Сильнее божественных насмешек

      Лололошка ничего не понимал. До сих пор не мог ничего понять и вспомнить, лишь имя его всплыло в подсознание, но не более. И это пугало. Волновало до дрожи в коленках.       Лололошка не помнил ничего и ничего не понимал. Ни чувств этих мучительных давящих, точно горло сжимающих, перекрывая кислород. Ни жгучей боли в сердце, кипятком бурлящей, ни даже боли в теле всём, словно кости его переломали несколько раз, а потом так же склеили воедино. И откуда только такая боль взялась?       Лололошка ни черта не знал и всё так же ни черта не понимал. Он плелся по лесу, путаясь в ногах. Как безумный оглядывался по сторонам на одинаковые деревья и кусты. Казалось он бродил кругами! Он цеплялся за шероховатые стволы, несколько раз падал на землю, но всегда поднимался и шел дальше. Куда он шел? Лололошка не знал. За нитью своей бесконечной шёл, в надежде, что она подсказку даст, выведет его из леса этого отвратительного, из лабиринта дьявольского! Но нить плутала меж деревьев, возвращалась и вновь скрывалась под толщей земли. Нить ни чем не помогала, лишь путала сильнее. А Лололошка с ума сойти готов был, потому что в голове боль пульсировала всё сильнее; потому что на сердце тяжесть сталью разливалась и застывала. Лололошка был готов сойти с ума, даже не так, умереть. Потому что тело его ощущалось слишком тяжёлым. А ещё эти шрамы, которые он мог заметить на своих руках! Откуда их столько?!       Лололошка шёл долго. Пока наконец не упал тряпичной куклой на землю холодную, в небо, что скрылось за кронами деревьев, смотря. Тусклое, невыразительно-голубое, точно старое пыльное стекло. Пока наконец перед глазами не поплыло все от усталости и боли. Пока он не потерял сознание.       А там во сне, лицо лишь одно виделось, такое знакомое, с лаской смотрящее. Лицо это боль причиняло ещё больше, точно от сердца что-то важное отравило. Только вот по пробуждению Лололошка не может вспомнить его. Лишь смазанные очертания. Не более. По пробуждению он оказывается на холодной земле всё в том же лесу. Без единого воспоминания кроме имени, и с множеством вопросов. Вопросы тянуться вдаль, по бесконечно тропе, как этот лес проклятый.       Лес сменяется полем, поле лесом, и так по кругу. Толи мир зациклился, толи Лололошка просто ходил кругами. Он не знал. Даже представить себе не мог куда идти. Когда же впереди наконец таки показались дома жителей он испытал облегчение. Да тут же ринулся вперёд. Ну... Насколько это вообще было возможно, с его всё ещё заплетающимися ногами и телом, точно камень тяжёлым. А там на окраине первый дом же. На негнущихся ногах он идёт к нему и падает обессиленный возле самой двери.       Просыпается он уже на твёрдой постели, с той же головной болью, и тяжестью в теле такой, точно тело его свинцом было налито. Осматривается по сторонам. Покрайней мере пытается. Только вот глаза от солнечного света слезиться начинают, резать       Лололошка обессиленно вздыхает, жмурясь. А рядом копошение доносится. Чья-то сухая узкая рука до лба его касается, этот кто-то невольно цыкает а после уходит. Для того чтобы вскоре прийти вновь и положить на лоб холодную тряпку.       И кажется ему, что он бредит. Ибо в лихорадочном сне лицо всё одно и тоже видится. Ладони широкие горячие чудятся, да голос звонкий, родной. Во сне лихорадочном этом, ему глаза алые снятся, в душу смотрящие, с теплотой невообразимой. Во сне этом нить у Лололошки яркая, алая, почти как кровь. Эта нить судьбы связывает их с человеком этим, сердцами и душами. И сердце Лололошки испытывает в этот миг такую невообразимую тоску, что чудиться вот-вот разорвётся на части.       Когда Лололошка приходит в себя, сердце его стучит как бешенное, лоб весь взмок, точно гналось за ним чудовище какое.       Когда он приходит в себя, за окном темно. Лишь яркие звезды наблюдают свысока. Но даже тогда он не помнит, что ему снилось, лишь отголосок острой боли, тело сковавшее. Лишь муку адову, да тоску тянущую. И думается Лололошке, что с ума сходит. Пытается прийти в себя. Комнату маленькую рассматривает. Вот небольшая тумбочка деревянная, вот кровать узкая с цветастым пледом, на которой он лежал, вот стул у окна и большой горшок с цветами.       А потом дверь открывается, осторожно, чтобы не спугнуть. И на пороге появляется старушка, маленькая, морщинистая, да в платке таком же цветастом и пестром, как плед этом. Смотрит она своими мутными, почти прозрачными глазами, так же тоскливо, точно сожалеет о чем-то. —Ох, милок, ну и намучалась я с тобой, —она проходит в глубь комнаты, рядом с кроватью небольшой тазик ставит и тряпку смачивает, что бы после лоб его протереть. —Ну ничего. Скоро совсем оклемаешься. Авось боженька поможет. —Где я? —шепчет Лололошка пересохшими губами, а сам морщится от голоса хриплого, похожего на скрежет металла. —У меня, дома. Где же тебе ещё быть. Свалился у двери моей, думала помер совсем. А-н нет, живым оказался. Да дышал слабо-слабо. Милок, тебе повезло, что бабушка я бравая, прошла многое, авось поэтому и дотащить тебя смогла. Экий ты крепкий парнишка оказался, хоть и выглядишь тощим, кожа да кости.       Лололошка лишь кивал на болтовню старушки. А у самого мысли в клубок сворачиваются. Не понимает ничего. И даже сам не помнит, как добрался до дома этого. —Ох, ну ладно. Будет с тебя.. А то совсем заболтала, гляжу. А тебе отдыхать бы побольше, сил набираться. И выходит из комнаты, оставляя Лололошку одного.       Он находиться в постели ещё несколько дней. До тех пор, пока не почувствовал себя намного лучше. И всё это время бабушка Афония, как она попросила называть себя, заботилась о Лололошке. Сбивала ночную лихорадку, бульоном куриным отпаивала и рассказывала о мире этом. Точно совершенно обычном. Без драконов всяких, или быть может их попусту нет в этих краях?       Но кроме этого Лололошка думал. Думы эти были тяжёлыми, страшными. Вспомнить он всё пытался прошлое своё. Узнать кто он пытался. Откуда такой взялся и что делал в лесу? А самое главное, что за нить к пальцу его привязана? Он думал много, почти впадая в панику. Потому что ответов в памяти не находилось, зато находился страх, что липкими потными пальца смыкался на шее. Страх душил ночами, страх подкатывал желчью к глотке. И страх не давал жить спокойно.       В один из дней, бабушка Афония вздохнула тяжело, привалилась к стенке, да посмотрела на него таким жалостливым взглядом, что Лололошке не по себе стало. —Должно быть, страшно это, милок, судьбу свою потерять. Больно, должно быть, тебе от этого. А я сперва и не заметила нити то твоей, пока не пригляделась. Старая стала, слеповатая. А потом пригляделась и увидела, ниточка то тоненькая, и нет её почти.       А Лололошка замирает, смотрит на старушку широко раскрыв глаза. Сердце его подпрыгивает, руки дрожать начинают от волнения, точно сейчас правду ему расскажут. —Судьба?       Бабушка Афония удивлённо смотрит на него, подходит ближе, на кровать садится, шершавыми старческими руками перебирает свой подол, да вздыхает: —Неужто не знаешь? Горе то какое а. —Я... Не помню, —шепчет Лололошка сильнее сжимаясь, исчезнуть словно пытаясь. Старушка же смотрит своими глазами тусклыми с пониманием: —Ах, вот оно как. А я то думала почему не знаешь о краях наших, думала вот, нездешний. А ты не помнишь. Вот оно как, —она задумчиво потерла подбородок, а потом говорит начинает. О богах, которые людям судьбу даруют, и найти свою половинку можно по ниточке своей, что к пальцу привязана. О том, что если судьба твоя мертва или на грани смерти, то ниточка тоньше становится чернеет, а после и рвётся. О том, что судьба — это вторая половинка души, и умри один, второй будет страдать всю жизнь. Она говорит и о том, что есть такие как она, кто нити видеть может. —А как же вы, бабушка? Где же ваша судьба? —наконец спрашивает Лололошка.       Бабушка Афония грустно улыбается, по голове его треплет, словно ребёнка: —А мой Карл, давно на небо отправился. Застудил лёгкие, да слёг в постель. А там и помер. —И... Как же вы справляетесь? —Ох, милок. Случилось это под старость лет. Мне и самой уже жить осталось немного. Авось и не так мучительно о Карле вспоминать, всю жизнь с этим прохвостом рука об руку жили.       Лололошка слабо улыбается. А потом вдруг думает о словах старушки... О всём том что она рассказала. Думает и страшно становится. Потому что как это так нить его тонкая? Значит ли что судьба его присмерти? Или уже мертва? Тогда что ему делать? Почему... Почему он даже вспомнить её не может? —Мне снится она... Но я не могу вспомнить, —говорит он наконец дрожащим голосом. Да и сам он, кажется, дрожит так, что зуб на зуб не попадает.       А бабушка Афония, лишь укутывает в плед его сильнее, горестно вздыхает, и бормочет что-то. Бабушка Афония говорит: —Ох, милок. Такой молодой, а уже горе познал. Ну ничего, ничего, оправишься. Вижу оправишься.       Нет, не оправится — думает Лололошка, смотря в потолок. Не сможет. Потому что даже представить себе не может, как боль эту избежать, как перестать лицо родное видеть, не представляет как это так... Не помнить вообще ничего. В эту ночь ему снится судьба его ... Снова.       На утро Лололошка чувствует себя мертвым, искалеченным. Лололошка ощущает себя пустым и не полным.       И ничего не меняется. Лишь руки дрожат сильнее. Лишь ком к горлу подкатывает всё чаще. Лишь сердце болью разрывает всё так же.       Он смотрит на старушку, что мужа своего потеряла, да держится ещё. Смотрит на её смиренную усталость, на взгляд задумчивый, тоскливый. И тоже понимает—она не справилась так же как не справляется он. Просто смирилась, просто действительно доживает свои последние дни.       Лололошка прикусывает губу до крови, слезы текут градом.       Когда в последний раз он так плакал?       Когда в последний раз он мог позволить себе эту роскошь, как слезы?       Лололошка всё ещё ничего не помнил и ничего не знал. И это всё ещё пугало.

***

      Жизнь, в деревушке этой — размеренная. Лололошке она нравится. Особенно его привлекает поле золотое, такое манящее, на солнце блестящее. Кажется, он душу был бы готов отдать за покой этот недолгий, когда колосья собирает. Возможно, раз ему так нравиться сельское хозяйство, решает Лололошка, он был фермером? Эта мысль заседает в голове, но не приближает ни к чему более. Ни хоть к капли воспоминаний.       Он живёт в деревушке этой, где людей можно по пальцам посчитать, где люди то все уже пожилые, как говорит бабушка Афония, доживающие свои последние дни. И ему самому тоскливо иной раз становится. Но уже не из-за себя. А из-за людей этих добрых. Потому что всё они кого-то да потеряли.       Он живёт в этой деревне... А потом однажды встречает его, Бога. Как он сказал звать его—Джодах. У Джодаха глаза сияющие, огнём пылающие, у него волосы седые, точно лунный свет переливающиеся, и улыбка такая добрая понимающая. Джодах говорит, что они были знакомы, о том, что он, Лололошка, мироходец какой-то там, что его судьба миры спасать. А Лололошка смотрит на Бога этого и испытывает лишь чистый ужас. Такой, что в дрожь бросает, в такой ужас, что в жилах всё леденеет. И ведь не поймёшь сразу откуда этот ужас и взялся.       Джодах говорит много, маняще, радушным тоном, но Лололошка почему то не верит ему ни капли. Не хочет верить. Боится поверить во всё те странные рассказы, небылицы. Лололошка смотрит на Бога этого, и ему блевать почему-то хочется. Может быть всему виной паника, вдруг накатившая, ни с тот ни с сего. Может быть просто переволновался, всё же не каждый день с богами видишься. Лололошка не знает. Он падает на землю, да дышит загнанно, глаза по земле метаются, в надежде найти хоть что-то за что зацепиться можно, в себя что поможет прийти. Но ничего не находит. Лололошка просто задыхается.       А Бог стоит и смотрит. Взглядом его буравит, отчего страшно становится. Хмыкает как-то громко слишком, слишком зло...       И возможно Лололошка бы умер под взглядом этим презрительным, если бы бабушка Афония не вышла во двор. Да не прогнала Джодаха этого, ко всем чертям собачьим: —Экий ты проходимец. Не видишь человеку плохо! А ну прочь! Пугаешь бедняжку только. Прочь, кому сказала, пернатый! Только и можешь чужие судьбы разрушать. Думаешь я не вижу это? А я вижу многое, хоть и слепая! А ну. Не уйдёшь, я тебя скалкой вкатаю в землю, не отлепят.       И Джодах уходит, действительно уходит. Вспоминая это позже, Лололошка будет смеяться от абсурдности ситуации, но сейчас он заваливается на землю и ноги прижимает к себе.       Его успокаивают спустя час, похлопывают по плечу, помогают подняться, да ведут куда-то. Лололошка и не знает куда. Под ноги смотрит, на камни эти вдруг слишком красивые. Смотрит, а в голове всё ещё пульсируют отголоски чужих слов. Пугают они его.       Бабушка Афония приводит его к соседям, двум пожилым старичкам, и усаживает в карты играть, дабы отвлечь. И это на удивление помогает. Внимание отводит от всех напастей. И на удивление старики играют хорошо, или просто Лололошке не везло. Он не знал. —Ну ты не расстраивайся. Не везёт в картах, повезёт в любви, — говорит старушка похлопывая его по плечу.       Лололошка лишь вздрагивает, взгляд под ноги бросает, и сжимается, точно исчезнуть пытаясь.       Смотрит краем и глаза на нить свою чёрную и думает, что в любви ему не повезёт никогда.       Возможно это судьба — оказаться в месте, где люди готовятся к собственной смерти. Оказаться средь людей, которые потеряли свою судьбу.       Возможно это судьба. И Лололошка оказался в правильном месте. Среди таких же как и он—на грани смерти.       И возможно смерть это действительно вариант. Потому что ему кажется, что больше он просто не вынесет. И вопрос того, почему Джодах больше не появляется навечно останется открытым и неизведанным.

***

      Когда становится совсем невмоготу, когда мысли окончательно путаться стали, а сердце тянуть от тоски поганой, всё той же, Лололошка решает уйти. Куда-нибудь далеко, где будет только он. Куда-нибудь далеко где он сможет умереть спокойно. Потому что жизни своей не видит по другому. Жить так невыносимо погано...жить так невозможно. Невозможно видеть каждую ночь человека родного, а на утро не помнить о нём. Невозможно не помнить и о себе, кто ты черт дери такой вообще?       Бабушка Афония глядит понимающе, как и всегда она всё понимает и давно знает. А потому деревеньку всю созывает, чтоб простились они с ним. И всё действительно прощаются, дарят маленькие подарочки и желают удачного путешествия. А бабушка Афоня протягивает ему свитер мягкий шерстяной, и у Лололошки в голове что-то щелкает, что-то знакомое. Словно в прошлом с ним такое происходило не раз, словно повторялось всё это. Но вспомнить он не может никак. Хоть память шевелится, хоть и пытается образы воспроизвести. Да всё равно никак.       Честно говоря, Лололошка устал уже бороться с памятью своей. И с судьбой тоже. Он не боец. Может быть в прошлом, о котором говорил Джодах, но сейчас он просто уставший и ничего не понимающий человек.       Уходит он на рассвете. И вновь отправляется в путь, наблюдая за окружающими красотами. Словно в последний раз налюбоваться пытается ими. Вдыхает воздух прохладный, свежий, на солнышке греется, стараясь запомнить его ласковые касания. Смотрит на живность всякую, а также подарки деревенские хранит как зеницу ока. Хранит и представляет, как положит их рядом и умрёт со спокойной душой.       Он идёт долго, день сменяется ночью, ночь днём. Пока не доходит до поля широкого, но уже не любимого золотого, а обычного, полного ромашек. О дерево облокачивается, на небо ясное смотрит, аромат цветов вдыхает. Сердце его бьётся почему-то слишком быстро и сильно. Отчего-то сейчас всё чувства обострены, точно давят на него, лавиной сходят.       Взгляд его падает на руку, на нить чёрную... Только вот почему-то сейчас она кровью налилась, стала красной яркой такой, что в глазах тут же рябить начало. Лололошка на месте застывает, смотрит как завороженный на нить свою, на чувства смешавшиеся внимание обращает, разобрать их пытается. Он сглатывает вязкую слюну, а после вдруг ощущает взгляд чей-то пронзительный. Оборачивается медленно, боязливо. А там за спиной, на другом конце поля—человек стоит. И Лололошка назад отступает, вдруг отчего-то страшно стало. Потому что человек этот — судьба его. Человек этот — мёртв должен быть.       Человек делает шаг, потом ещё один. А Лололошка стоит на месте, пытается разглядеть его. И когда человек подходит совсем близко, он пугается. Потому что человек этот—он. Только какой-то другой, костюм у него белый, в некоторых местах кровью залитый, очки красные, похожие на его собственные, с такой же банданой. Но что поражает Лололошку больше всего—лицо. Потому что лицо похоже на его собственное, один в один. И это пугает больше всего. Но вместе с тем, чувства странные по телу разливаются, знакомые, родные. Эти чувства душу греют, сил придают. Хочется ближе ступить, прильнуть к телу чужому, дабы горячую кожу ощутить.       Но Лололошка собрался умирать. И он всё ещё не понимает с чего вдруг такой подарок судьбы. Поверить до сих пор не может, что нить из тонкой, почти разорвавшейся превратилась в толстую, ярко-алую. Это мираж не иначе. Предсмертная галлюцинация.       И Лололошка делает то, что велит ему разум—бежит сломя голову в чащу лесную. Бежит, а у самого дрожь пробирает по телу. И чувства противоречивые не дают ему перевести дух, обдумать всё хорошенько. Он бежит пока не спотыкается о корягу, пока не летит кубарем по земле, пока его не настигает двойник его такой же обезумевший.       Его в объятья крепкие хватают, к земле прижимают, носом по шее проводят, да дышат загнанно, зверем. Двойник руками шарит по его бокам,оглаживая, да вверх поднимаясь. —Красотка, ну что ты. Вспомни меня. Давай же, —шепчет жарко куда-то в висок, а после губами сладко мажет. Медленно трется носом, точно кот, о щеку, спускаясь к шее.       А Лололошка бьётся, выбраться пытается. Только вот всё внутри горит, полыхает пожаром. Сердце его говорит о том, что вот она судьба. Вот она. Осталось только самому к телу другого прижаться, чтобы ни миллиметра не осталось между ними. Осталось самому к губам желанным примкнуть, что бы ощутить их мягкость и жар. Осталось самому обнять двойника, сделать шаг навстречу. Последний рывок к счастливой спокойной жизни, без мук и тоски.       Но Лололошка запутался. Не верит всё ещё в происходящее. Лололошка не помнит ни черта всё ещё. И как же он будет такой... Без памяти. Без ничего. Лололошка запутался и распутываться оказалось тоже сложно и страшно, ибо не знаешь, что тебя по итогу ждёт.       Когда он наконец успокаивается, обессиленно обмякает на прохладной земле, чужие объятья лишь крепче становятся. —Вот, так, мой хороший. Всё хорошо, я рядом. Всё теперь будет хорошо. —близнец шепчет, да глядит на него всё так же безумно, точно сам недавно из ада вылез. И Лололошка поверил бы в это. Точно поверил бы. Потому что сам ощущает себя таким же, в аду побывавшим.       Двойник целует в лоб, спускается к виску, носу, почти каждый миллиметр лица его расцеловывает, всё кроме губ. По лицу Лололошки же слезы текут горячие, постепенно и окончательно эта паника непонятная отпускает, соображать начинает более трезво. Сам уже тянется к телу стройному, осторожно руками по спине проводит, будто бы на пробу. Будто бы всё ещё пытается в реальности убедился. И чувствует. Чувствует, как спина чужая под его касаниями напрягается, чувствует ткань грубую. Чувствует дыхание жаркое у шеи, ещё более жаркое чем было до этого.       И в этот миг, в голове его что-то щёлкает. Воспоминания. Они кружатся , вьются узлами, да наконец распутываются. И шквал, будто смерч, сносит всё напрочь. Лололошка смеётся хрипло, откидывая голову на землю. Смеётся истерично, надломленно. —Джон, —наконец выдыхает он. А Джон замирает, сам уже не может сдержатся, плачет. Но уже от счастья. —Я умирать собрался, —шепчет Лололошка, икая от недавних слез, —больно было, невыносимо, —смеётся вновь горько, сдавленно, да руками в кудри чужие вплетается, поглаживает.       Джон отстраняется чуть, смотрит пристально в покрасневшие глаза, а потом и сам смехом заливается раскатистым, да хриплым таким же. А после вновь прижимается, точно пытаясь слиться воедино окончательно, что бы точно больше никто не разлучил их. —О, красотка, я думал с ума сойду там без тебя, от чувств этих страшных, тяжёлых. От тоски сумасшедшей. Думал умру. Ей богу думал умру.       Джон утыкается Лололошке в грудь, там где сердце находится, вдыхает глубоко, слушает как оно бьётся быстро. Они лежат так какое-то время, осмысляя происходящее. Сердце Лололошки полно всего. Здесь есть и тоска, и теплота разливающаясь по телу всему, и горечь от минуемой разлуки. И эти всё чувства наполняют его, живым делают. Эти всё чувства точно говорят — всё позади! —Теперь нам никто не помешает больше, —говорит Джон. И тон был его столь мрачным и решительным, что Лололошка даже не стал уточнять о чем он говорит. Лишь кивнул в ответ. Не более, —чтож, тогда нам пора домой, красотка.       Джон поднимается первым, руку протягивает и Лололошке помогает подняться. Джон оглядывает его с ног до головы, облегченно, вздыхает, а после вновь в объятья заключает. И объятья эти говорят о многом больше. О безумии и о испытаниях, что ему пришлось пройти. Они говорят о любви безудержной, крепкой и вечной.       Двойник тянется ближе, губами своими горячими касается его губ, и застывает так на какое-то время. Просто прикосновение, но жар бежит по телу, заставляя ноги подкашиваться у обоих. Просто прикосновение, долгое, сладостное, но оно заставляет мысли пустеть. Заставляет отдаться мгновению, растворится в нём полностью. Просто прикосновение, но этого достаточно, чтобы их раненые души начали заживать. Джон отстраняется на мгновение и вновь припадает губами к губам Ло. На этот раз чуть покусывая его губы, но всё так же не углубляя поцелуй. Они дышат, вдыхают ароматы друг-друга да надышаться не могут. Они чувствуют, но кажется этого не хватает совсем.       Когда они вновь отстраняются, Лололошка прячет лицо своё в плече другого. Руки его подрагивают, так же как и руки Джона. Двойник вновь обнимает его, прижимая к себе и выдыхает тихо-тихо, чтобы слышать мог только Лололошка, чтоб даже зверь какой не услышал ничего: —Пойдём...пойдём красотка, нам пора домой.       Лололошка не спрашивает где их дом, он просто позволяет себя увести. Позволяет руку держать его крепко. Их руки всё ещё подрагивают от чувств переисбыточных, их руки горячие, вспотевшие, но Джон держит крепко-крепко, потому что отпустить второй раз не намерен.       Лололошка все ещё помнит немногое, только Джона. Но в том, что он рано или поздно вспомнит остальное он почему-то не сомневается. Лололошка помнит не всё и знает не всё, но сейчас того что он вспомнил вполне хватает. Лололошка помнит не всё, но сейчас это не важно. Важно лишь то, что сердце больше не болит.