Осколки мира

Сил уже нет ни бояться, ни злиться: Сама виновата ты в том, что творится. Решение найти за глыбой богатство Заставило душу в камнях растворяться. Желтые части уже ты нашла: Один взаперти, второй же - спасла.

***

Палуба «Баронессы» выглядела так, как должна выглядеть палуба после жестокой бойни: доски пропитались тёмной, густой кровью, которая намертво въедалась в трещины дерева; запах железа перемешался с запахом морской соли; а ветер, недавно свободный и зовущий за собой, теперь затих и казался тяжёлым, будто нёс в себе память о криках и резне. Аманда стояла, едва удерживая равновесие. Руки её были сжаты на рукояти сабли так сильно, что пальцы побелели. Боль только теперь начала доходить до сознания. Казалось, всё кончено: Альфред, пронзённый под рёбра, умер и бой закончился с его смертью. Но тишина оказалась обманчивой. В ней зашевелилось то, чего никто не ожидал увидеть. Сначала всё было едва заметно — лёгкое движение плеча, слишком медленное, чтобы принять его за посмертный спазм. Следом — судорожный вдох, больше похожий на стон. А потом Альфред приподнялся. Всё замерло. Доски не скрипели, парус не шелестел, присутствующие замолчали. «Баронесса» задержала дыхание вместе с командой. И в этой тишине Аманда почувствовала, как сердце ударилось о рёбра слишком громко, слово собралось выскочить наружу. Красный инстинктивно выругался и отступил назад, как-будто даже тень Альфреда могла его обжечь. Клещ выплюнул трубку и глухо пробормотал что-то нечленораздельное, по-видимому, язык перестал его слушаться. Пёс больше не скалился, вместо этого он затих и прижал уши. Альфред поднял голову, открыл глаза. В безжизненном взгляде не было боли, только усталое, насмешливое спокойствие. Его обескровленные губы тронула живая ухмылка, которая не подходила умирающему, и Альфред сказал: — Вы меня так просто не спишете. Аманда не двигалась, хотя нутро требовало броситься и добить. Вонзить клинок глубже и убедиться, что кровь вытекла до последней капли. Но тело не слушалось, а разум всё искал новые объяснения. Это невозможно. Она видела, как Альфред падал. Как его дыхание обрывалось, а жизнь в глазах угасала. Но вот он прямо перед ней: сидит на коленях, будто смерть оказалась лишь игрой. Дальнейшие поспешные действия команды выглядели жалко. Кто-то из матросов заорал и пнул Альфреда сапогом; кто-то метнул в него нож; другой, заикаясь, предложил ударить клинком по горлу. Но всё оборачивалось одинаково: кровь медленно вытекала из тела, но не приводила к смертельному концу. Капитан, впервые за долгое время, испытала страх. Не перед врагом, не перед смертью, а перед неизвестным нечто, что неотвратимо разрушало привычный порядок вещей. Если убить нельзя, если смерть перестаёт быть пределом, то что остаётся? Клещ и Красный смотрели на неё и ждали команды. Но приказа «убить» Аманда дать не могла. На миг в голове мелькнуло безумное желание выбросить Альфреда за борт. Избавиться от него, как от ночного кошмара, но в сознание просочилась мысль: он что-то знает. А выбросить — значит отдать морю того, кто хранит в себе ответы. — В трюм, — наконец сказала она хрипло, и собственный голос прозвучал чуждо даже для неё самой. — Самый нижний ярус. Пусть сидит. Матросы переглянулись. Никто не хотел приближаться к Альфреду, но приказ есть приказ. Наконец, двое всё же решились и схватили Альфреда за руки. Хотя пальцы их дрожали, они смело потащили его вниз. Ещё пару матросов пошли сзади, для подстраховки. Бывший капитан «Голода» не сопротивлялся, наоборот, спокойно позволял себя вести, будто для него происходящее было давно предрешено. Когда за Альфредом захлопнулась тяжёлая клетка «темницы», Аманда впервые позволила себе выдохнуть. Но это не принесло облегчения. Она давно была капитаном, но впервые не знала, что делать дальше.

***

Несколько дней после боя тянулись как вязкие липкие водоросли. Море теперь казалось незнакомым: гулко-немое, в нём не отражался солнечный свет, а на глубине мелькали странные тени. Может кальмары, а может и русалки. Палуба «Баронессы» не могла отмыться от последствий ужасной бойни. На рассветах аромат морской соли смешивался со сладковатым запахом подсохшей крови, напоминая каждому о произошедшем. Доски палубы потемнели и, как ни скребли их матросы, пятна всё равно оставались. Они так глубоко въелись в дерево, словно сама палуба не желала забыть случившееся. Верёвки отсырели. Каждый узел тянул на себя лишнюю влагу, провисая так, что приходилось перетягивать снова и снова. Экипаж говорил мало. Рич, обычно живой и острый на язык, бурчал только тогда, когда нужно было приказать сменить парус или подтянуть снасти. Клещ изредка пытался подшутить, но его слова тонули в воздухе, словно он говорил сквозь толщу воды. Вечером никто не пел, не бросал костяшки, не спорил о дежурстве. Все расходились по местам и сидели молча, пока тьма не делала лица совсем неразличимыми. Тогда каждый видел только самого себя и оставался наедине с собственными мыслями. Даже Кракен стал часто лежать под лестницей, уткнувшись мордой в лапы, и поднимал голову только если рядом показывались Аманда или Рыжий. Интендант часто доставал одну из скрипок, и пальцы сами находили знакомые ноты, но мелодия звучала глухо. Все в команде понимали: Рыжий пытается вернуть привычное и знакомое. И всё же, эта напускная лёгкость теперь воспринималась чужой и неуместной, как старый анекдот, рассказанный на похоронах. Рыжий оставался интендантом, но эта должность теперь тянула за собой иной вес, чем раньше. Случай с «Голодом» доказал, что Вальтер оказался прав, а он — нет. И, хотя никто прямо не тыкал ему в лицо ошибкой, это висело в воздухе: доверили ему, а развернулось всё наоборот. И когда Рыжий, по привычке, начал подкалывать, командовать, вести себя с ленивым превосходством — командой это воспринималось не как лёгкие шутки, а как заносчивость. Рыжий оставался "своим": без скрипки и его быстрых решений никто не представлял «Баронессу». Но теперь он не был человеком, кого слушали «просто так», Вальтер тоже негласно занял место интенданта. Он не был простым подчинённым в глазах команды, он был на равных с Рыжим. Хотя сам Вальтер это не показывал, Рыжему осознание такого распределения уважения било по самолюбию настолько чертовски сильно, что иногда хотелось просто исчезнуть. По вечерам он все так же садился со скрипкой и играл. Играл не для всех — для себя. Только Кракен неизменно устраивался у его ног, слушал и вилял хвостом почти попадая в такт мелодии. Капитан напротив, держалась так, будто ничего не изменилось: она выходила на палубу в тот же час, говорила тем же тоном, отдавала приказы. И всё же было заметно, что её ломит, что плечи стали чуть ниже, что она чаще молчит. Лишь взгляд её оставался прежним: колким и твёрдым, таким, что никто не смел усомниться. Аманда редко оставалась одна, чаще ходила. Словно проверяла каждую часть корабля, чтобы убедиться — он держится лучше, чем она. А в трюме корабля, глубоко внизу, сидел Альфред. Живой. И вся команда помнила о нём. Никто не решался спуститься туда лишний раз. Даже бесстрашный Клещ теперь оглядывался и бормотал: «что-то от него там холодом тянет». Альфред не ел, не пил, не звал, но жил — и этого было достаточно, чтобы на «Баронессе» не было покоя.

***

Ночью кошмар вернулся к капитану. Он липко обволакивал её тело и тянул за собой на морское дно. Снова он. Пугает и душит. Слова глухо проступали в темноте, словно сквозь толщу мутной солёной воды. И чем дольше Аманда смотрела, тем сильнее они проникали внутрь неё, пока не оказалось так, что строки теперь прописаны её кровью. Аманда проснулась в холодном поту. Горло болезненно сжалось. Казалось, в нём застрял кусок соли и дышать теперь невозможно. Она долго сидела на койке, держась за виски, и чувствовала, как трещит череп. А потом поняла: снова уснуть не получится. И тогда, впервые за долгие месяцы, Аманда обратилась за помощью. В лазарете пахло горькими травами и спиртом. Ночью здесь стояла абсолютная тишина. Аманда тихо прошла внутрь. Себастьян поднял голову от стола на котором догорала свеча и при виде капитана нахмурился. Будто он был готов, что кто-то сегодня придёт. — Вот это неожиданность, — бархатно протянул он последнее слово. — Я не сплю. Уже давно, — ответила она, присев рядом, и вдруг потеряла всю свою силу, и уперлась ладонями в колени. — Эти камни… они будто зовут. Я знаю, как это звучит. Я уже ничего не понимаю. Но с каждым осколком он все ближе… Себастьян не усмехнулся, не сказал привычного «усталость». Даже бровью не повёл. Лишь налил в кружку густой настой. Тёмный, почти чёрный. — Сон не убирает. Но тело лечит, — сказал он. — Но если тело хоть немного отдыхает, голова перестаёт сходить с ума. Аманда взяла кружку и сделала глоток. Горечь разлилась по горлу, будто она проглотила землю. — Ну и дрянь ты готовишь… — Спасибо, буду готовить чаще. — Как думаешь, я схожу с ума? — прошептала Аманда. — Думаю, — спокойно ответил он, — что каждый иногда сходит. Но только вы не должны показывать, насколько сильно. Аманда закрыла глаза, стиснула зубы, пытаясь вернуть голосу его обычную холодность и проговорила: — Ты не знаешь, каково это… Я не выдерживаю. Я не сплю. — Знаю, — тихо сказал Себастьян, опустив взгляд на свои руки, — потому что я тоже не сплю. Аманда с недоумением посмотрела на него, а потом спросила: — Ты видишь то же, что и я? — Нет. Другое, — ответил он тихо. Несколько секунд капитан молчала. Слушая дыхание Себастьяна и скрип пера, которым он что-то выводил в книге. — Ты не говоришь с ней, — наконец произнесла она. Её голос был тише, чем обычно. Себастьян резко поставил перо в чернильницу. Его плечи напряглись. — Потому что это не она. Я похоронил её раньше, — он встретился взглядом с капитаном, в его серых глазах плескался холод. И боль. — Это не сестра. Это зверь. Голос Себастьяна сорвался, но он тут же снова собрался и натянул обычную маску равнодушия на лицо. Но капитану этого всплеска было достаточно. Она не ответила, но молча положила теплую ладонь на острое плечо и осталась сидеть рядом дольше, чем планировала, испытывая странное облегчение: впервые за всё время рядом был кто-то, кто не требовал от неё быть капитаном. — И себе гадость тоже налей... — сказала она мягко, аккуратно распутывая его мокрые длинные волосы. Такие же длинные и белые, как у Беатрисы, которая все это время почти не выходила из трюма. Иногда девчонку видели у борта, смотрящую на море. По её щекам стекали горячие слёзы, но никто к ней не подходил. Себастьян молчал, да и Алан держался в стороне. Вальтер же, взявший на себя обязанность приглядывать за ней, решил не вмешиваться. Он не дружил с девушками, а уж с такой, как Беатриса, тем более не хотелось. Их общение ограничивалось парой фраз в день. Но Вальтер обещал капитану присматривать за ней. По ночам девушка сидела на корме. Поджав ноги, она обхватывала руками колени и смотрела вдаль. Длинные белоснежные пряди колыхались от ветра. Море казалось чужим — будто оно теперь глядело на неё с тем же отвращением, как и люди на корабле, которые избегали её взгляда. Себастьян почти не говорил с ней с того дня. Помогал членам команды в лазарете, бережно перевязывал чужие раны, а с ней обошёлся грубо. Словно она и человеком не была. Без обезболивающих он обработал её ухо, ювелирно его зашил, и молча кивнул на дверь выхода. Намек был кристально ясен и хорошо усвоен. Брат не кричал, ведь его молчание резало сильнее любого обвинения. И Беатрисе было бы гораздо легче, если бы он наорал на неё, обозвал чудовищем. Дал ей право огрызнуться. Но Себастьян просто отвернулся. И Алан молчал. В этой одинокой тишине зарождался стыд — вязкий и горький, который не удавалось смыть ни вином, ни слезами. Так что теперь Беатриса пряталась от всех, и пыталась скрыться от самой себя. Иногда она проводила часы в камбузе, иногда замирала в тени парусов.   Сидя на краю палубы на третью ночь, Беатриса почувствовала, что солёные слезы текут особенно сильно, обжигая и раздражая лицо. Прохладный ветер всё это время холодил открытые плечи, пока неожиданно не стало тепло. Беатриса почувствовала на себе чей-то тёплый плащ. Вальтер прошел мимо. Дым от его трубки шлейфом растянулся по палубе. — Спать приходи в мою каюту, — бросил он небрежно и встал рядом. — На кой черт мне к тебе? — прохрипела девчонка еле слышно. — Ну, если хочешь через несколько месяцев внезапно родить ублюдка от местного матроса — твое право, — протянул он, пожав плечами. А затем направился в сторону трюма. — И на палубе раздетой не сиди. Холодная уже. Беатриса поджала губы и недовольно фыркнула ему вслед. Но слезы всё же утерла и встала с палубы, поправив плащ. А спустя два дня, решившись, пришла в каюту бывшего интенданта. Он сидел на кровати и скучал. — И как, даже не раздеваясь это будем делать? — спросила Беатриса, вешая плащ. Вальтер встал, уступая девчонке кровать, и направился к выходу из каюты. На прощанье, не сдержавшись, съязвил: — Интересные у «Голода» привычки… Беатриса закатила глаза и подавила усмешку. Через неделю она полностью обосновалась в его каюте. Выходила редко, а на вахте всегда была рядом. Вальтер, на удивление, не жаловался. Мог сказать резкость, привычно язвил, но не отталкивал её и сам не понимал, почему. Со временем Вальтер начал оставлять тарелку с едой в крайней части камбуза. Как бы «занимал» место, но не для себя. Вскоре он начал замечать, как пропадают его кольца, браслеты и кулоны. Через время они возвращались обратно. Беатриса не крала, она «одалживала на неопределенный срок». У Вальтера не было привычки делиться своим: всё добытое, он демонстрировал, но никогда не отдавал. А сейчас он просто наблюдал, как в один день у девчонки в ухе поблёскивает его серебряное кольцо, а в другой — пара золотых браслетов. Один раз он не выдержал. — Беатриса? — многозначительно вздернув бровь, Вальтер уставился на кулон, — ты пользуешься только каютой. — А в каюте — украшения. Видишь как совпало, — ответила она с улыбкой, крепче затягивая узел на верёвке. После этого, повертев кулон между пальцами, Беатриса спросила: — Сейчас отдать, Морган? Вальтер закатил, махнул рукой и в своей обычной манере ответил: — Да носи уже… Только не теряй! — А то… — А то, за бортом очень-очень холодно. А ты и так у нас очень-очень отмороженная… Ближе к вечеру, когда уже потемнело и стало холодать, Вальтер спешно спустился в камбуз. Есть хотелось до жути. Именно тогда Алан подсел рядом. Смотря Моргану прямо в глаза, он серьезно спросил: — Увести её хочешь, а? — Кого? — Вальтер спросил и недоуменно нахмурился, а потом продолжил есть. — Не говори мне, что просто так с Беатрисой якшаешься… Я знаю где она ночует. Вальтер покачал головой и открыл флягу с грогом. — До чего же ты умный парень… Только знаешь ли, где я ночую, м? — Так значит "нет"? — спросил Алан, мешая вилкой содержимое тарелки, — или все же "да"? Морган посмотрел в глаза юноше и открыл рот, что бы серьёзно ответить. И вдруг, вместо этого, едко усмехнулся и спросил: — Ты ж с ней не общаешься… Тебе то что? — Почему ты взял её под свою опеку? — прямо спросил Алан. Вальтер долго не отвечал, подбирая верные слова. — Не ради неё, — наконец сказал он, — Себастьян бы себе её смерть не простил. Алан замолчал. Это звучало так просто и правильно, что спорить не было смысла. Внутри Алана сильно тянуло к Беатрисе, даже не смотря на то, что он с ней не общался. — Так это значит… — Это значит "посмотрим", малыш, — нагло оскалился Морган, — не одной же ей сидеть. — Ну ты и тварь, — процедил Алан и уткнулся взглядом в тарелку, — да я… — «Да я...». Да ты сидишь и ничего не делаешь. Дуешься, как пятилетний мальчишка. А ведь шанс у тебя есть. Так что, это твой выбор — штаны посиживать. Алан открыл рот, чтобы возразить, но Вальтера уже и след простыл: матросы с вахты позвали играть в Перудо. Клещ махнул и Алану тоже, приглашая с ними, но юноша покачал головой и направился в противоположную сторону камбуза. — Привет… — неловко поздоровался он, присаживаясь рядом с Беатрисой.

***

Шла третья неделя. Экипаж учился заново дышать. Члены экипажа снова начали петь. И пить. Смех возвращался на палубу. Джо позволял себе шутки, от которых остальные мотали головой и закатывали глаза. Беатриса всё чаще выходила из «своей» каюты, чтобы поболтать с Аланом. Но большую часть времени она проводила с Вальтером. Вальтер часто отсыпался в своей каюте в выходные. Ночью не появлялся, оставляя место для девчонки. Спустя неделю Беатриса услышала из незакрытой двери лазарета голоса бывшего интенданта и брата. Альфред все эти недели сидел внизу, в трюме. Продолжая оставаться живым, несмотря на то, что еду и воду ему не приносили. На службе появилась новая должность: смотритель за темницей. Просто на всякий случай. У каждого члена «охраны», при посвистывании или звуках голоса Альфреда, по коже пробегали мурашки. — Почему мы его оставляем? — не выдержал как-то Красный. — Зачем? Надо выбросить его за борт. Аманда и Рыжий лишь покачали головами. — Нам он нужен. Мы ещё выясняем, зачем… — ответила капитан. Никто не спорил. Страх оказался сильнее любых доводов. И однажды, ранним утром, когда солнце только поднималось над горизонтом, Рич закричал во всё горло так громко, что все спешно выскочили на палубу: — Земля!!! В золотом мареве рассвета показалась тёмная полоса суши.