Спасение солдата Вайнер

— А ему точно можно доверять? — Хорни Вилькин дулом автомата убрал ветку со своего пути. За деревьями раскинулась ухоженная поляна, на которой в гордом одиночестве стоял заботливо построенный — это сразу видно — сруб. — После того как кто-то начал вторжение с санкционированных ракетных ударов по жилым районам и одобрил карательные изнасилования местного населения, будет сущей наглостью требовать от кого-то в этой стране абсолютной поддержки. — Курт Эвербах не был стопроцентным противником присоединения Турговии. В государстве Мёрс хотя бы не сжигают людей нетрадиционной сексуальной ориентации и не бьют женщин камнями за мнимое распутство. Сложно было подобрать должные слова, дабы описать свои ощущения, когда читаешь о том, что Форлийская Теократия выказала официальный дипломатический протест своему союзнику за радикализм. Но и бойня, учиненная Оберштайном, являлась абсолютно… чудовищной, безумной, преступной. Любой эпитет с негативным окрасом сюда полностью подходит. Мужчина, сидя в вертолёте, мысленно репетировал, что нужно будет сказать связному леснику, если тот вдруг пошлёт спецназовцев куда подальше. Уж точно не затирать тому про попрания каких-то высоких идеалов. — Не встретимся с этим Артуром Доничем — не узнаем, — прагматично заметил Фольке. Отряд облепил сруб с трёх сторон. По количеству бойцов. На случай, если у двери будет, например, растяжка. — По времени он уже должен нас встречать, неужели… — Хорни нервно «погладил» подствольный гранатомет. — Не ты ли нас всегда заряжал ложным оптимизмом? — Фольке иронично покосился в сторону боевого товарища. — Прости, брат. Не сегодня. — Хорни сломался. Несите нового. Тьфу. Сплюньте и забудьте, — Курту роль шутника подходила меньше всего. Придётся оставить это место вакантным, пока главный балагур не восстановит куда-то улетувшиеся душевное равновесие. — Куда мне под дом плевать! Иш ты, а вроде такая нация прогрессивная! — Кажись пронесло, — Фольке выдохнул, а группа последовала его примеру. Связной был на месте. Единственный, кого он «привёл хвостом», был олень. Естественно, не живой. Его тушу Донич победно водрузил себе на плечи. — Великий вождь и учитель Вильгельм Оберштайн отменил все нации, — Эвербах приветственно кивнул головой. — Ну да, ну да. Забыл совсем, — лишь эти двое могли распознать постиронию в своих словах. Курт сказал то, что сказал, не просто так. Проверял реакцию собеседника. Если воспримет серьёзно, значит, солидариский фанатик. И с ним можно работать, не опасаясь. Если прореагируют так, как это произошло, то вариантов два. От очень хорошего до совершенства нежелательного... — Жареную оленину жалуете? — Лесник обвёл взглядом присутствующих, после чего махнул рукой, приглашая в дом. — Если после неё не последует пуля в живот, то да, — Хорни растянул свои мимические мышцы в подобие оскала. Добродушием и оптимизмом от него сегодня так и благоухало… — Это не моё дело, но разве убийство оленя это не браконьерство? Ты же вроде лесник? — у Гелена были свои попытки проверить человека на вшивость. По мнению мужчины, кто изменил одним своим идеалам, тот рано или поздно предаст и остальные. — Был лесником в республике Турговия. Этой страны больше нет. Есть округ Турговия в составе государства Мёрс. И в нём я работаю вашим связным, — ответ Артура был твердным, уверенным и по-своему рациональным. Но… Что-то всё же покалывало в груди у Фольке. Прежде чем вербально выразить ответ, он переглянулся с Куртом, послав тому немой вопрос, так же ли у него. Короткий, почти незаметный утвердительный кивок. — Вопрос снят, — слова в любом случае должны были быть такими. Посему Гелен продемонстрировал видимое дружелюбие. Внутреннее убранство приятно радовало глаз «гостей». Печка. Лакированные длинные скамьи и большой стол. Для гостей всё было готово. Нарезанный хлеб, ломтики колбасы-кровянки, квас и даже бутылка сладкой газировки. — Купил специально для вас, — пояснил лесник. — Знаю, что молодежь любит эту гадость. — Любим, — не стал отрицать Курт. Мерсийцы были достаточно морозостойким народом. Тем не менее прошли те времена, когда их предки заворачивались в шкуры убитых зверей. Проще говоря, в свежем горном климате бойцы более чем радовались возможности помедитиривать на танцующие языки пламени в печи. — Обидели вы меня с олениной, — ехидное замечание Донича, копошащегося с рогами убитого животного, резануло слух Курта, когда тот решил получить дозу никотина, а заодно осмотреть окрестности. Оставаться всем запертыми в избе было слишком беспечно. — Дед, скажи лучше… Почему ты за «наших»? — Другого времени расставить все точки над «i» могло и не быть. Идти же на дело, испытывая жжение в спине, это путь к провалу и гибели. — Только честно. — А ты почему за «ихних»? — На минуту взгляды двух людей пересеклись. Глаза Курта были серыми, а у Артура — оливковыми. Спецназовцу было всего девятнадцать, в то время как связному за пятьдесят. Но ещё никогда Курт не видел выражения столь похожего, как у него. Такого уставшего. И такого… Вот когда ты один нормальный в сумасшедшем доме. Кто подобного не испытывал, тот не поймёт. — Тоже, если можно, честно. — Девушка, которая гостила тут у тебя перед нами и которую мы должны спасти из плена это… Моя девушка. И у нас всё серьёзно. Если с ней что-то случится, я просто покончу с собой. Без неё моя жизнь не имеет смысла. Вот как-то так. Чёрт возьми, — механическая декламация сути проблемы являлась не более чем защитным механизмом. Одна мысль, продолжительностью хотя бы в секунду, посвященная тому, что Марту унижают или причиняют ей боль, вызывала самый что ни на есть физический болевой импульс во всем теле. Погруженный в мрачные думы Курт и не заметил, как обжёг сигаретой руку. Привык курить без фильтра. И не заметил фитиль догоревший до самой кожи. — Даже так. — Артур отложил разделываемую тушу. — Вижу, что не врёшь. Умел бы так врать — писал бы книги. Марта эта твоя, девочка замечательная. И идиотка. Два в одном. Никогда раньше такого не видел. Береги её. Она сама не сможет. Прямо как Анна не смогла…— мысль мужчины прервалась на середине. Он изошелся сухим порывистым кашлем. Так бывает, когда человек испытывает сильнейший стресс, с которым не справляется дыхательная система. Курт смиренно выждал несколько минут. — Прости. Дай минуту, слова в реплики собрать. Мне действительно насрать на это ваше всемирное Единение. Более того, я считаю вашего «вождя и учителя», — в эти слова были вложены столько ноток уничижения, сколько вообще возможно для человеческого голоса, — штопаным гандоном, который с самого начала был бракованным и нуждался в выбросе на свалку. До сих пор не могу понять, как ваша великая нация породила такого ушлепка. — Расслабся. Я тоже в диких потерях с этой херни, — впервые за день искренне рассмеялся Курт. Но его собеседник продолжил, никак на это не отреагировав: — Анна… Моя дочь. Хотела стать художницей. У неё был большой талант. Это даже критики признавали. У меня в срубе лицом вниз на подоконнике стоит рамка с фотографией. Вы её то ли не заметили, то ли не тронули из вежливости. На ней две девушки. Одна это моя дочь. Другая, очень похожая на неё, как если бы они были сестрами. Но, к сожалению… они не были сестрами. Их связь была иной... И об этом узнали. — О боги… — Курт едва ли мог придумать, что вообще можно сказать в подобной ситуации. Не знал, существует ли в принципе хоть какое-то утешение, когда человек сталкивается лицом к лицу с таким кошмаром. Поэтому он просто подошёл, положив мужчине руку на плечо, каким бы ничтожно малым жестом поддержки это не являлось. — Мои соболезнования... — Сделай так, чтобы этих религиозных мразей сдохло как можно больше, — внезапно твёрдо, с непоколебимой решительностью произнес Артур. — И уж в этом я тебе помогу. Не сомневайся.