Кассиопея на ладони

      Стоит ли говорить, что последующие несколько дней Мо Жань находился в некотором смятении.       Тем же вечером, вернувшись в приют (под конец отработки он чувствовал, что его голова готова взорваться от обилия физических терминов, которыми его завалил Чу Ваньнин), он опустился на край своей кровати и глубоко задумался, сморщив лоб.       Конечно, он был хорошо знаком со своими физическими реакциями и умел отличать одно от другого.       Так что Чу Ваньнин… Неужели он… кажется ему физически привлекательным?       Мо Жань резко дернул головой. Да не может такого быть! Кого этот хилый ботаник вообще может заинтересовать в подобном плане — точно не Мо Жаня! У Мо Жаня есть Ши Мэй — его любовь на протяжении многих лет. Он нежно берег эти чувства и никогда не позволял о возлюбленном ни одной недостойной мысли — это было бы слишком оскорбительно по отношению к такому светлому, нежному, как белая орхидея, человеку.       Вероятно, Чу Ваньнин просто оказался первым попавшимся человеком, с которым у Мо Жаня не было подобных рамок, и по воле судьбы физическое желание автоматически перенеслось на него — в конце концов, они сидели в одиночестве в полутемной пустой комнате, а Мо Жань как-никак подросток на пике бушующих гормонов и не может контролировать свое тело.       Именно. Конкретно к Чу Ваньнину это не имеет никакого отношения, будь на его месте кто другой — произошло бы то же самое. Такое случается у любого молодого парня.       Немного успокоившись от собственных выводов, Мо Жань даже подумал, не начать ли игнорировать Чу Ваньнина, однако эта мысль ему не понравилась, и он быстро ее отмел. В любом случае, такого не повториться, так зачем усложнять себе жизнь? Чем меньше он думает об этом высокомерном идиоте, тем лучше.       На следующее утро Ши Мэй предложил вместе прогуляться до школы, и Мо Жань расценил это как прекрасную возможность провести с возлюбленным немного времени и переключить все внимание на него.       Узкие улочки были полны спешащей на работу толпы, тут и там слышался гам только что открывшихся магазинчиков, гул застрявших в утренней пробке машин. Мимо проносились скутеры, грозя сбить пешеходов. Привычная атмосфера будней вселяла спокойствие.       По дороге Ши Мэй увлеченно болтал о любимых преподавателях, о завтрашней контрольной по химии, о практике в поликлинике, на которую он мечтает попасть. Даже упомянул проект, который недавно сдал с помощью «Чу-гэ». Не понятно почему, но при упоминании Чу Ваньнина Мо Жань немного заволновался и попытался как можно скорее перевести тему.       В школу они пришли за полчаса до начала уроков (Мо Жань в жизни не приходил так рано) и присели на скамейку около футбольного поля на заднем дворе школы. На Мо Жане была накинута старая черная куртка (он носил ее осенью, когда становилось слишком холодно для худи, и всю зиму), а Ши Мэй был укрыт красивым песочным пальто, так что им обоим непогода не доставляла проблем. Пусть было довольно прохладно — пожухлая трава уже покрылась инеем — несколько человек все равно бегали по полю в одних майках, словно совсем не боялись холодного ветра.       — А как твои дела, А-Жань? — спросил Ши Мэй, ласково глядя на него.       — Ха-ха, все также. — засмеялся Мо Жань. — Ты же знаешь, какой я оболтус. Лаоши совсем потеряли в меня веру.       Ши Мэй вздохнул и покачал головой, улыбаясь:       — Постарайся исправить оценки, А-Жань, иначе Надзирательница будет недовольна.       Мо Жань хмыкнул.       — Если тебе трудно, попроси помощи у старших. Я бы помог, но я совсем не разбираюсь в физике. — вздохнул Ши Мэй.       Мо Жань вспомнил, как Чу Ваньнин пытал его формулами весь вчерашний вечер, и поспешно сказал:       — Мне не нужна помощь, правда. Не переживай обо мне.       — Можешь хотя бы сходить в библиотеку. — не отступал Ши Мэй. — Тянь-лаоши наверняка сможет посоветовать тебе парочку хороших учебных пособий. Когда-то он дал мне отличную книжку по биологии, и я сдал тест на максимальный балл.       Мо Жань промолчал, прекрасно зная, что не попрется ни в какую библиотеку даже под угрозой смертной казни.       — Надо только немного постараться, и все. — Ши Мэй положил свою руку на его ладонь, ободряюще сжимая, и Мо Жань почувствовал внезапную неловкость. Эта неловкость не была связана с «бабочками в животе» или внезапно ускорившимся сердцебиением.       — Когда ты так серьезен, я начинаю волноваться. — неуклюже рассмеялся он, аккуратно высвобождая свою ладонь и вставая. — Я хотел забежать в столовую перед уроком — наверное пойду, чтобы успеть. Встретимся вечером, хорошо?       Ши Мэй, казалось, слегка растерялся.       — Конечно, А-Жань, иди. — он нахмурился, провожая его взглядом.       ***       Сегодня занятия у них обоих кончались за час до отработки, поэтому, когда Мо Жань наконец увидел выходящего с последнего урока Чу Ваньнина, он услышал короткое:       — Я не пойду с тобой в столовую. У меня собрание старост.       Будто бы я сам хотел идти с тобой в столовую и снова есть за твой счет, оскорбленно подумал Мо Жань. Он прождал его в холле А корпуса почти десять минут — и вот что получил вместо приветствия!       — О? У старост еще и собрания есть? Все так серьезно?       Чу Ваньнин наградил его ледяным взглядом и направился к выходу из корпуса. Ушиб на его щеке оставался фиолетовым. Удивительно, но даже он не портил собранного и по-холодному прекрасного лица.       — Можно с тобой, а?       — Как ты себе это представляешь? Боюсь, никто не поверит, что ты решил измениться к лучшему и стать старостой. — осадил его Чу Ваньнин.       Мо Жань состроил жалобное выражение лица:       — Но вы же собираетесь в актовом зале. Я посижу тихонечко на задних рядах, меня никто и не заметит. Все равно мне одному в столовой будет скучно!       Чу Ваньнин вздохнул, ничего не ответив, и Мо Жань посчитал это за согласие.       В зале он, как и обещал, проскользнул на задний ряд, пусть сделал это не то, чтобы очень незаметно — задел кресло ботинком и громко чертыхнулся, из-за чего несколько человек у сцены осудительно покосились в его сторону. Мо Жань виновато улыбнулся, сверкая очаровательными ямочками на щеках, и даже с такого расстояния мог видеть, как Чу Ваньнин закатил глаза.       Всего собралось человек десять — старосты разных классов и параллелей — и они стали обсуждать наискучнейшие организационные вопросы по типу конкурса по пению и праздничного концерта. Мо Жань не сильно вслушивался, вместо этого осматривая собравшихся. Среди них даже обнаружился Сюэ Мэн, с этим своим извечным надменным выражением: он, к счастью, Мо Жаня не заметил, иначе очередной скандал был бы неминуем.       Чу Ваньнин говорил негромко и мало, но, очевидно, обладал наибольшим авторитетом среди остальных, и за последним словом в любом вопросе все равно обращались именно к нему. Он был выше по росту почти всех в школе — кроме Мо Жаня, конечно — стройный, прямой, как струна, отстраненный, словно небожитель. Тонкие руки сцеплены в замок.       Осознав, что пялится на него неприлично долго, Мо Жань поспешно отвел глаза, словно преступник, пойманный с поличным.       Как раз в этот момент на кресло рядом шумно опустилась незнакомая ему девчонка: симпатичная, с заплетенными в косичку волосами и наушниками Sony, свисающими с шеи. Она громко жевала жвачку, и, заметив Мо Жаня, ухмыльнулась:       — Тоже ждешь, когда эти зануды наговорятся?       Мо Жань не любил девчонок, с этими их глупыми разговорами и яркими цветочными духами, от которых кружится голова, поэтому старался сводить общение с ними к минимуму. От этой, вроде, цветами не воняло, и он только вздернул бровь:       — По мне так заметно, что я хочу как можно скорее отсюда смыться?       Девчонка оказалась невообразимо болтливой: разглядев в Мо Жане заинтересованного собеседника (видимо, бедняжка страдала слепотой), она тут же поделилась, что ждет свою подругу, старосту девятой параллели, хочет поскорее свалить и поесть вредного фастфуда, а также обожает слушать кей-поп и надеется, что на школьном концерте сможет организовать танцевальный кавер одной из песен. В конце концов, она даже достала телефон и стала показывать ему фотки с прошлогоднего концерта. Мо Жань всегда пропускал подобные школьные мероприятия, и скользнул по экрану мало заинтересованным взглядом.       — О, вот моя подруга! — воскликнула она, тыча пальцем в девочку с флейтой в руках. Сцена была украшена традиционными красными фонариками и нелепо нарисованным драконом на кулисах. Ее подруга стояла в красивом ярком ципао и держала в руках инструмент. — Она просто суперски выступила!       Болтливая незнакомка перелистнула фото и воодушевленно добавила:       — И этот красавчик отлично выступил! Помню, как весь зал хлопал. Интересно, мог бы он и «Playing with fire» от Blackpink сыграть? Там тоже фортепиано в минусовке…       Мо Жань вгляделся в новое фото и почувствовал, как сердце пропустило удар.       На украшенной сцене, освященный ярким светом, был Чу Ваньнин. Точнее, он сидел перед фортепиано в нарядном танчжуане, а его бледные тонкие руки едва уловимо касались черно-белый клавиш. Выражения лица было не разглядеть, но этот резкий профиль без всяких сомнений принадлежал именно ему.       Он что, играет на фортепиано?       Мо Жань вспомнил его длинные, красивые пальцы, и внезапно почувствовал себя очень тупым. Ну конечно, кому еще могли принадлежать такие руки, как не пианисту.       Он поднял растерянный взгляд на реального Чу Ваньнина, стоящего в другом конце зала.       — Чу Ваньнин выступал на сцене? — тупо переспросил он очевидное.       — Чу Ваньнин? — задумалась девочка. — Хм, да, кажется, его звали именно так… Так вон же он стоит! Он твой приятель, да? Передай ему, что он офигенно играет! Мне кажется, в прошлом году пару девчонок даже зарыдали, ха-ха. Плаксы.       — Передам. — рассеянно повторил Мо Жань.       — И сам не пропусти его выступления! Какой же ты приятель, если даже не знал, что он играет как профи!       Тут к ним подошла девочка — та самая, с флейтой и ципао — и его болтливая знакомая вскочила с радостным воплем:       — Ура! Сяо-Сяо, я тебя уже заждалась. Ну, бывай, чувак. Мы погнали есть фастфуд и набирать калории, и нам ни капли не стыдно!       С этими словами они умчались восвояси.       Мо Жань остался сидеть, обдумывая новоприобретенную информацию.       Значит, Чу Ваньнин и в этом году будет выступать на сцене?       Мо Жань мысленно проклял себя из прошлого: какого черта он тогда не пошел на этот дурацкий концерт?! Почему даже какая-то левая девятиклассница видела, как Чу Ваньнин играет на фортепиано, а он, Мо Жань, узнал об этом только сейчас!       Тут же появились и другие вопросы. Например, интересно, во время игры у него такое же пустое и равнодушное лицо, как в жизни, или на нем проскальзывают новые, едва уловимые эмоции?       Когда пара ботинок остановилась у его кресла, он был еще в глубоких раздумьях.       — Мо Жань? — позвал его Чу Ваньнин, и Мо Жань вздрогнул. — Мы закончили. Можем идти.       Он кивнул, поднимаясь и ощущая, как слегка щекочет желудок. Да что с ним?       По пути в знакомый кабинет на втором этаже Чу Ваньнин заставил Мо Жаня пересказать то, что он помнит с их вчерашнего «урока». Тот напряг мозг, силясь припомнить все, что мог, хотя поговорить ему хотелось совсем о другом. Но, с другой стороны, о чем тут говорить? Спросить, почему Чу Ваньнин никогда не упоминал, что пианист? А он был обязан? Или потребовать, чтобы сыграл что-то для него лично? Эта мысль внезапно протрезвила. Даже звучит смешно!       Под конец его проникновенной речи, полной физических терминов и формул, Чу Ваньнин сказал:       — Неплохо. Видимо, что-то в твоей голове все же задерживается.       Мо Жань чуть не запнулся о свои же ноги.              Чу Ваньнин… Он что, похвалил его?       — Оказывается, гэгэ так щедр на комплименты. — хитро прищурился он. — Ради такого и физику выучить не жалко.       — Кто здесь говорит тебе комплименты?! — тут же разозлился Чу Ваньнин. — И я предупреждал тебя не звать меня так!       Он занес руку, намереваясь шлепнуть Мо Жаня по затылку тетрадью, но тот моментально перехватил его запястье, блокируя маневр. Мгновение — и они оба замерли.       Осознав, в каком положении они находились, Мо Жань почувствовал, как участилось его дыхание.       Как он и думал: он мог обхватить запястье Чу Ваньнина большим и средним пальцами, не прилагая к этому совсем никаких усилий, словно оно было создано быть плененным его руками. Ткань дорогой белой рубашки была прохладной, чуть щекотной на ощупь, и он вдруг представил, какого было бы коснуться рукой чужой руки без шелковой преграды: наверняка кожа Чу Ваньнина мягкая и холодная, совсем без того пламенного жара, свойственного Мо Жаню. Она, без сомнений, часто покрывается мурашками, пальцы, которые касаются клавиш, умелыми движениями извлекая из них звуки, мерзнут так, что хочется накрыть их полностью, облекать теплом, пока не согреются.       Это новое знание внезапно заставило Мо Жаня взглянуть на эти пальцы по-другому: не просто как на красивую оболочку, а как на уникальный божественный атрибут.       — Отпусти меня. — нахмурился Чу Ваньнин. Он дернул рукой, но Мо Жань только усилил хватку.       Мо Жань поднял на него затуманенный взгляд, натыкаясь на чужие расширенные зрачки и покрасневшие уголки глаз. Длинные ресницы едва уловимо дрожали.       Стоило их взглядам пересечься, как Мо Жаня с головой затопила волна жара — такая, что даже закружилась голова.       Что за хрень с ним творится?       Чу Ваньнин снова попытался вырваться, и на этот раз Мо Жань отпустил его почти испуганно, вдобавок сам отступив на шаг назад. Он ощущал незнакомое покалывание на кончиках пальцах, что только что сжимали хрупкое запястье, а перед внутренним взором сверкали влажные и удивленные глаза напротив, от одного воспоминания о которых внизу живота разливалось чуждое, такое приятное тепло.       Дерьмо! Почему это снова произошло рядом с Чу Ваньнином?       Мо Жань сделал еще один неосторожный шаг назад, чуть не запнувшись о ступеньку и чудом удержавшись на месте. В голове еще был туман.       — Идем. — наконец сказал Чу Ваньнин привычным бесстрастным тоном и отвернулся, но Мо Жань мог видеть, как горели его уши.       Мо Жань не был уверен, что в данный момент было правильным решением осознанно идти с Чу Ваньнином в пустой темный кабинет, где они останутся наедине, однако ноги сами собой понесли его вперед. Вероятно, Чу Ваньнин тоже чувствовал некий подсознательный дискомфорт: как-то так, не сговариваясь, они шли, сохраняя дистанцию в приличный метр и не касаясь иных тем, помимо физики.       Последующие два часа Мо Жань просидел как на иголках, стараясь сосредоточиться на словах Чу Ваньнина, а не на том, как двигались его губы — и периодически все же зависая, уставившись на длинные пальцы, перелистывающие страницы. В остальном, по окончании отработки Мо Жань чувствовал себя преисполненным: еще никогда в жизни он не уделял учебе так много времени за один раз. Если Сяо-лаоши узнает об этом, от восторга его хватит сердечный удар.       Обычно Чу Ваньнин чуть задерживался после семи, дописывая свои собственные упражнения, приводя кабинет в порядок и словно бы совсем не торопясь домой. Мо Жань уходил и оставлял его доделывать свои дела в одиночестве, но сегодня отчего-то сказал:       — Зачем ты торчишь тут после того, как я ухожу?       Чу Ваньнин продолжал красивыми четкими движениями выводить в тетради иероглифы.       — Доделываю задания.       Мо Жань хмыкнул:       — Глупо было ожидать другой ответ от такого зануды.       Чу Ваньнин прищурился, но взгляд от тетради не отвел. Мо Жань вздохнул:       — И долго тебе еще?       — Пятнадцать минут.       Пятнадцать минут. Конечно, не особо много, но в приют хотелось вернуться как можно скорее, и даже такая задержка казалась преступлением.       Чу Ваньнин словно бы прочитал его мысли:       — Иди. Я справлюсь один.       После такого напускного благородства Мо Жань уже точно не мог послушно уйти:       — Ну нет. Мне сегодня некуда торопиться. Подожду тебя.       Ни один мускул не дрогнул на лице Чу Ваньнина:       — Как хочешь. Можешь пока помочь прибраться: задвинь стулья, выкини мусор, если найдешь его под партами.       У Мо Жаня задергался глаз. А еще что мне надо сделать?! Костюм горничной найти?! Посверлив Чу Ваньнина пару секунд недовольным взглядом, он все же встал и с самым брезгливым видом пошел исполнять сказанное.       Как и ожидалось, почти ровно по истечению пятнадцати минут Чу Ваньнин сложил письменные принадлежности в пенал, убрал с парты тетради и учебники и встал, глядя на Мо Жаня.       — Закончил?       Тот закатил глаза:       — Ты вроде мне сказал мусор выкинуть, а не полы мыть. Я сделал все еще в первые пять минут.       Чу Ваньнин хмыкнул, и они вместе спустились вниз, где Мо Жань накинул на плечи свою потрепанную черную ветровку, а Чу Ваньнин — ту белую куртку, в которой Мо Жань видел его в прошлый раз. Он методично закутывался в молочного цвета вязаный шарф, почти потонув в его объемных размерах, и натянул на голову теплую шапку, забавно примяв челку.       — Что ты смотришь?! — внезапно рассвирепел Чу Ваньнин, заметив такое пристальное внимание к своей персоне.       Черт. Он снова пялился.       — Н-ничего. — промямлил Мо Жань почти испуганно, тут же отводя взгляд.       — Если ты хочешь заболеть, то я нет! Можешь хоть всю зиму без шарфа проходить, мне все равно, но я так делать не собираюсь!       Такая внезапная вспышка гнева была удивительной, и Мо Жань снова бросил взгляд на Чу Ваньнина: щеки того немного горели, а губы были плотно сжаты. Неужели смутился?       Хотя, вероятно, он просто был высокомерным нытиком, которого вечно все не устраивало: даже смотреть на себя больше положенного считал нарушением личных границ. Святоша Чу Ваньнин!       Мо Жань надменно усмехнулся про себя.       На улице была совсем холодрыга, зато ледяной вечерний ветер наконец позволил Мо Жаню вздохнуть свободно, заставив на миг даже позабыть о человеке рядом, который последнее время совсем не оставлял его в покое. В ноябре темнело рано, а для снега еще было слишком рано, поэтому стоял неприятный полумрак, освещаемый только одинокими уличными фонарями.       Не сговариваясь, они двинулись к выходу из школы по направлению к центральной улице. Вокруг — тихо и малолюдно. Только когда они миновали жилые дворы и слышали смех детей с площадок и лай собак, иллюзия, что они в этом мире одни, развеивалась, как дым на ветру.       Мо Жань глубоко дышал, наслаждаясь тем, как ветер остужает горячую голову, а Чу Ваньнин тихо шел рядом, зарывшись носом в шарф и думая о своем.       — Почему ты не сказал, что играешь на фортепиано, а? — внезапно спросил Мо Жань нарочито небрежным тоном, нарушая тишину.       Ему показалось, что Чу Ваньнин рядом задержал дыхание.       — Какая разница, на чем я играю? — спросил он холодно.       — Не будь таким жестоким! Ты ведь будешь выступать на новогоднем концерте в школе через месяц, да?       — Не знаю.       — Ох! Я очень хочу посмотреть на выступление гэгэ. Говорят, он играет, как профессионал! Как я могу пропустить это зрелище?       — Глупость. — отрезал Чу Ваньнин тихо, но Мо Жань был уверен, что он вновь покраснел.       Он рассмеялся:       — И ничего не глупость. Я, конечно, в музыке разбираюсь еще меньше, чем в физике, но хочу до чертиков услышать игру гэгэ.       На это Чу Ваньнин не сказал ничего, только глубже закопался носом в складки теплого шарфа. Глядя на него, Мо Жань ощутил совершенно странное и незнакомое чувство: будто в груди одновременно стало и холодно, и тепло, и щекотно.       Он встряхнул головой, отворачиваясь и изучая взглядом редкие огни встречных фонарей.       ***       Как оказалось, мучения Мо Жаня только начинались.       В тот вечер они с Чу Ваньнином попрощались на развилке дорог, одна из которых вела к приюту, а вторая — к частному сектору.       В одиночестве шагая по темным улицам, Мо Жань поймал себя на том, что думает о Чу Ваньнине, с которым и так распрощался меньше пяти минут назад — первый тревожный звоночек. Ладно бы он просто думал о нем — например, это было бы абсолютно нормально, если бы он вспоминал то, как тот объясняет ему физику или отчитывает за невнимательность.       Но вторым тревожным звоночком стало то, что его мысли бродили в совсем другом ключе, погрязнув в воспоминаниях о худом гибком теле, строгом взгляде, влажных глазах и тем удивлением и словно бы надеждой, которой они горели в тот момент, когда Мо Жань держал его запястье в своей ладони.       Это было невыносимо! Дошло до того, что ему стало нестерпимо жарко прямо посреди морозной улицы. Стукнув себя по лбу, Мо Жань настрого запретил себе еще хоть одну такую мысль.       Однако вскоре игнорировать подобное стало уже невозможно.       Когда они сидели на совместных занятиях, Мо Жань не мог отвести взгляда от чужого лица и из кожи вон лез, только бы заставить Чу Ваньнина покраснеть, что, в принципе, было не так и сложно сделать с помощью наглых поддразниваний.       Лишь завидев его в коридоре, он ощущал, как сердце срывается на бешеный бег, а глаза сами останавливаются на его длинных ногах, изучая очертания мышц под темной тканью. В такие моменты голова взрывалась от лихорадочных мыслей и желаний, требовавших узнать, как выглядят эти ноги обнаженными и открытыми для взора, и Мо Жаню хотелось умереть на месте.       Стоило Чу Ваньнину опуститься на корточки, выискивая нужную книгу на нижней полке стеллажа, как Мо Жань уже не мог взять под контроль свой взгляд, прикованный к обтянутой брюками заднице, и с порочным удовольствием ощущал волну дрожи во всем теле.       А потом он с ужасом осознал: ему и не хотелось брать себя под контроль.       Он не мог перестать смотреть на Чу Ваньнина, но прекращать и не желал.       А что бы ему тогда хотелось?       Вместо ответа взгляд возвращался к чужому телу, и Мо Жань зажмуривал глаза.       Конечно, известная истина, что парни в приюте, лишенные как такового присмотра и контроля, взрослеют раньше своих ровесников — а что до Мо Жаня, он и вовсе научился выживать на улице еще в самом раннем детстве, на последние силы добывая кусок хлеба воровством или мольбами, только бы больной матери было, что поесть.       И, безусловно, как могли молодые сироты не знать ничего о плотских утехах: некоторые парни уединялись с девчонками в пустых спальнях или сбегали поразвлечься в подсобку, а потом гордо хвастались своими успехами перед младшими.       Что до Мо Жаня, лет в тринадцать-четырнадцать он успел перецеловать кучу девчонок, но особого впечатления на него этот опыт не произвел — запомнились только неловкость и слюни. Одна даже попыталось было залезть ему в трусы, но, к взаимной неловкости, ее манипуляции не вызвали в Мо Жане никакого отклика, и из этой затеи ничего не вышло.       В конце концов, Мо Жань решил не парится на этот счет: в конце концов, он был влюблен в Ши Мэя, и лучше получит главную награду позже, когда добьется его взаимной любви. Само же общение с Ши Мэем было нежным и спокойным и не вызывало никаких физических желаний, но и это его вполне устраивало.       И теперь Чу Ваньнин. Мо Жань чувствовал себя преданным собственным телом.       В тот вечер, когда они вместе шли с отработки, Мо Жань вернулся в приют таким раздраженным и заведенным до предела, что ему не оставалось ничего, кроме как уединиться в кабинке туалета и довести себя до пика парой грубых движений руки. Как он не старался абстрагироваться от конкретных образов, во время наивысшего удовольствия перед внутренним вздором все равно появились покрасневшие глаза феникса, из которых, в его спутанном воображении, текли слезы наслаждения. Закончив начатое, Мо Жань чувствовал себя отвратительно, так отвратительно, как никогда раньше, однако и это уничижительное состояние вскоре сменилось очередным приступом возбуждения.       Он было думал, что, удовлетворив себя раз подобным образом, немного успокоит горячую голову, но, как назло, все вышло совсем наоборот. Словно это сорвало внутреннюю плотину запрета, и поток соблазна уже было не остановить.       Он теперь мог делать это постоянно, каждый день перед сном и с утра перед школой под шум смыва соседних туалетов, но ни разу, даже после того, как он кончил и получил физическую разрядку, Мо Жань не почувствовал никакого внутреннего удовлетворения. Словно он пытался достичь грани, перейти черту, но никак не удавалось, и он погрязал в этой пучине лишь сильнее.       Дошло до того, что он возбуждался прямо в школе, сидя за соседней с Чу Ваньнином партой, от одного лишь долгого взгляда на его равнодушное лицо и худое тело чувствуя жар внизу живота. В такие моменты Мо Жань совсем переставал соображать, и лишь смотрел на Чу Ваньнина темными глазами, боясь того, что хотел с ним сделать.       Он бы смирился, если бы это был кто угодно другой — любая случайная девчонка, кто-то из одноклассников, сосед по комнате.       Но Чу Ваньнин. Тот тип людей, которых Мо Жань презирал сильнее всего.       Высокомерные богатеи, смотрящие на всех с презрением и желанием выслужиться с помощью своих никому не нужных показательно добрых поступков.       Это походило на его личный ад.       Он разрывался между постоянным желанием, жаждой избавиться от этого желания и виной перед своими чувствами к Ши Мэю — который был и оставался единственным человеком, о котором он заботился и которого любил.       Но парадокс оставался неизменен: несмотря на внутренний раздрай, Мо Вэйюй не мог отстать от Чу Ваньнина, словно какой-то кукловод манипулировал им, как марионеткой, заставляя из раза в раз искать встречи.       Мо Жань специально узнавал его расписание, чтобы натолкнуться на него в коридоре во время перемены, ждал его после последнего урока, чтобы вместе пойти на отработку, а если Чу Ваньнину требовалось отлучиться на очередное собрание, тащился вместе с ним, как приклеенный.       Если вначале тот раздражался на подобную приставучесть и ругал Мо Жаня за безделие, то потом, пусть и не без боя, но все же смирился. Чу Ваньнин никогда не подходил к нему первым, не заводил разговор, его глаза всегда смотрели отстранённо и равнодушно, но Мо Жаню не требовалось большего — это и было самым унизительным.       А потом в следующий понедельник, когда он привычно сидел на диванчике в холле А корпуса и ожидал Чу Ваньнина после последнего урока, тот вышел из кабинета, увидел его и нахмурился:       — Что ты здесь делаешь?       Мо Жань поднял на него вопросительный взгляд:       — В каком смысле? Тебя жду.       Чу Ваньнин приподнял брови:       — И зачем ты меня ждешь, позволь спросить?       Мо Жаня быстро вывел из себя его наглый тон.       — Пойти вместе на отработку! У тебя память отшибло или просто поглупел?       — На отработку? — Чу Ваньнин хмыкнул. — Ты забыл? Две недели прошло. С сегодняшнего дня твое наказание больше не в силе, отработка закончена.       Эти слова прозвучали для Мо Жаня, как гром среди ясного неба.       Он уставился на Чу Ваньнина, чувствуя, как падает вниз сердце и стремительно мрачнеет настроение.       В каком это смысле закончена? Чу Ваньнин больше не будет проводить с ним время?       Вздумал отвязаться от него, как от надоедливого щенка?!       Чу Ваньнин продолжал этим своим раздражающим безэмоциональным голосом:       — Сяо-лаоши подошел ко мне и сказал, что результат твоего последнего теста по физике намного лучше тех, что были раньше. Надеюсь, наши занятия не были бесполезными.       Кого волнует этот гребаный тест! Возможно, в любое другое время Мо Жань бы и удивился своим внезапно пробудившимся способностям по физике, но сейчас ему не было до этого дела.       Он продолжал исподлобья сверлить Чу Ваньнина хмурым взглядом, а потом вдруг стремительно поднялся с дивана и, не сказав ни слова, ушел.       Рабочий день Сяо-лаоши должен был как раз закончиться: последним уроком у него была физика у девятого класса (Мо Жань знал это, так в этом классе учились братья Пин), а значит, еще в районе десятка минут лаоши будет собираться домой.       И действительно, свет в кабинете горел, а через щель в приоткрытой двери можно было увидеть учителя, заполняющего последние строчки классного журнала. Сяо-лаоши выглядел серьезным и сосредоточенным, его лысина поблескивала в искусственном свете ламп.       Мо Жань ухмыльнулся.       Он небрежно уселся на подоконник прямо напротив приоткрытой двери, достал завалявшуюся сигарету и зажег ее, затягиваясь расслабляющим дымом. Он откинул голову назад, выпуская пар прямо в направлении кабинета, его кадык изящно перекатывался при каждом движении.       К тому времени, как Сяо-лаоши выключил свет и вышел из кабинета, Мо Жань уже успел изрядно накуриться.       Учитель замер, увидев его сидящим на подоконнике с сигаретой в руках, и его лицо стало медленно приобретать бордовый оттенок.       — О, Сяо-лаоши! — воскликнул Мо Жань и расплылся в улыбке. — Совсем не ожидал вас тут встретить. Поделиться сигаретой?       Он не стал медлить, чувствуя, что учитель готов вот-вот сорваться на крик, и поспешно добавил:       — Как неловко, что вы застали меня в таком виде! — он притворно вздохнул. — Что ж, наверное, вам снова придется назначить мне отработку. Неделю? Две? Думаю, я заслуживаю всех трех!       Пар окутал багровое лицо учителя Сяо, его кулаки уже дрожали от еле сдерживаемого гнева, а глаза горели жаждой убийства.       — И кстати. — ухмыльнулся Мо Жань. — Последний тест по физике я списал. Может, стоит попросить того надоедливого старосту снова за мной присмотреть?