Сильнее божественных насмешек

—Ох, не хотел я, Лололошка, чтобы ты вступил в связь со своей родственной душой. Ох, не этого я хотел. Но теперь эта связь лишь осложнит мои планы на тебя,— раздался сердитый глубокий голос позади, заставивший Лололошку сперва вздрогнуть, а после напрячься.       Он медленно поставил корзину с колосьями на землю, так же медленно поднялся на негнущихся, деревянных ногах и обернулся смеряя Бога безразличным взглядом.       Лололошка долгие секунды смотрел на бесстрастное, такое же холодное лицо Бога. В его яркие, пылающие гневом глаза и на тонкие кривящиеся губы. Лололошка тоже был спокоен и холоден, как и всегда. По крайней мере старался казаться таким. Только вот дрожь пробежала по его телу, дрожь закончилась на кончиках пальцев, заставляя сжать руки в кулаки. И дрожь заставила коленки подгибаться. Он сглотнул вязкую кислую слюну, глубоко вздохнул и незаметно огляделся по сторонам. Джона рядом нет.       Но когда взгляд Лололошкие упал на нить, натянутую и жёсткую, он понял, что это ненадолго. И только от этой мысли на душе стало чуть спокойнее. —Я больше не спасаю миры, Джодах. Мне это не нужно, —проговорил он, неповоротливым, онемевшим языком, не отводя взгляд от чужих глаз. Джодах скривился, а после глаза его сузились, стоило посмотреть куда-то в сторону.       И Лололошке даже не нужно было гадать, куда мог смотреть бог. Потому что уже в следующую секунду почувствовал, как мягкие, крепкие руки талию его обнимают, как прижимают они к чужому боку настойчиво. Пока не чувствует, как чужой подбородок утыкается ему в плечо, слегка проводя кончиком носа по шее, точно спрашивая: "всё ли хорошо? "       И Лололошка чувствуя чужую уверенность сам расслабляется, сбрасывает с себя весь подступающий к горлу страх острый, да режущий, слабость с конечностей своих стряхивая. Джон позади дарует ему уверенности такой, что кажется и не страшно становится вовсе.       Джодах же хмурится сперва, зло руки в кулаки сжимает, а после резко вздыхает, прикрывая глаза. И говорит стальным, почти злым тоном: —Я вижу ты всё вспомнил, мой маленький мироходец, —нарочито мягко говорит он, а после продолжает уже более холодно, —ну ничего, справимся и с этим. Тем не менее, когда на повестке дня у нас такая большая проблема, как — ваша судьба, а точнее парадокс, что не должен был произойти ни при каких обстоятельствах. И я пришёл устранить эту ошибку. —Ты пришёл, что бы, красотку забрать от меня, что бы заставить его вновь миры спасать, —насмешливо говорит Джон, прижимая Лололошку ещё ближе к себе, почти заставляя вжаться в чужую кожу, а Лололошка сам молчит, лишь слушает внимательно,—только вот, вы — достопочтенный бог, забыли, что спасать миры ваша работа. А не простых мироходцев.       Лицо Джодаха искажается в ещё большем гневе, глаза вспыхивают красным, а в руках в ту же секунду появляется посох. Он делает шаг вперёд, над ними возвышаясь, да наклоняется ниже, в глаза смотря, с неприязнью такой, что человек стоявший в их положение, давно бы сознание потерял. Только вот они не обычные люди, давно уже как и не люди вовсе. —Чтоб вы понимали, простые мироходцы, связь двух версий одного человека априори невозможна. Это нарушает мировой устрой. И то, что вы сейчас находитесь в одной вселенной, нарушает ещё больше мировых устоев, создавая в мире множество неприятных проблем. Вы хоть можете представить, сколько дыр появилось в плаще у моего дорогого друга — Смотрящего?! Такого допустить я не могу.       Джодах сделал ещё один шаг вперёд и Джон тут же оттащил Лололошку в сторону, направляя одной рукой, не пойми откуда появившийся, меч в сторону Бога. Джодах же завидев это усмехнулся, растянул губы в насмешливом оскале, да наклонил голову в бок, точно в любопытстве. —Вы сильны. Оба несомненно самые сильные мироходцы, которых довелось мне встретить. Но даже так, ты думаешь, что всё ещё сильнее меня, Бога? —голос Джодаха раскатами пронесся по небу. И это самое небо вмиг потемнело, и точно отвечая его ярости грянула молния, зловеще озаряя высокую фигуру.       Лололошка напрягся, открыл было рот, чтобы заговорить, но ему не дали. Свободная рука Джона прошлась по его открытой коже, успокаивая. —Но разве не тебе, как божеству, не знать того, что ни при каких условиях нельзя разлучать родственные души? Разве не тебе ли не знать, что это приведёт к ещё большим последствиям? И разве не вы, боги, соединяете души друг с другом? Так что я не вижу к нам никакой претензии. Как вы говорите—судьбу не выбирают.       Джодах выпрямился, становясь ещё больше. На мгновение он задумчиво прикрыл глаза: —Я тоже так думал, какое-то время. Но из всякой ситуации есть выход. Даже такой невозможной, как эта. И свой я нашёл.       Лололошка побледнел, по его коже мелкой дробью проползли мурашки, а во рту образовалась желчь. О, он знал этот безумный, хриплый, практически надломленный тон. Он знал эти глаза блестящие, чём-то бешенным абсолютно нечеловеческим. Когда-то он и сам видел подобное, видел и губы эти искривлённые в такой же безумной, шершавой улыбке. Тогда Джодах тоже знал как поступить. Тогда он нанёс ему множество ранений, своим посохом, почти превратил его тело в решето, кровавое месиво если совсем быть точным. И Лололошка может только содрогнуться от ужаса воспоминаний. Тогда он умирал медленно, мучительно. Тогда он ощущал, как кровь постепенно вытекала из его тела, как в голове постепенно становилось мутно, он чувствовал боль в каждой клеточке тела. В тот раз Джодах убил его преднамеренно, дабы исправить мировой парадокс. И сейчас та же участь грозит и Джону.       Лололошка цепляется за руку двойника, крепко сжимает, да поворачивается, пытаясь в глаза заглянуть. Отговорить от этой глупой затеи. Но Джон и не смотрит на него, на Джодаха глядит с ненавистью такой, что холодным потом и самого Лололошку прошибает. —Давайте решим это без кровопролития, —пытается вразумить Лололошка, да вот Джон крепче его к себе прижимает, зубами скрипит яростно. Да вот и сам Джодах не выглядит так, будто готов к переговорам. Честно говоря, он никогда не выглядит так. Для ангела смерти смерть это лишь небольшое упущение, мелкая жизненная деталь, которая просто происходит. И Лололошка знает это на собственной шкуре и от того становится невыносимо. —Не волнуйся, красотка, я тебя не отдам этому петуху, —самодовольно говорит Джон. И они вступают в долгую битву. Только вот кто такие два мироходца, против божества?       То что происходит дальше Лололошка ощущает сквозь мутное, зыбкое сознание, шатающнеся из стороны в сторону. То что происходит дальше —ожидаемо, и от того болезненно.       Лололошка успевает увидеть лишь тело, в красных от крови одеждах, на земле лежащее. Лололошка успевает ощутить лишь боль адскую, что лавой по телу разливалась. Лололошка успевает захлебнуться собственной кровью, прежде чем его кинут в появившейся портал. Прежде чем он исчезает, Лололошка успевает умереть. Но чего Лололошка не знает—что Джон Дейви Харрис тоже мёртв.

***

      Из груди его вырывается хрип, точно рычание зверя. Он цепляется за появляющееся и вмиг пропадающее сознание, с рвением отчаянного или, быть может, безумца. Тело на земле шевелится, переломанные кости стараясь подтянуть к себе, собрать всё воедино. Только вот регенерация в таких состояниях работает медленно, а от того и болезненно.       Только вот не собственное состояние волнует Джона. Далеко не это. Он лишь в одну точку смотрит, широко распахнутыми глазами, туда где только недавно Лололошка стоял. Где недавно они сражались с Богом чертовым...И проиграли.       Джон зло бьёт рукой по земле, совершенно наплевав на то, что так травмирует её ещё больше. Это не важно. Ничто сейчас не важно, лишь Лололошка важен и связь их тонкая, почти разорванная. Он чувствует, как нить истончается, точно разорвётся окончательно. И это в панику приводит ещё больше. Это болью в сердце отдаёт с такой силой, что кажется умрет вот-вот снова. На этот раз ещё более мучительно.       Он сплевывает кровь, а у самого бешенство в груди кипит, да бурлить ещё пуще начинает. А сам на себя зол невероятно. Переоценил себя и свои силы. Сильным не таким оказался, как думал. Джон Дейви Харрис проиграл по всем фронтам. С треском провалился.       Но это не значит, что он отступит, доберётся до пернатого, обязательно доберётся. И вырвет всё перья, общипает как курицу. Да в котёл отправит вариться. Да именно так и поступит... Как только сильнее станет... Да.       А потом его обдает волна неистовой боли. Джон валится на бок, на землю кровью залитую и дышать пытается. Да вот только вдох сделать не может. На глазах слезы наворачиваются. Но единственное, что сейчас было важно, боль эта была не его. Боль эта, принадлежала судьбе его. Изо рта вытекает ещё больше крови, он практически блюёт ей. Глотка горит, перед глазами всё пляшет и темнеет.       А в груди вся та же адская боль, разливается. Джон из последних сил пытается уцепиться за сознание своё еще более шаткое, за гнев пылающий. Хоть за что-нибудь. Да даже за лицо своей судьбы, которую искал он долгое время. Искал... Чтобы отпустить просто так.       А он помнил, как дни проходили, надежд полные. Как на нить свою красную смотрел с трепетом и благоговением. Как найти пытался. Потому что от судьбы лишь тепло исходило, нежность родная. Даже наставник его дивился такому рвения неупоковшигося мертвеца. Потому что сколько бы не прошло столетий Джон не сдавался. А наставник, видя подобное головой качал, да говорил, серьёзным вкрадчивым тоном и явновь смирившимся: —Коль так желаешь судьбу свою найти, не отступайся. И по нахождению её не потеряй, потому что судьба твоя по душе тебе предназначенная. И судьба ошибается редко.       И сам наставник в этот момент выглядел так подавленно и горестно, что у Джона ком к глотке подступал. Наставник его свою судьбу потерял по собственной глупости, отказался сам от неё, да нить разорвал. А теперь они оба мучаются столетиями из-за глупости юношеской, давней. А теперь нить лишь тонкая, растрепанная, да оборванная на пальце висит, как наставник говорил, точно бельмо на глазу. Точно напоминание вечное о собственном самолюбии. Тогда то он был был юн, целеустремлен, даже слишком целеустремлен, и слеп. А теперь покоя для него больше не будет, мучения сплошные лишь.       Когда наставник его умер от тоски, Джон поклялся себе, не совершать таких же ошибок. Присмотреть за судьбой своей, позаботиться о ней. Потому что не могла она быть плохой, судьба то его, чувствует родное в ней что-то. Судьба его не может быть ошибочной, так думал он.       И даже тогда, когда увидел двойника своего, подумал лишь о том, что слишком худым тот казался, слишком болезненным. Подумать только и мог, что обнять хотелось покрепче. Потому что все те века поисков закончились. На душе у него тогда лишь лёгкость оседала, да с плеч скала свалилась, грудой прямо под ноги. И тогда он думал о том, что вот она нежность какова на ощупь, ласковая, да тёплая. Точно кота мурчащего гладишь, а тот всё льнется к тебе, лапками перебирая на груди, уши к макушке, в блаженстве, прижимая и носом дергая.       А теперь... Теперь он на грани смерти, а Лололошка неизвестно где...       А теперь он лежит обессиленный и слабый. И это раздражает до беспамятства.       Джон ладонями землю царапает, всё ещё подняться пытаясь, всё ещё выжить стараясь из последних сил.       Но вот она —очередная волна боли огненной, тело сжигающей, и он вновь заходится в кашле кровавом. Вот мгновение и сердце его останавливается вновь.       А где-то далеко, в мире другом, ещё более далёком, Лололошка по сторонам озирается, так же в приступе кашля заходится да руки к груди прижимает, ибо боль невиданная сердце рвёт на части. Лололошка по сторонам оглядывается, на лес незнакомый смотрит, на руки свои шрамами увитые смотрит, а в голове пустота, точно пустынное поле. В голове ни одного воспоминания и нет. Даже имени он не помнит своего. Лишь отголосок чего-то знакомого.       А в мире другом Лололошка устало к дереву прижимается, на ногах стоять не может. Голова его кружится, гудит. В сердце все так же боль рвёт на части, задыхаться заставляя.       И нить на пальце тёмная, почти чёрная болтается. Тонкая на столько, что и не разглядеть сразу. Нить эта уходит вдаль, и нет ей конца и края.