смотрясь в неё подобно буйной океанской глади. — Я не хотела тебя разбудить, — шепча признаётся Алина. Воздух вздрагивает между ними, колышется с естественным мановением того, как юноша наклоняется навстречу её голосу. Молчание обрисовывает то, как он рассматривает её, читает, разгадывает незнакомую неуместную оживлённость. Возможно, он видит её безумной. — Так не терпится узнать, почему я смеюсь? — Эта неправильная реальность, — голос Александра дробит звук, — не иметь связи с тем, о чём ты думаешь, и тем, что ощущаешь. — Я думаю, — изречение звучит тихо, представая Алине неприветливым. Взмах её пальцев складывает скромный подзывающий жест, прося юношу наклониться к ней, задержать голову в близости лица. — Что я хорошо поспала.       Смех громок пред губами Александра. Он прикрывает глаза, стоит ладони победительницы огладить его щёку. Юноша усмехается, когда свет подчёркивает голубоватый тон его губ, а грудь заходится в сухом болезненном кашле, вынуждающем юношу отвернуть голову в сторону. Алина удерживает его плечи нетвёрдыми руками, приподнимая себя на койке и помогая Александру прямо сесть на стуле. Его ладонь опускается на туго пересекающие грудь бинты. Капилляры лопаются в его взгляде, кровоточат страша, а бледность заволакивает лицо. Глаза подкатываются, едва боль обрывает следующий вдох, заставляя Александра схватиться за шею. Он берёт воздух не сразу, замирает и встряхивает головой. Алина не старается вновь схватить его плечи, лишь касается невесомо, кончиками пальцев выводя невидимые рисунки на холодной коже, прося сущее о том, чтобы ненавязчивая забота жеста помогла юноше сосредоточиться и выровнять дыхание. Крик — просьба о помощи, плетут себя в её горле. Холодный пот проступает на лице Александра. Он упирается локтями в край койки вскоре и отводит плечи, принимая положение, боль которого не выбивает очередной вдох. Беспокойство расщепляет чувства, становится густым. Движения неспешны, пока Алина убирает тяжёлые волосы ото лба победителя, надеясь, что небольшое удобство облегчит его муку. — Твоя грудь, — боязливо отделяет она, заводя небольшую часть волос за ухо Александра. — Я видела, как в нас стреляли. — Предполагается, — одышка перебивает ясное равнодушное убеждение, — что стреляли во всех. Гематома сойдёт быстро. Теперь мы знаем, что броня, которую они просят тебя носить, чего-то стоит. — Как ты мог так безрассудно поступить? — горечь в воющей интонации и беспомощности разъедает плавную речь. — Ты не мог знать, что он не выстрелит! — Оружие было не заряжено, — Алина приоткрывает рот, отпуская дурноту и оставляя стонущую злость неизречённой. — Оно бы не выстрелило. Я заметил, рабочий пытался совладать с ним… Дистриктам пришлось хватать старое дореволюционное оружие. Но я подыграл. — Когда-нибудь случайная смерть рассчитает за тебя, — лелея раскатистое недовольство, ворчит победительница. — Она за нас обоих рассчитает ещё не раз, Алина. — Я не могу вспомнить, — изрекаясь тихо, девушка проводит дрожащими кончиками пальцев по виску Александра.       Он моргает часто, слегка склоняя голову набок, чтобы взглянуть на неё. Он первым определяет эту опасность, осуждает действие, которому Алина не оказывается способна придать оформленность и правдивый облик. Ей не выделяют шанс тому противостоять. Она помнит зло царапающий кожу облик ночи и растущий гул выстрелов, от которых уши поражает оглушительный звон. — Мне помогли сесть в автомобиль и после… — Это вмешательство, — замечание колет подобно острию иглы. Александр высмеивает его, смотрит с высока, занося над значительностью тень ботинка. Безразличию присуще эту уязвлённость растоптать. Но юноша её понимает, исподлобья рассматривая мятежницу. — Коварное. И едва ли простительное. Его можно только стерпеть. — Я чувствую себя хорошо, — усмешка ругается над нелепостью навязанного наваждения. Оно рассеивается постепенно, слабеет, заботясь об отдохнувшем теле и ничего не оставляя для души. Пустота и обманчивость не бывают радушны. — Думаю, мне давно не было так спокойно. Ничего ведь не сработало? — отрешённо спрашивает Алина, не прося, чтобы бремя их усилий вынудило Александра выпрямиться, облачить в значительность убивающие их революционные и политические амбиции. — Это глупое шоу. Попытка переубедить их, дать им милосердие… — Стреляли миротворцы, — вдумчиво рассказывает Александр. Его губы тяжело обрамляют слова, когда он приподнимает лицо, подставляя его нисходящему от лампы свету. Он дышит мирно, не отворачиваясь от того, как пальцы Алины обрисовывают его линию челюсти. Она усмехается утверждению, решая, что глупость солдат Сноу награждают той же высокой степенью, присущей их слепоте и неграмотности. — Несогласные, кого не убедила наша маленькая речь. Они стреляли по ближней к нам линии, где их союзники начали складывать оружие и ждать принимающую повстанческую группу. Того рабочего, — выделяет юноша. Осунувшееся грязное испачканное в крови лицо одного из граждан Второго по-прежнему ясно перед глазами победительницы. Поджимая губы, она не избегает его, признавая, что вероятно, никогда не сможет забыть. — Того, кто удерживал меня, тоже убили они. Наша сторона сделала несколько предупреждающих выстрелов, но все командиры согласились в решении не открывать ответный огонь. Они отвели людей и эвакуировали раненных, пока граждане Второго с голыми руками набрасывали на миротворцев, убивших тех, кого они послали захватить нас. В тот момент уже ничего нельзя было предпринять. Людям нужен был кто-то из нас… Не только чтобы передать Сноу, — отворачиваясь, Алина бормочет сквозь сжатые зубы. Ей не хочется представлять уродливость пыток и демонстративную грандиозность смерти в руках людей, рьяно служащих интересам президента. Они не являются его рабами, не сожалеют и не пытаются выжить. Они лишь рождаются сторонниками одних жестоких идей. — Чтобы сделать заявление о том, что они готовы сделать пред лицом Капитолия ради своего сопротивления. Они могли бы доказать, что мы не способны сбежать, отворачиваясь от лица Сноу. И принесли бы эту благородную жертву — она бы дала толчок продолжению борьбы между нами. Но они раздроблены. Миротворцы не спрашивали, чего жители Второго хотели на самом деле, пока они удерживали граждан на той базе. — Значит, чего-то мы добились, — Алина пожимает плечами, чувствуя, как сила становится плотна в её теле, а мышцы слушаются её, отчего очередное движение не остаётся неосознанным или смазанным. Голос Александра производит точный согласный звук. — Мы обязаны помнить, что обе стороны устроила бы и наша гибель в прошедшую ночь. — Кто бы в этом сомневался! — вздыхая победительница огрызается насмешливо, дразня серьёзное рассуждение юноши.       Люди постоянно спекулируют об их смерти, отчего Алина не позволяет зародиться сомнению в том, что Плутарх нетерпеливо ждёт, когда ему удастся направить к ней съёмочную группу, чтобы пред всей страной заявить о том, что последнее покушение отчаянного народа на неё оказывается неудачным. — Где Николай? — не отводя головы, Алина осторожно откидывает одеяло со своих колен, опуская руки на предплечья Александра. Едва различимые ямочки являют себя на его щеках. Улыбку удаётся увидеть с трудом, но девушка зрит, победитель отводит цену этой заботе. — Отчитывается перед Коин, — хмыкает Александр. Он выдерживает внимание на том, как победительница закатывает глаза. — Кто-то должен говорить. Твой полковник разрешил ему признать, что я был ранен, поэтому о моём отсутствии не спросят. Принц-щенок с ума сходит, — девушка тянется к обращению и голову поворачивает резко, улыбаясь тому, как юноша зовёт Николая. Он не оскорбляет и не высмеивает. — Он хотел поехать с тобой в том автомобиле. Но солдаты отправились без него. Он хорошо разозлил Магнуса, когда полез под стрельбу, увидев, как мужчины оттаскивают моё тело от рельс. — Разумеется, он думал, что ты умер! Не хочу даже представлять, что Багра чувствует в Тринадцатом. — Уверенность, — коротко выдыхая, Александр улыбается, заключая девушку в обескураженность. — Она уверена в том, чему научила меня. И знает, что я не допустил бы столь глупый исход.       Покачивая головой, Алина ругает немо. Уверенность не благосклонна к ней. Она видит уровень разрушений и незначительность человека для уничтожающий мощи оружий. Она легко забирает её собственный дом, её сограждан. Девушка торопится выпрямить спину, когда ладони Александра упираются в край койки. Отводя одну из рук к боку, он пробует вдохнуть, не допуская резкость следующего движения. Алина подступает ближе к нему, садясь на колени, чтобы юноша мог опереться на них. Постава девушки всё ещё покачивается, когда Александр прикладывает тёплый лоб к её груди, придерживая ладонями сведённые бёдра, интимное ощущение чего покалывает изнанку кожи. — Алина, ты помнишь, что ты сказала там — на вокзале? — спрашивает он. — О людях, которых хочешь защитить. — О том, что хочу защитить тех, кого люблю, — вспоминает Алина, сглатывая вязкую слюну. Она прикусывает язык ненамеренно, опуская губы над макушкой юноши. Ей не удаётся прочитать умело, смущён ли Александр или обременён демонстрационной мерой чувственных слов. — Ты думаешь, это было излишне? Я люблю вас. Мы части одной семьи — одной сути, так бы ты сказал? — Люди часто боятся значений, которые подразумевают. — Тебе никто не говорил эти слова? — собирая волосы к затылку юноши, Алина не оттягивает их, удерживая в плотном коротком хвосте. Кровь горяча под её щеками. Никому не удаётся видеть их живую красноту. Девушке неожиданно становится жарко. — Говорили, — мановение головы свидетельствует кивку Александра. Ясный окрас голоса склоняется к пустому безразличию. Узнать его нетрудно, Алина не гонит его, помогая себе привыкнуть, узнать настоящее в том, что она видит и чувствует. — Мне говорили, что любят меня… Мной восторгались. — Твои обожатели. — Не только. Николай и Линнея говорили, что любят меня. Я не сторонился их признаний.       Алина никогда не встречает застывающее у губ придыхание — стойкое кружащее ожидание слов, которое прозвучат в её ответе. Она хочет повторить эти слова для Александра, хочет признать и прокричать о полноте душевной меры, которую она к нему чувствует. Алина влюбляется во всё, что юноша показывает ей, являя повелевающее могущество власти над их жизнями: безвозвратно отнятыми, униженными, израненными, но всё ещё ценными и подчиняющимися им. Их воля стоит всё. Алина ненавидит решения, навсегда отравляющие их существа: ложь, навязанную борьбу и боль, мучащую её в заживающих на теле шрамах. Но девушка прощает их, не позволяя президенту Сноу дёрнуть за очередную нить. Они почти погибают в отступающую ночь, забирающую историю о разделённом Панеме. Если действу революции придётся её убить, Алина желает любить и не бояться сожалеть в последнем высекаемом грудью вдохе. Чувства оживляют яркость красок — они расцветают в отражении, нарисованном в поднимающемся к её лицу взоре. Александр не боится взглянуть на то, что видит пред собой, и не отпускает её руку, делая заботу пьянящей и очаровывающей. — И ты? — спрашивает Алина воодушевлённо. — Ты признавался кому-нибудь? — Я считаю, что существуют другие выражения чувств, — сминая внутреннюю сторону бёдер, юноша гладит её неспешно, слушая, как под плавным очертанием рёбер сердце бьётся ровно, под воздействием лекарств не сдаваясь волнению и тревоге. — Поступки, которые мы совершаем для тех, кого любим. Действия, которые мы предпринимаем. Без них и малое не имеет значимость. У чувств к тебе много воплощений, Алина. — Надеюсь, все из них приятные?

«Александр оживляет в памяти каждое воодушевляющее впечатление... И в каждом из них он зрит Алину... Пред его беспокойными лошадьми в Деревне победителей в Седьмом. В лесу за границей двенадцатого дистрикта. Ночью, в вагоне поезда, где лунный свет покрывает её волосы серебристым мерцанием, делая похожей на лунную даму. На главной улице Капитолия и в забирающей их с творческой выставки машине. На крыше Тренировочного центра и на церемонии открытия Третьей квартальной бойни. На Арене. В агонии допрашивающих пыток. В ограничивающей палате Тринадцатого, где его запирают. В скромной комнате, где её рука заносит кисть над его телом, а губы желанно обжигает вожделением. В борьбе».

— Нет, не все, — приподнимая голову, Александр смотрит на Алину снизу вверх, без страха кружа над ядом откровения. Ему предназначается умертвить под обломками чужих амбиций. — Как и твои чувства ко мне всегда будут омрачены действиями, которые я предпринял. Но в каждом из воплощений я мог представить будущее, частью которого ты могла стать.       Девушка почти не замечает то, как звонко клацает зубами, осязая вокруг плотный запах роз. Они плывут на глади фонтана в ночь, в которую она спрашивает гордого честолюбивого мальчишку-победителя о его мечте. Представляет ли теперь Александр свою мятежную птицу её частью? Задумывается ли о том, что возможно, черта восстания умещает в себе будущее их обоих? — Я уважаю многие твои качества, Алина. И не сожалею ни об одной из наших встреч. — Я никогда не могла, — победительница посмеивается нескромно, задевая нос юноши своим. Болезненность залитых кровью глаз усмиряет движения рук. Их осторожность трепетна сейчас. — Сначала у меня не было сил проклинать то, что я встретила тебя. И после… Я не хотела раскаиваться во всём хорошем, что я пережила, когда должна была бояться и молчать, прячась в стенах дома, вручённого нам Капитолием. Я хочу пережить хорошее вновь.

•

      Иван посещает комнату вскоре, пропуская сквозь двери порыв сквозняка. Уличный воздух вбирает в себя запах, какой Алина слышит только во время грозы. Толя однажды объясняет ей, как разряды энергии в новейшем оружии заряжают воздух, повторяя воздействие, которое на него оказывают удары молний. Иван не упоминает прекращение военных действий. Верхняя доля его руки крепко привязана к боку, хоть и кровь не пачкает измоченную в снегу грязную военную форму. Алина определяет, это он оттаскивает Александра от стороны рельс и огня миротворцев, не попрекаясь его безопасностью пред исходом быть убитым или раненым. Ботинки солдата чисты, не убеждая победительницу в том, что он приходит с улицы. Они находятся в госпитале, но до сих пор Алину не посещает ни один врач, молчаливо рассказывая трагедию того, что сейчас в их помощи нуждаются многие страдающие при бомбёжке граждане Второго и ведущие наступательную миссию повстанцы. — Мисс Старков. Приятно видеть вас в сознании, — кладя руку на грудь, Иван говорит скупо, вынуждая Алину насупиться. Мужчина никогда не поступается серьёзностью и в наступающий час выглядит истощённым. Девушка хочет предложить ему воды, но не находит вокруг себя даже свой стакан. — Я вынужден Вас побеспокоить и сказать, что я прихожу уже в пятый раз за эту ночь, — усмехаясь, победительница почти позволяет голове упасть. Она вздрагивает, опасаясь, что причиняет Александру боль. Но он остаётся недвижим, а его настроение оборачивается для Алины по-мальчишечьи вредным, не допускающим уступки пред своим сопровождающим. — Возможно, Вы сможете воззвать к здравомыслию, которого я пытаюсь добиться. Александр, пройди в свою палату. Тебе необходимо лечь и получить обезболивающее. — Я приду позже, — обещает Алина, помогая юноше подняться. Она почти спускает ноги с кровати, замечая, как тяжело победитель встаёт. Передвигается он подобно деревянному солдатику, неестественно держа спину и осторожно наступая на обе ноги. Иван не помогает ему, допуская, что нечуткое внимание молниями боли изломает рёбра Александра. — Меньше суток назад Вы звали меня помехой.       Алина огрызается беззлобно, оскорбляя спину не переступающего порог палаты военного. Он всё ещё не выходит в коридор, когда Александр останавливается перед открываемой дверью. Старые металлические петли скрипят, Толя остаётся стоять за ними, пропускает. Лампа на потолке начинает трещать, усиливая густеющее в воздухе напряжение. Но дожидаясь возможность сделать шаг через порог, полковник Батар остаётся собран. Его защитный жилет всё ещё надет поверх внутренней одежды, но мужчина оставляет за стенами палаты солдатскую куртку. Он приходит безоружным. Алина думает, что предполагает верно, — Александр считает его ответственным за насилие и вмешательство, которого девушка не требует прежде. — Вы пришли сделать доклад, полковник? — У группы был приказ доставить тебя в безопасное место, — складывая перед собой руки, мужчина расторопно диктует объяснение. Опуская взгляд к коленям, Алина хочет скривиться. Сколько доверия способна сгубить бессознательность? Предназначается ли она для дорогих союзников? Девушка её ненавидит, остерегается того, насколько легко отделению солдат удаётся с ней совладать. — Мы не хотели потерять тебя под огнём сторонников Сноу, пока их преданность нам всё ещё неустойчива. Солдаты боялись, что ты окажешь сопротивление, если мы попытаемся вывезти тебя с площади, они дали тебе успокоительное. Боюсь, кое-кто был очень не доволен иглой рядом с твоей шеей. — Это было жестокое решение, — скучающе заключает Алина. Её ноги раскачиваются над полом. — Вы заслуживаете эту ярость. Так не гарантируют безопасность. Если вам необходимо усыпить своего солдата, чтобы его защитить, вы плохо выполняете свой долг. — Решение было принято без меня, — голова дёргается бесконтрольно. Девушка сводит брови хмуро, не верит. Она помнит, как ноги вязнут в снегу, пока Толя ведёт её по возвышенности к месту, где громко работает двигатель. — Я понимал, что ты не захочешь отходить от вокзала. Но моей задачей являлось отвести тебя от стрельбы. Я должен был остаться со своими подчинёнными, проконтролировать. Я приношу извинения за это. Это несправедливо по отношению к тебе. — Это настолько плохо? Бояться за дорогих мне людей, которые остались на стороне того вокзала. Вы могли бы снять это на камеру. То, как я бросила их всех там. Достойный бы получился сюжет, Сноу бы он понравился. — Бояться не плохо, — садясь на изножье койки, неожиданно мягко допускает Толя. Он смахивает капли влаги, замирающие в его волосах. — Но твоя безопасность является моей задачей. Я не мог допустить их невыполнение. — Меня уже ожидают на собрании? — без интереса узнаёт Алина. Возможно, Коин всё ещё лелеет слабые надежды на то, что какая-то случайная пуля у главной площади второго дистрикта ударяет победительницу в голову. Возможно, она замерзает насмерть, чтобы её тело могли доставить в Тринадцатый. — Пока нет, — рассказывает Толя, похлопывая себя по бедру. — Они считают, что тебе необходимо недолго восстановиться. Все посетят госпиталь, чтобы увидеться с тобой. Тамара присоединится позже. Но Надя уже много часов пытается к тебе пройти. Она поддержала Александра, когда он пытался пройти к тебе здесь — в госпитале. Он находился в сознании всё время после того, как выстрел ударил его в грудь. — Вы знаете, почему она относится к нему более трепетно. — Знаю. Я не требовал от Морозова другой реакции на то, что было проделано с тобой. И если ты позволишь себе вспомнить, — неожиданно укоряет полковник. — Я никогда не напоминал ему о поступке, который Александр допустил в Тринадцатом. Плутарх уже одобрил для тебя план выступлений — мы должны рассказать, что все дистрикты Панема теперь нерушимо стоят против Капитолия, — продолжает говорить Толя. Алина не перебивает его, допуская, что слышит инструкцию не в первый раз. Ей легко удаётся предугадывать агитационные нужды Плутарха. — Это потребует несколько недель. Но после мы освобождены для твоего возвращения в Тринадцатый.

•

      Две недели перед второй половиной первого зимнего месяца проходят быстро. Они сумбурны вполне, переполнены криками празднующих военных и рыданиями теряющих семей. Многие улицы Второго приходят в движение, люди выходят из укрытий и шахт, чтобы прийти к отделениям повстанцев и услышать об объединении целого современного Панема. Расписание Алины не изменяют, а восстановление в госпитале не требуют. Она посещает его вместе с Николаем, пока Александр нуждается в уколах и внимании к отекающей грудине. Но прежде утром девушка посещает прибывающих с капитолийской базы граждан и навещает раненных, чтобы рассказать сбегающимся к ней детям, что вскоре её вновь отправят в дистрикт-13, откуда они услышат её обращения. Съёмки с одобренной Плутархом группой продолжаются более двух дней прежде, чем материал согласовывают и считают достаточным для объявления о том, что победа в действиях вокруг оплота капитолийской силы принадлежит дистриктам, и вскоре вместе они смогут навсегда остановить тиранию президента Сноу.       Алина не перестаёт пытаться поторопить день их отбытия, как только Александру вновь разрешают свободно передвигаться и вернуться в их дом в одной из горных деревень. Он всё ещё успевает вернуться в Тринадцатый к своему двадцать второму дню рождения, чтобы провести праздник со ждущей его семьёй. Юноша говорит, что не привыкает к нему. В прошлые годы Николай и Линнея проводят торжество для него в редкое время, когда они все становятся свободны от интересов Капитолия. Но Алина уверяет себя, Сенека и Урсула, привыкая к увеселительной жизни, должны понимать цену поздравлений и подарков. Сердце победительницы не перестаёт роптать о скорой встрече с тоскующими детьми и Малом, чьё лицо она видит первым, когда Толя впервые отпускает её, чтобы дать девушке время поговорить с Хеймитчем. — Теперь я бесполезна для вас, — провозглашает Алина в один из вечеров, проводимых в военном штабе Второго. К наступлению темноты многие командующие расходятся. Взгляды не косятся, пока девушка взбирается на край стола, не ожидая, что Толя уделит замечание обилию дурных манер. Петля его блестящих волос убрана под налобную повязку. — Теперь граждане дистриктов смогут легко перенести это восстание в Капитолий. Возможно, к концу зимы вы уже займёте эти роскошные стулья в президентском дворце, — мечтательно рассуждает победительница, унижая простоту идеи. — И Панем навсегда изменит своё лицо. Что-то уже известно о дальнейшем плане? — спрашивает она. — Отдохни, — читающих взор Толи не оказывается отвлечён скромным образом победительницы. Он изучает записную книгу, которую ведёт один из оставляющих их солдат. Труд военных во всём требует точность, но плечи полковника предстают расслабленными. — Позаботься о воспитанниках. Проведи время с друзьями. Станцуй на одной из свадеб, которые планирует Плутарх. Прогуляйся с животиной. Отпразднуй день рождения возлюбленного, — обделённое волнительной чертой замечание мужчины ткёт намерение прикоснуться к лицу. Алина проводит по щеке тыльной стороной ладони. Тепло живого вожделения пляшет под её кожей. — Мирные люди не должны заслуживать подобный шанс… Но ты его заслужила

•

      Часы полёта к дистрикту-13 усиливают гнетущую тоску. Алина сбивается со счёта, представляя непохожие друг на друга образы встреч: неловкую неприветливость Хеймитча, ответственное внимание Жени, радостные голоса детей, тихое ободрённое присутствие Люды и острящее настроение Зои. Татьяна вместе со своей дочерью будет надеяться, что сможет обнять сына, едва его ногу отпустят из планолёта. Расскажет ли Николай ей о том, чьё командование сопровождает их миссию? Перед отбытием из Второго Магнуса они видят редко. Алина встречает его во время стратегической работы. Он приходит только к Ланцову, чей короткий рассказ являет девушке то, что Магнус всегда спрашивает своего сына о странных неуместных на войне вещах: о влюблённости, любимых занятиях и талантах, о которых не успевают рассказать в Капитолии. Они не прощаются, Николай не выбирает задержаться.       Планолёты всё ещё не прекращают свою работу, заключёнными в металл стоя на посадочных площадках тринадцатого дистрикта, пока держа сумки за спиной, Алина вместе с экипажем сходит на пружинящий мостик. Она не ждёт, что гражданское население допустят в транспортный отсек, и не перестаёт поторапливать ноги к общей зоне, где победителей ждут. Кьеран ловко прыгает на руки к Николаю, вынуждая его бросить связки вещей. Линнея и Татьяна подходят, чтобы обнять парня. Руки Зои обрамляют белые рукава госпиталя, она встаёт за спинами женщин, не переставая что-то говорить в лицо Николая. Алина не прислушивается упрямо, Нина обнимает её крепко, пока Миша не перестаёт кружить возле них, высоко подпрыгивая. Ему не терпится рассказать о Море, успехах сестры в подготовительной работе и о том, что за время последней недели Мал каждый день приходит в столовую, чтобы поесть вместе с ними. Их радость скромна, она не пугает ни в чём. Ничто не уязвляет детей, а разлука коротка для них в отраде встречи. Вертя головой, Алина успевает заметить — сопровождаемый мальчишкой-рядовым Александр уходит первым. Багру уже располагают в комнате, но активное перемещение не допускают, из-за чего ей приходится дожидаться своего сына в гражданском отсеке. Сенека и Урсула остаются вместе с ней, туда же поднимается Люда, чтобы дождаться юношу. Хеймитч подходит к Алине первым, не дожидаясь, пока Миша перестанет пытаться повиснуть на её одежде. — Я рад, что ты вернулась живой, — не предавая самого себя, ментор отделяет слова прежде, чем объятие Жени крепко окольцовывает плечи победительницы. — Теперь я могу видеть каждого из своих победителей.       Только Давид не приходит. Алина узнаёт скромно, работа захватывает его, не отпуская из отдела секретного вооружения. Свет дрожит в глазах Жени, пока идя рядом с Хеймитчем, женщина ведёт Алину по перепускному коридору, рассказывая, что Давида она видит в той же степени редко, а на обедах он почти не появляется. Хеймитч забирает у Алины сумки, предлагая отнести их на склад. Он заставляет удивиться тому, что рядом до сих пор не появляется размахивающий руками Плутарх, желающий заявить о том, что долгожданные встречи должны быть более грандиозны. — Ему выделили отдельную комнату, — отрывисто рассказывает Женя, задерживаясь на лестнице. Она не поднимается к следующему сектору и всё ещё держит Алину за руки, передавая решение. — Его постоянно охраняют, но ты могла бы сама решить, если хочешь увидеться с ним. Мал спрашивал о тебе. Почти каждый день. Он постоянно говорит о встрече с тобой.       Хватаясь за перила, девушка взбегает по металлическим ступеням, выходя в знакомый освещённый коридор, обе стороны которого отвечают ей рядами электрических дверей. Находя свою в последней части перехода, Алина определяет и ту, где располагают Мала. К порогу его комнаты приставляют старого сухого солдата, задачу которого диктует необходимость контролировать то, что юноша мог бы пытаться задушить кого-то ночью. Служащий не препятствует, не требует победительницу задержать ладонь над похожей на другие дверью.       Складывая пред собой руки, Алина почти притопывает, когда порог приветливо распахивается. Напряжение поражает кисть Мала мгновенно, охватывает, отчего стоящий под незавершённым движением механизм не перестаёт вздрагивать. Девушка слышит, зубы парня скрежещут, а внимание мечется к старику, встающему между ними в проходе. Он просит настоятельно соблюдать допустимую дистанцию. Губы Мала белеют от того, насколько сильно он сжимает челюсти, не двигаясь с места. Его настороженность остро привлекает то, как Алина привстаёт на мыски, мучась предвкушением встречи. — Я хотел увидеться с тобой, — сдавленно говорит парень. — Как и мне уже давно хочется поговорить с тобой. — Мы разговаривали, — твёрдость слов неожиданна. Она обрамляет речь Мала естественной осознанностью. Выдыхая глубоко, девушка встаёт прямо. — Много раз. Я помню.       Алина гонит убеждающих образ, она знакомится с парнем из муниципального приюта вновь. Он не говорит бегло от всей груди, не старается уколоть Алину придуманной в утро шуткой. Но крепнущий чумазый мальчишка пред ней всё ещё выглядит, как Мал. Оставленные солнцем Двенадцатого веснушки не сходят с его носа и лба, худоба не утончает лицо. Только его волосы выглядят темнее. В дистрикте-13 для него подбирают новую механическую ногу. Парень стоит на ней неуверенно, но в отведённой ему комнате он ходит стойко. — Как раньше, — объясняет Алина, заставляя себя улыбнуться. Ненависть не сковывает лицо Мала, но он не доверяет ей и смотрит отрешённо, не позволяя знать, как много он помнит, и как много считает за правду. — Когда ты всё мог мне рассказать и выбирал самые дрянные слова. — А ты расскажешь мне всё? — брови парня приподнимаются несильно. Его речь обвиняет. — О людях, с которыми выполняешь свои миссии. О том, что ты на самом деле думаешь? Говорят, ты очень мне доверяла перед тем, мы попали на те последние Игры. — Ты не помнишь этого сам? — отпуская уверенность, Алина обращается к Малу нетвёрдо. — Я помню, что ты всегда была рядом, — раскидывая плечами, убеждает Мал. Принесённое им облегчение мягко окутывает сердце. — В приюте. В коридорах школы. Девчонки называли тебя кислым приведением. — Да, пожалуй, это было именно так, — усмехается Алина, сглатывая противную желчь и горечь. — Я бегала за тобой. А после мы всегда сбегали вместе. За границу у Луговины. В лес. На охоту. Мы с тобой всегда куда-то бежали, — обрывая окончание слова, Алина почти не замечает, что пятится к дальней стороне коридора, когда Мал встаёт рядом с приставленным к ним солдатом. — Чего ты боишься? — ребячески огрызается он. — Это ты оставила меня умирать на той Арене. Ты бросила в Капитолии, — парень повторяет заворожённо, не сторонясь безумности, с которой тянется к следующему беспощадному выражению. Алина пытается перебить его, хочет убедить в том, что вина не ранит её, но она обманывает Мала. — Почему ты дёргаешься..? — Ты причинил мне боль, Мал. В госпитале. — Я помню, — рассудительность неожиданна, Мал говорит тихо, не являя прежнюю уверенность. — Я был зол. Я очень злился на тебя, — повторяет парень вновь, убеждая себя самого в том, что высекает на его израненной изнанке пытка Капитолия. — Мне было страшно. За себя. За детей. Ты не способна их защитить. Ты сама приведёшь их в немилость Капитолия. — Они в безопасности здесь, — отвечает Алина словами, которые слышит множество раз. Мал поверит им, если не желает поверить ней самой. Но внушаемая истина не принадлежит победительнице, ею владеет Коин. — С тобой. Теперь ты тоже можешь присматривать за ними. Я никогда не стремилась заботиться о них одна. Ты злишься сейчас? — Мне всё равно, — Мал отмахивается выразительно, мотая головой и бормоча нечто одними губами. — Откуда мне знать, что ты говоришь искренне? — Ни от куда, — хмыкая Алина признаётся нерешительно. — Наверное, на твоём месте я бы тоже себе не доверяла. Но я люблю тебя Мал. И я хочу, чтобы ты вновь мог верить в искренность моих слов. Я хочу попытаться. Я всегда буду пытаться ради нас. — Зачем? Хочешь вернуть своего жениха? — Тебя. Ты — один из немногих родных мне людей. Я хочу вернуть тебя, Мал.

•

      Алина принимает предложение недруга — безвозмездно протянутую ей руку помощи и поддержки. С порога чужой комнаты широко виляя хвостом, Мор прыгает на её руки, быстро взбираясь по груди и принимаясь вылизывать лицо. Он скулит громко и не может перестать бить лапами, тявкая звучно и вертя любопытной головой, чтобы взглянуть на обоих людей в комнате.        Алине хочется обратиться к господину Крейну, огласить для него то, что она умалчивает истинную причину озвученной для него просьбы. Мор радушно согревает её, быстро переставая трястись на руках, отчего Алина быстро забывает цель, с которой просит распорядителя Игр себя впустить. Он аплодирует сперва, утверждая, что любовь животных — несравнимый безвозмездный дар, который они не способны купить деньгами. Возвращение сына озаряет настроение мужчины. Он достойно следит за видом, явленным окружающим людям, поддерживая лицо чистым, а волосы гладко подстриженными у висков. Но Алина не спрашивает, удаётся ли ему привыкнуть к образу жизни в Тринадцатом. Прежде победительница напоминает Крейну, она слышит его одолжение — попытку поддержать её выживание в Тринадцатом. — Как связаны бизнес и дипломатия? — сидя на краю кровати, спрашивает Алина, пока господин Крейн идёт вдоль стены. Его руки не дрожат, а постава остаётся спокойна. — Мне казалось, совсем необязательно быть вежливым, если у вас есть много денег. — Купить можно многое, Вы правы. Но только не то, что делает нас людьми, — разводя удерживающей ручку ладонью, разжалованный распорядитель рассуждает полно. Он не сторонится того, что сам зовёт дебатами, и множество раз позволяет Алине попытаться оспорить то, какие понятия ткёт мир вокруг них. — За деньги нельзя обрести сознательность, этику, понимание торга или выгоды. Разумность отличает каждого человека, как бы нас ни разделяли. Считать иначе чрезвычайная глупость. — Так это вы считаете одной из важнейших стратегий? — разочарованно хмыкает Алина. — Понимание собственной опасности… — Которую вы несёте для своего оппонента, — непроизвольно договаривает мужчина, не разменивая утончённое звучание мелодичной речи. — Опасность диктует множество условий. И располагает легче любых словесных убеждений. — Если вы держите своего оппонента в страхе, является ли то, что вы делаете, на самом деле дипломатией? — О, разумеется, — благозвучный звон мужского смеха делает комнату тесной. Алина его сторонится, боясь рассмотреть то, что Сенека Крейн ни на что не смотрит сквозь уязвлённость их положений, и оттого чудится он постоянно обращается к ребёнку. Детский интерес невинен и не способен быть охвачен последствиями. — Люди лишь чрезвычайно переоценивают значение дипломатии. Она является инструментом в переговорах, но никак не символом мира.       Недолго трепля уши зевающего Мора, господин Крейн первым покидает комнату, скучающе обнаруживая, что расписание выделяет для него часы работы в Центре связи. Он любезно называет Алину «неожиданно увлекательной составляющей дня». Она хочет плеваться, но прежде, чем дверь в комнату полностью отъезжает от стены, Урсула придерживает её ногой. Разрезанные по шву штанины расходятся у её изящных лодыжек. Лёгкая ткань повторяет мановения метающихся волос на плечах. Нанизывая несколько сделанных из пуговиц бусин, Улла заплетает пару тонких косичек, начиная от одного из висков. Складывая руки на груди и рассчитывая прогнать девушку с порога комнаты, капитолийка отходит от прохода, предлагая Алине вместе спуститься к школе, где вместе с Линнеей она встречает детей. — У тебя ведь, — интерес гниёт и смрадом отравляет гордо, пока девушки идут в пустом неосвещённом коридоре Тринадцатого, стоит победительнице отругать себя за интерес, — была мать до того, как вы бежали в этот дистрикт? — Мне стало тяжелее звать её так, — не допуская промедление, Урсула вытачивает злобу слов. — Тварь, которая спала в нашем доме, ела за нашим столом, и за нашими спинами насиловала моего брата, — ладонь Алины невесомо накрывает губы. Никто не радеет к подлинным именам трагедий. — Я до сих пор не спросила его. Мне кажется, мы с ним знали разного человека. Правда, одинаково ядовитого, развращённого и гнилого. — Ты знаешь его гораздо меньше, чем знаешь её. — Это правда, — отводя голову, молодая госпожа Крейн жеманно растягивает звук. — В детстве я мечтала о встрече со своим братом. Я так завидовала отцу, когда ему удалось встретиться с Александром после его первых игр. Прелестный парень, ни в чём не уступающий тем неудачникам, — усмешка привлекает внимание, заставляет усомниться и спросить, слышит ли она убеждения Уллы правильно. — Они проходили со мной обучение в старшей гимназии, когда я завершила своё обучение дома. В них не было ничего особенного, что делало бы их лучше моего брата. Он казался мне игрушечным. Маленьким, недостижимым и безупречным. Я злилась на то, что он не мог жить с нами. У нас небольшая разница в возрасте, но Александр… Я не понимаю, — ненависть колышется в воздухе, пока девушки спускаются по винтовой лестнице. — Как можно сотворить подобное с ребёнком. Я жила среди этих людей. Я знала тех, кто не пренебрегал подобными услугами. Я ходила среди них. И я презирала каждого из них. Я унижала их нередко, — равнодушно признаётся Урсула, перебирая пальцами воздух. — Люди думали, что у меня скверный характер и излишнее чувство собственного величия. Впрочем, наверное, они не ошиблись. Когда Александр стал старше, я разумеется, слышала о том, какое предпочтение люди ему отдавали. Отец был одержим идеей сделать его недоступным для этой алчности. Я помогала ему во всём, — вздёргивая голову выше, Урсула утверждает гордо, — чтобы защитить своего брата от грязных рук. Я никогда не могла заставить себя полюбить кого-то в своём окружении. Не все из них были отвратительными людьми, но я была отвращена тем, что им было всё равно, — Алина замечает пристальность внимания, с которым капитолийка внимает её согласию. Они понимают эту злость одинаково, травятся ей, видя страдания родных людей. — Я знаю, насколько жестокой была Елизавета. Я видела, как она обращалась с окружающими людьми. Из-за неё в нашем доме на несколько лет появились Безгласые. Дедушка, — сдерживая порыв рассказа, Улла задерживает себя, шагая неспешно в переходе между шлюзами. Она переступает его не сразу прежде, чем продолжает говорить. — Ксавьер запрещал своим сыновьям запрашивать их труд ради прихоти. Он не считал, что мог брать работу у того, кто не был способен говорить. Но Елизавета считала это символом престижа. Бесполезное издевательство, — глумливо изрекается девушка. — И я знала, с каким пристрастием она смотрела на Игры. Возможно, мне стоило увидеть раньше, как именно она смотрела на победу Александра. Ты знаешь, как ей удалось это скрыть? — не дожидаясь, что Алина успеет за её шагом, спрашивает Урсула. — Пять лет прошло. Пять лет она издевалась над ним. — Думаю, ей было достаточно добиться того, чтобы Александр тоже захотел скрыть эту связь. Ты винишь себя за это, верно? — угадывает победительница стойко, не заставляя себя бежать за шагом капитолийки и идя позади. — За то, что он никогда не попросил бы твоей помощи. — Есть лишь вещи, которые недооценивают. Я способна восхититься красавицей. Щенок едва ли маленький мальчик, — Урсула улыбается, окружая Алину впечатлением того, что она легко могла бы говорить о ребёнке или доброй животине. — Но они одна команда. И он допускает эту… Заботу о себе. Это я должна была следить за тем, чтобы моему брату не приходилось глотать издевательства. Но ты права, — непринуждённо ведя ладонью по воздуху, Улла отделяет скупую нерадушную к ней истину. Её настроение становится нечитаемым. — У меня была мать… До Тринадцатого, до Голодных игр и до Елизаветы. Женщина, которую я ждала каждый день. Я мало помнила о ней. Только черты лица, яркое полотно волос и прохлада рук. Но я хорошо помнила мучительное обожание. То, как я плакала, потому что мама не приходила и не укладывала меня спать. Я могла иметь любую роскошь. Но как говорят? — плечи Урсулы вздымаются высоко. Эта рана заживает давно. И ныне девушка прибегает к внутренней силе, требующейся для того, чтобы восполнить место на сердце, где во взрослых годах образуется рубец. — Ничто не способно заменить мать.