Кассиопея на ладони

      Когда Мо Жань подошел к Чу Ваньнину на следующий день и гордо объявил, что получил еще три недели отработок в добавок к выговору от директора Сюэ, тот только тяжело вздохнул.       Директор Сюэ был, в общем-то, довольно приятным мужиком: похоже, жалел Мо Жаня и других приютских детей и постоянно закрывал глаза на их откровенно хамские поступки, из-за которых в любой другой школе их бы давно выгнали взашей. Он, конечно, проводил «воспитательные беседы» после каждой выходки Мо Жаня, но эти разговоры в конце концов скатывались в воспоминания о забавных случаях из жизни директора, где от Мо Жаня требовалось только кивать и смеяться в нужные моменты. После таких «бесед» он в очередной раз убеждался, у кого этот павлин Сюэ Мэн унаследовал такое самомнение.       Сегодня все было еще хуже: директор Сюэ каким-то образом прознал, что ему помогает Чу Ваньнин, и помимо себя стал расхваливать еще и его, так что Мо Жань сцепил зубы и помалкивал.       — Не вижу никакого повода для гордости в том, что тебя опять наказали. — строго сказал Чу Ваньнин тем временем. Он не смотрел ему в лицо, поправляя сумку на плече.       — А гордиться есть чем! Мне кажется, никому еще не удавалось увидеть учителя Сяо настолько разгневанным, ха-ха.       Чу Ваньнин укоризненно посмотрел на него, но Мо Жаня только шире улыбнулся, обнажая зубы и сверкая ямочками на щеках.       — В любом случае. — сказал Чу Ваньнин, идя по направлению к раздевалке с верхней одеждой. — Сегодня я не смогу пойти с тобой. У меня дела.       Мо Жань нахмурился.       Что еще за секреты? Какие это у него дела?!       — Почему не сможешь?       — Тебя не касается. — огрызнулся Чу Ваньнин в ответ, застегивая молнию на своей белой куртке под хмурым взглядом Мо Жаня. — Не ты ли был так рад тому, что получил отработки? Так вот, даже без меня у тебя есть возможность как следует позаниматься, например, можешь решить тест, что не доделал в прошлый раз. Уже чем-то недоволен?       Мо Жань смотрел на него, насупившись:       — Но ты ведь завтра придешь, верно?       Во взгляде Чу Ваньнина промелькнуло что-то такое — какая-то незнакомая тоска, быстро сменившаяся привычным равнодушием — что заставило Мо Жаня вдруг почувствовать себя неуютно.       — Приду. — тихо ответил Чу Ваньнин перед тем, как уйти.       Мо Жань хмыкнул и поплелся в злосчастный кабинет на втором этаже, где ему придется провести два скучных часа в одиночестве.       Часы и правда выдались на редкость бестолковыми (он сел было делать задание по новой теме, но сдался на пятом вопросе), и ровно в семь Мо Жань радостно поставил роспись у охранника в журнале и оказался на свободе.       Си Чао отправил ему СМС, где сообщал, что они с ребятами снова отправились в тот «богатейский» магазинчик у частного сектора, и Мо Жань решил прогуляться и пересечься с ними где-то на том районе. Даже когда спустя полчаса Си Чао написал, что они «задолбались его ждать и пойдут обратно в приют», Мо Жань не сменил маршрута.       На улицах было пустынно и холодно, но Мо Жаню почему-то не хотелось возвращаться: он неторопливо шагал по тротуару, засунув руки поглубже в карманы, и наслаждался странными минутами уединения — чувства, от которого он отвык давным-давно, больше десяти лет прожив в одной комнате еще с тремя парнями.       Он не особо хорошо помнил, как подружился со своей компанией — какое-то время он просто шлялся с ними, наслаждаясь вседозволенностью и редкими актами вандализма, а потом до полусмерти избил их тогдашнего «главаря», и, сам толком того не заметив, стал новым лидером их банды.       Летом, когда дни протекали медленно и бессмысленно, а воздух был пропитан жарой и леностью, Мо Жань даже таскался на подпольные бои: потный душный подвал с сотней людей на десяток квадратных метров, где каждый дышал друг другу в затылок и орал на ухо. Там было весело, и Мо Жань даже сам участвовал в боях пару раз — не профессиональных, конечно, а любительских, без ставок. Несколько раз навалял он, а несколько — зарядили по голове ему. В августе этого года туда наведалась полиция, и лавочку прикрыли — Мо Жань с ребятами долго сокрушались по этому поводу.       Сейчас его жизнь можно было даже назвать прилежной. Мо Жань усмехнулся при этой мысли.       Ну надо же. Таскается на дополнительные занятия и даже выпросил еще, словно деревенский дурачок. Может, он даже производит довольно приличное впечатление по первому взгляду — только ему одному и известно, какой он ублюдок на самом деле.       А интересно, что бы сказал Чу Ваньнин, узнай он о его прошлом?       Мо Жань ведь не просто пару раз избил таких идиотов, как Сюэ Мэн или Цзюэ. Он дрался с такими же как он сам отморозками на арене перед ублюдской публикой, жаждущей только крови и криков, ломал чужие кости ради удовольствия и мимолетной эйфории, толкал травку и курил сам, а еще раньше, в самом детстве, воровал и обманывал, вымаливал и выпрашивал деньги, как самый настоящий бездомный щенок.       Тогда, еще совсем ребенком, больше всего он ненавидел других детей, таких счастливых и беззаботных: девочек с розовыми бантами на голове и с леденцами на палочках, мальчиков с такими игрушками, которые он мог увидеть только на витринах магазинов, когда продавцы отвлекались и не могли его прогнать. Эти дети смеялись и хохотали, а, стоило им заплакать, как любой их каприз оказывался тут же удовлетворен.       Они жили в красивых квартирах с множеством комнат и собственной ванной, а не в грязной коммуналке, где туалетом пользовалось одновременно пять семей. Они ели полноценные обеды, с супом и десертом, а не перебивались дешевыми консервами, от которых потом болел живот. Их не били мамины сожители, если они путались под ногами. У них была собственная высокая пружинистая кровать, а не дырявая подстилка на полу, на которой зимой становилось совсем невозможно спать от холода.       И у них не было умирающей матери, с каждым днем становившейся все молчаливей и молчаливей.       Вероятно, узнай все это, Чу Ваньнин бы отшатнулся от него в шоке, с этим своим извечным брезгливым выражением. Конечно, его идеальный розовый мир богатства, сладостей и фортепиано никак не пресекался с той темной грязью, в которой вырос Мо Жань. Из которой состояла вся его жизнь.       Сам того не заметив, Мо Жань пробродил по району почти два часа: когда он взглянул на экран телефона, часы показывали уже без пяти девять. Комендантский час в приюте наступит через пять минут, и для него уже не было большой разницы, прошляется ли он целую ночь на улице или просидит перед закрытыми дверьми приюта. Гуляя по району, Мо Жань, по крайней мере, не отморозит себе задницу. В любом случае, каждый из сирот, бывало, не возвращался на ночь, Надзирательницу это не особо волновало — главное, прийти и отчитаться с утра.       Оглянувшись, он понял, что дошел аж до другого конца частного сектора: по обе стороны от него возвышались красивые и богатые двухэтажные дома. Из-за гирлянд и фонариков здесь было светло, как днем, и Мо Жань будто на мгновение вернулся в детство, когда любил бродить мимо этих зданий, любуясь на красоту богатой жизни.       Он неторопливо продолжил путь, все дальше отдаляясь от приюта, решив, что ближе к утру вернется на метро. Он даже остановился покачаться на качелях на новомодной детской площадке — с витиеватой горкой, легкими тренажерами, сетчатой «паутинкой» для лазанья. Глупость, конечно, но почему бы и не покачаться — в конце концов делать все равно нечего, хотелось просто отвлечься и абстрагироваться от окружающего мира.       Таким образом, Мо Жань далеко не сразу заметил, что за ним наблюдают.       Это было мимолетное ощущение, вызванное покалыванием в затылке и обострением шестого чувства. В такое позднее время на улице, особенно в дорогом районе, не было ни души: минут семь назад мимо проехал красный «Бентли», но с тех пор вокруг стояла абсолютная ночная тишина, нарушаемая только далеким гулом трассы.       Занимательно. Мо Жань усмехнулся. Конечно, беглым осмотром по сторонам он никого не заприметил, и оставалось гадать, кому сдалось подглядывать за ним в такое время.       Минут десять он просидел на легко качающихся туда-сюда качелях, но ничего не происходило, и Мо Жань слегка засомневался в своих выводах.       В конце концов, ему элементарно могло показаться.       Он неторопливо продолжил свой путь, однако ощущение чужого взгляда только усилилось. К тому же, Мо Жань обнаружил, что центральная улица, по которой он шел раньше, каким-то образом разделилась на несколько узких темных переулков, что было не слишком приятным открытием, так как в подобных местах преимущество автоматически снижалось до критической точки.       Что же, выбора не оставалось. Чем меньше он будет тянуть, тем больше шанс на успех.       Мо Вэйюй стремительно обернулся назад, улавливая быстрое движение тени у грязной сырой стены.       — Чего тебе надо, ублюдок? — громко спросил он, вглядываясь в темноту.       На несколько секунд повисло молчание, а потом из-за того угла, куда он смотрел, вышел невысокий крепкий парень лет двадцати с уродливой мерзкой ухмылкой, как у карикатурного злодея или просто умственно отсталого. Этот человек был определенно ему незнаком.       — Я уже было подумал, ты совсем слепой. Я хожу за тобой последние полчаса, а ты заметил это только сейчас. — насмешливо произнес коротышка.       Мо Жань почти закатил глаза. На него не первый раз нападали незнакомые громилы на улице, но никто из них не был настолько самоуверен.       Он хотел было что-то ответить, как вдруг услышал позади себя тяжелую поступь. Мо Жань обернулся и увидел еще троих здоровых парней, медленно наступающих в его сторону.       Он тихо хмыкнул. Ему мгновенно стало понятно, почему коротышка был так самоуверен.       — Вижу, вы подстроили целую ловушку. — громко сказал Мо Жань. — Чем обязан такому вниманию? Учитывая то, что я не знаю никого из вас.       Говоря это, он мысленно оценил ситуацию. Может, он и успеет завалить одного-двух, но против четверых здоровяков у него, бесспорно, шансов нет. Те обступили его со всех сторон, беря в кольцо, и сбежать тоже не представлялось возможным. Видимо, выбора у него не было.       — А ты и правда такой наглый, как нам и говорили. — рассмеялся один из громил, самый высокий и крепкий на вид. — Знаешь Цзюэ?       Это был риторический вопрос, заданный тоном превосходства и пренебрежения. Мо Жань же мгновенно все понял, и ему захотелось рассмеяться.       Ну конечно. Расплата за прошлые грешки, наконец, настигла и его.       — Вы про того обнаглевшего ублюдка? Уже успел про него забыть. — театрально выдохнул он, понимая, что отпираться бесполезно. — Значит, он послал своих дружков-неудачников отомстить мне? Какая злопамятность.       Тот же высокий отморозок ядовито ухмыльнулся:       — Рад, что ты такой сообразительный. Жаль только, с самого начала не догадался, что бить нашего товарища — себе дороже. Мы всегда мстим за наших. В том числе и за Цзюэ. Он один из нас.       — «Один из вас»? Вы так же активно толкаете травку и мечтаете о лучшей жизни, словно двухлетние дети? У вас клуб наивности или секта глупости?       — А ты шутник. — снова подал голос коротышка. — Значит, будешь ржать, когда мы размажем тебя об стену.       Первый удар пришелся под ребра — Мо Жань почти успел увернуться, но маневр был заблокирован крепкой рукой одного из парней сзади. Второй — прямо в лицо. Нос опасно хрустнул, ручеек крови заструился по подбородку.       — Ну, может хоть постонешь ради приличия? — прошипели за его спиной.       Мо Жань дернул затылком, выбивая из нападавшего глухой выдох.       — В задницу засунь свои стоны. — прохрипел он, а в следующую секунду снова погряз в чужом крепком захвате.       Удары сыпались почти непрерывно: в конце концов, он перестал ощущать боль, чувствуя только распространяющееся онемение. Все было в крови. Ее было так много, что она заливала рот, заставляя кашлять, застилала глаза, спутывала грязными комками волосы. Удар, удар, удар.       — Жалкий щенок. — кто-то сплюнул в его лицо. До этого он получил кулак в глаз — зрение плыло.       Мо Жань отбивался изо всех сил: успел навалять двоим, и, кажется, даже вывихнул им пару суставов, но сам, определенно, остался с большими потерями. Шансов против четверых не было.       Он осел на грязный асфальт, защищаясь от череды непрекращающихся пинков в живот.       — Смотреть противно. — еще один злобный голос. — Цзюэ будет смеяться, когда мы расскажем об этом.       Время потеряло свой счет. Удары сыпались один за другим нескончаемым потоком. Мо Жань не знал, сколько это продолжалось.       Просто в один момент по стене здания вдруг мазнул яркий свет фар, сопровождаемый скрипом шин.       Кто-то — кажется, тот коротышка — плюнул Мо Жаню в лицо и сказал:       — Сматываемся. Кто-то едет. Этот ублюдок усвоил урок. Только посмотрите на его плаксивую рожу.       Засмеявшись и пнув его напоследок, они умчались, оставив Мо Жаня хрипеть от боли в углу переулка, перепачканного в уличной грязи и помоях.       Машина, дорогая «Ауди», в следующую секунду действительно показалась из-за поворота, но проехала мимо, не обратив никакого внимания на скрючившегося у стены подростка.       Мо Жань не знал, сколько пролежал в таком положении — с одинаковым успехом это могло занять как пятнадцать минут, так и два часа. Адреналин растворился без осадка, сменившись болью.       Дыхание прерывалось из-за рези в ребрах, и Мо Жань, едва двигая рукой, слепо пощупал тело, с облегчением осознавая, что ребра, похоже, не сломаны, а просто ушиблены. Кровь из разбитого носа размазалась по всему лицу и подсохла, что тоже было к лучшему, так как означало, что кровотечение остановилось. Он сплюнул сгусток крови на асфальт (кровоточило, вероятно, в разбитых деснах), и тяжело закашлялся, морщась от мгновенной боли в голове и груди. Дыхание было хриплым и учащенным, голова раскалывалась от пульсации по всему черепу, и он полулежал около грязной вонючей стены, заплывшими глазами уставившись в асфальт и пытаясь не свалится в обморок. Если потеряет сознание, станет еще хуже.       Он удивительно легко отделался, возникла мысль в воспаленном сознании. Если бы не так внезапно появившееся машина, без переломов он бы точно не остался — в конце концов, Цзюэ они тогда точно переломали пару-тройку костей.       Не очень-то удалась их месть. Даже в таком состоянии Мо Жань сипло усмехнулся этой ядовитой мысли, тут же пожав собственную глупость — от боли захотелось взвыть.       Голова продолжала гудеть и трещать, а сознание неминуемо ускользать прочь, поэтому очертания фигуры проходящего мимо человека он заметил далеко не сразу — только когда тот резко остановился, увидев Мо Жаня, и издал вздох удивления.       Человек настороженно приблизился, но на его месте Мо Жань мог разглядеть только расплывчатое светлое пятно неясной вытянутой формы. Как он не пытался всмотреться в незнакомца, образ отказывался принимать ясные очертания: разборчивыми были только тихая мягкая поступь и неуверенные движения. Белая фигура приблизилась еще на шаг, и внезапно замерла:       — Мо Жань?..       Мо Жань почувствовал, как по спине пробежал холодок. В этой жизни он совершил так много проступков, что сам ангел смерти пришел забрать его с собой в ад?       Светлая фигура тем временем бросилась к нему и опустилась на колени рядом, прямо на грязный от крови и мусора асфальт, совсем не жалея своей чистой белой одежды.       — Мо Жань! Мо Жань, ты меня слышишь? — голос, звонкий и встревоженный, дрожал.       Мо Жань зажмурился, отчаянно пытаясь прийти в себя и прояснить голову.       Он еще не заслужил такое облегчение как смерть, так что, очевидно, перед ним сидел не ангел, дарующий вечное забытие, а вполне реальный человек. Он не знал, расстроила его эта мысль или наоборот, но, по крайней мере, она заставила его едва слышно усмехнуться.       — Мо Жань… — в голосе говорившего послышалось бесконечное облегчение. — Мо Жань, ты можешь встать?       Он наконец разлепил глаза, концентрируясь на лице человека перед собой.       Расширенные испуганные глаза с приподнятыми уголками, прямой нос, бледные сжатые губы, белая вязаная шапка…       Его сердце дрогнуло. Неужели его сознание решило сыграть с ним такую злую шутку? Как может прямо сейчас перед ним сидеть Чу Ваньнин?       Как может он так встревоженно смотреть на него?       Он пялился на свое наваждение, не в силах отвести от него глаз. Когда он попытался заговорить сквозь боль, из горла вырвался только тихий хрип:       — Ты…       — Не говори ничего. — оборвали его. — Мо Жань, ты можешь подняться?       Холодные, тонкие руки, едва уловимо подрагивая, приподняли его голову за щеки таким ласковым и нежным движением, словно касались хрусталя, а не грязного разбитого лица. Ему все это кажется? Как может Чу Ваньнин касаться его вот так?       Пока чужие руки продолжали осторожно ощупывать его плечи, голову и грудь, осматривая на предмет ран, Мо Жань снова зажмурился, немного приходя в себя. Когда он в следующий раз открыл глаза, картина перед его взглядом наконец обрела четкость:       — Чу Ваньнин? — без всяких сомнений, лицо человека перед ним принадлежало именно ему. — Какого черта ты тут?..       На нем уже не было того встревоженного выражения (А было ли оно вообще?..), сменившись сосредоточенностью и холодным спокойствием. Взгляд цепко оценивал раны Мо Жаня, лицо было настолько бледным, что казалось, светилось в ночи.       — Я вызову скорую. — заключив, нахмурился Чу Ваньнин.       — Нет! Никаких больниц. — Мо Жань дернулся, но Чу Ваньнин придержал его за плечи.       Он смотрел на него хмуро, и Мо Жаль поднажал:       — Никаких больниц. Я в порядке. Переломов нет, жить буду. — он отдышался, мягко откинув раскалывающуюся голову на стену, чувствуя, как начинает снова темнеть перед глазами. — Откуда ты сам здесь взялся в такое время?       — Сейчас только одиннадцать. — Чу Ваньнин все еще хмурился, явно что-то обдумывая. — Я возвращался с музыкальных занятий.       В одиннадцать, мать его, вечера?! Мо Жань чуть не взвыл. По такому темному переулку, абсолютно один?!       — Ты и правда вконец чокнутый. — тихо рассмеялся он, тут же поморщившись, и Чу Ваньнин шикнул на него, как рассерженный кот:       — Молчи! Ты можешь встать?       — Не надо мне никуда вставать. Иди куда шел, я посижу тут и переведу дух, а потом пойду к себе.       Чу Ваньнин посмотрел на него так строго, что Мо Жань окончательно убедился, что тот не был предобморочной иллюзией. Кто еще может смотреть на него с таким презрением, если не он?       В таком Чу Ваньнине уже не было и следа того испуганного человека, который бросился к нему с встревоженным вскриком и ласково удерживал его лицо в хватке своих холодных дрожащих пальцев. Это ведь неправда? Видимо, выражение чужого лица привиделось Мо Жаню, еще полностью не пришедшему в себя после побоев, а ласка мягких рук оказалась лишь лихорадочной фантазией.       Это просто не могло быть правдой.       Не тратя больше времени на разговоры, Чу Ваньнин взял его за локоть — осторожно, словно боясь сделать больно — и помог Мо Жаню встать на ноги. Тот пошатнулся, опираясь стертой до крови ладонью на стену, и попытался не грохнуться в обморок здесь и сейчас.       — Ты можешь попытаться идти? — голос Чу Ваньнина, казалось, снова дрогнул. — Тут недалеко.       Мо Жань было хотел спросить: «Недалеко до чего?», но чувствовал, что если откроет рот — сплюнет тонну крови, поэтому просто кивнул, решив вместо этого сосредоточиться на удержании сознания в голове.       Он плохо запомнил оставшуюся дорогу: кажется, Чу Ваньнин продолжал придерживать его на протяжении всего пути, позволяя опираться на свое плечо и портить идеальную чистоту белой одежды. Мо Жань не хотел оставаться в долгу у этого человека и упрямо порывался идти сам, но Чу Ваньнин мгновенно пересекал его затеи, твердо удерживая его в своих руках.       По меркам Мо Жаня, этой медленной неуклюжей походкой они тащились около часа, однако, с трудом сфокусировавшись на окружении, он обнаружил перед собой один из тех богатых частных домов, что находились совсем рядом — метрах в ста от того переулка.       — Куда ты меня привел, а? — прохрипел он, а потом увидел, как Чу Ваньнин прикладывает ключ-карту к воротам.       Дерьмо. Дерьмовое дерьмо.       Это что, дом Чу Ваньнина?!       Тот раскрыл дверь перед Мо Жанем и аккуратно подтолкнул его внутрь, но тот собрал в кулак остатки своих жалких сил и засопротивлялся что есть мочи.       — Я не пойду!       Мо Жань ухватился стертой почти до мяса рукой за ворота и зашипел от боли.       Он должен сунуться к Чу Ваньнину домой?! Выставить себя посмешищем перед его идеальной богатой семьей?! Показать, какая он грязная шелудивая псина?!       — Хватит валять дурака! — вконец разозлился Чу Ваньнин. — Ты еле стоишь на ногах! Заходи, или я сейчас же вызову скорую!       Поупрямившись еще минуту, Мо Жань совсем выбился из сил и покачнулся, чем тут же воспользовался Чу Ваньнин, аккуратно затолкнув его внутрь.       Будь Мо Жань в более адекватном состоянии, он бы обязательно осмотрел аккуратную небольшую лужайку и гравийную дорожку, от которой громко скрипели кроссовки, однако сейчас он был способен только на то, чтобы удержаться и не распластаться кучей прямо на земле перед домом.       Пока Чу Ваньнин отпирал входную дверь, Мо Жань пробормотал:       — Твоя семья…       — В командировке. Здесь никого нет. — коротко объяснил Чу Ваньнин, придерживая его за локоть и впуская внутрь.       Свет в прихожей тут же ослепил Мо Жаня, и он вздрогнул, чувствуя, как голову прострелило резкой болью. Перед глазами заплясали звезды, он не мог рассмотреть ничего из того, что было вокруг.       — Твою мать!       — Присядь сюда. — действия Чу Ваньнина были быстрыми, но аккуратными и осторожными.       Мо Жань не успел толком ничего сообразить, как уже оказался на мягком большом диване: никогда его драгоценной заднице не доводилось сидеть на такой удобной мебели. Мышцы медленно расслабились, он прикрыл глаза, стараясь дышать глубоко и размеренно, чтобы быть уверенным, что точно не грохнется в обморок в чужом доме.       В доме Чу Ваньнина, пусть здесь и не было его идеальных богатеньких родителей.       К тому моменту, как раздражающие звезды перестали скакать перед глазами в лихорадочном танце, а отвратительное чувство тошноты сошло на нет, Мо Жань осмелился приоткрыть один глаз, не в силах бороться с любопытством. Оно не покидало его даже в таком плачевном состоянии.       Однако стоило ему увидеть комнату вокруг, как он мгновенно распахнул оба глаза и недоверчиво заозирался по сторонам.       Это однозначно была самая охренительно дорогая гостиная, в которой он когда-либо находился. Из тех, что обычно встречаются в рекламе или буклетах «Топ домов миллионеров» или еще какой такой дребедени.       А еще Мо Жань ощутил себя до крайности чужим. Потолки в десяток метров высотой с той самой гигантской хрустальной люстрой, которую он воображал себе, будучи ребенком. Окна в пол, прикрытые серыми модерновыми шторами, пустой стол на дюжину человек с одиноким графином с водой в центре, плаза на стене — по всей вероятности, это была главная гостиная и, судя по обеденному столу, еще и столовая. Несмотря на все неоспоримое богатство интерьера, этот зал не вызывал приятных чувств и ощущался до-странности необжитым и искусственным, словно декорация на сцене.       Мо Жань чувствовал себя таким неправильным и маленьким во всей этой роскоши, что он ощутил почти физическую потребность убраться отсюда как можно дальше.       В этот момент с лестницы (круговой, с широкими, блестящими от чистоты ступенями) сошел Чу Ваньнин. Он до сих пор не снял с себя куртки и этой смешной белой шапки, зато в руках теперь держал объемную пластмассовую коробку. Даже с такого расстояния чувствовался отвратительный и ни с чем не сравнимый запах лекарств.       А еще Мо Жань отчего-то подумал, что Чу Ваньнин тоже не вписывается в окружающую помпезную обстановку, и немного растерялся от этой мысли. Как он может не вписываться, если это его дом? Мо Жань отругал себя за глупость.       Чу Ваньнин тем временем целеустремленно подошел к нему и опустился на диван рядом.       — Что ты будешь делать? — хрипло спросил Мо Жань, внезапно занервничав.       — А что, лекарств боишься? — язвительно хмыкнул Чу Ваньнин. Его лицо в свете ламп казалось еще бледнее, чем до этого, хотя глаза смотрели также ясно и сосредоточенно.       — Не боюсь, если меня будет лечить гэгэ. — тихо усмехнулся Мо Жань, не в силах удержаться от поддразнивания.       — Дурак.       Чу Ваньнин открыл крышку коробки и стал перебирать множество каких-то упаковок и баночек со страшными причудливыми названиями, о которые можно сломать язык. Мо Жань рассредоточено смотрел на него, откинув голову на спинку дивана, и наслаждался теплом дома и мягкостью дивана, несмотря на пульсирующую боль в висках и затылке.       Внезапно он заметил, что весь левый рукав белой куртки Чу Ваньнина испачкан уродливой смесью крови и грязи, как и его некогда чистые штаны, и рукава, и острые костяшки пальцев. Мо Жань испоганил даже диван, на котором сидел: везде остались эти неприглядные тошнотворные разводы, будто не от человека, а от извалявшегося в грязи пса, что, в общем-то, было недалеко от правды.       — Диван… — начал он, но Чу Ваньнин прервал его.       — Не думай об этом. Подними лицо.       Мо Жань послушно поднял на него взгляд.       — Похоже, у тебя небольшое сотрясение. — пробормотал Чу Ваньнин. Он взял в руки упаковку влажных салфеток и достал первую, вытирая собственные руки. — Дам тебе анальгетик от боли и таблетку от тошноты. Наружные раны нужно обработать. Ты грязный, как собака, это нельзя так оставлять.       С этими словами он достал новую салфетку и поднял взгляд на Мо Жаня. Тот смотрел на него во все глаза.       Чуть поколебавшись и приняв как можно более отрешенный вид, Чу Ваньнин протянул руку с зажатой в ней салфеткой и стал аккуратно стирать грязь с лица Мо Жаня. Легкие, почти невесомые движения скользили по его коже вверх-вниз, избавляя от последствий драки.       Мо Жань уставился на лицо человека напротив, которое в этот момент было намного ближе, чем обычно. Чу Ваньнин выглядел собранно, спокойно… и совершенно не брезгливо. Будто бы вытирать грязь с чужой кожи было не таким уж и неприятным занятием.       Мо Жань вдруг почувствовал, как заполошно забилось собственное сердце.       Чу Ваньнин удерживал его подбородок и стирал грязные пятна теми же самыми пальцами, что так проворно перескакивали с клавиши на клавишу, сплетая отдельные ноты в единую музыку, и совсем не боялся измарать свои прекрасные бледные ладони в грязи самого Мо Жаня. Он продолжал добровольно пачкать себя в крови, не выказывая ни капли отвращения и пренебрежения.       Или Мо Жань еще не до конца пришел в себя, и ему это только кажется?..       Голова немного кружилась, но он не был уверен, что в этом было виновато сотрясение.       С такого расстояния он вдруг смог разглядеть то, что не замечал раньше: например, что у Чу Ваньнина не просто однотонно-темные глаза, а в них есть светлые вкрапления, словно искры пламени, пляшущие в ночи. Или то, что у него покрасневшие от усталости глаза, а еще идеальная бледная кожа, словно никогда не видевшая солнца, и четкая морщинка на переносице из-за нахмуренных темных бровей, и чуть приоткрытые бледные губы, потрескавшиеся на морозе.       Он был таким красивым, что перехватывало дыхание. И Мо Жань — даже пришибленный и плохо соображающий после драки — не мог насмотреться на это непорочное и совершенное зрелище.       На грани воспалённого сознания он, охваченный внутренним трепетом, только осознавал, как хочет протянуть руку выше, коснуться краешка сухих губ, надавить — пусть он и запачкает Чу Ваньнина еще сильнее касанием своих грязных пальцев. А потом, может, податься вперед самому — сцеловать следы грязи своими губами, а потом накрыть рот целиком, зализывая каждую трещинку на коже бледных губ, вовлекая Чу Ваньнина в единое негасимое порочное наслаждение…       В висках застучало еще громче, перед глазами мгновенно разлилась темнота, и Мо Жань зажмурил веки, пытаясь выровнять сердцебиение. Голова раскалывалась, к боли примешивалось такое внезапное несвоевременное желание.       Ему нельзя об этом думать. Как он может о таком думать?!       — Мо Жань, все в порядке? — тихо спросил Чу Ваньнин.       Черт возьми, как он хотел открыть глаза и привлечь хрупкое тело ближе, дать выход этой ненавистной страсти, что кружила голову все последние недели… Как это может быть «в порядке»?!       Чу Ваньнин уже закончил с влажными салфетками и теперь обрабатывал многочисленные ссадины антисептиком. Мо Жань кратко кивнул, не открывая глаз, концентрируясь на боли в порезах и отгоняя непрошенные мысли прочь.       Чу Ваньнин встал и принес ему стакан воды, и Мо Жань послушно опустошил его, проглотив заодно и таблетки. Эффект не обещал быть быстрым, и он снова окинул голову на спинку дивана, прикрывая глаза. Воздух окутал легкий дурманящий аромат яблока. На кончиках пальцев поселился покалывающий зуд. Мо Жань стиснул окровавленные зубы.       Он, мать его, больше в жизни на Чу Ваньнина не посмотрит!       Оставаясь верным своему обещанию, Мо Вэйюй сидел с упрямо закрытыми глазами, чувствуя, как чужие холодные руки аккуратно и тщательно обрабатывают его раны. Так, не видя ничего перед собой, он даже мог представлять, что есть в этом мире человек, который бы искренне и чистосердечно заботился о нем, любя той неподдельной любовью, которую он получал только от матери много лет назад.       В полудреме он даже подумал: не так плохо, что меня сегодня избили.       ***       Пробуждение выдалось не из приятных.       Мо Жань, судя по всему, убаюканный методичной перевязкой Чу Ваньнина и выпитыми таблетками, отрубился прямо на том несчастном дорогущем диване.       Проснулся он тоже на нем: правда, уже в горизонтальном положении, укутанный каким-то (явно тоже преступно дорогим) пледом.       Хорошей новостью было то, что голова болеть перестала — кружилась, конечно, особенно если делать резкие движения, но это уже не шло ни в какое сравнение со вчерашней пыткой. К тому же, Мо Жань обнаружил, что каждая (каждая!) рана на его лице обработана — часть залеплена пластырем, часть оставалась открытыми для подсыхания. Левый локоть и тыльная сторона правой ладони обмотаны бинтами для фиксации мазей от ссадин и ушибов. Лицо, когда он прошелся по нему рукой, стало чистым, некогда заложенный от крови нос дышал свободно, пусть и продолжал пульсировать и болеть. Раны, скрытые под одеждой, целомудренно оставлены на попечение самого Мо Жаня: видимо, при вчерашнем осмотре Чу Ваньнин не посчитал их достаточно серьезными для того, чтобы обработать самому. Но, в общем и целом, его состояние было намного лучше, чем он мог ожидать после подобных побоев.       Однако оставалась еще и плохая новость. Он, мать его, в доме Чу Ваньнина!       На осознание этого факта у Мо Жаня ушло добрых пять минут, во время которых он тупо пялился на хрустальную люстру над головой и размышлял, как он докатился до жизни такой. Потом, стоило ему наконец вспомнить о событиях вчерашней ночи, он ощутил такую странную смесь различных эмоций, что даже не мог определить, какая из них преобладала в общем потоке.       Он не слишком хорошо запомнил детали произошедшего в своем пришибленном состоянии — только грязную белую куртку Чу Ваньнина, то, как тот обрабатывал его раны, и… Ну, это его лицо в десяти сантиметрах от собственного.       Стоило Мо Жаню вспомнить эти огненные крапинки в чужих глазах, как он тут же вспыхнул.       Почему Чу Ваньнин… Почему он позаботился о нем? «Позаботился», конечно, слишком громкое слово — скорее «не прошел мимо», но особой сути не меняет. Так почему он не прошел мимо? Зачем потащил к себе домой, позволил улечься на этот чертов диван ценой в сто тысяч юаней, обработал его раны уже во второй раз за все время их знакомства?       В какую игру он играет? Что затеял? Решил пожалеть никому не нужного пса, подарить эту свою снисходительную помощь? Не мог же он действительно о нем волноваться?..       Пока Мо Жань лихорадочно задавал себе все эти вопросы, уставившись в одну точку, со стороны одной из дверей послышался тихий звук шагов. Мо Жань вскинул голову как раз в тот момент, когда Чу Ваньнин появился в дверях, и скупые остатки вразумительных мыслей окончательно улетучились прочь.       Сердце забилось с бешеной скоростью, а к лицу прилила кровь.       Чу Ваньнин неуверенно мялся в дверях, припечатанный его взглядом, и сжимал в руках стакан. Но главным было не это: дело было в том, как он выглядел. Свободная безразмерная футболка висела на теле, оставляя открытыми для взора локти — острые и угловатые, ожидаемо хрупкие и тонкие на вид; на ногах болтались такие же мешковатые домашние штаны, а волосы растрепанной копной спадали на лоб, словно не до конца приведенные в порядок после сна.       Мо Жань еще никогда не видел Чу Ваньнина таким — без своей неизменной идеальной рубашки и брюк, зауженных на талии, без пафосного делового стиля. Это делало его удивительно открытым, словно даже мягким на вид, как одно из тех пирожных, что он так любил брать на обед.       — Что? — резко спросил Чу Ваньнин с раздражением, подходя к Мо Жаню и мигом разрушая возвышенный образ. Вблизи было заметно, как пылали кончики его ушей.       Мо Жань сглотнул, из последних сил заставляя себя пялиться не так откровенно.       — Кхм, ничего… — голос был унизительно хриплым.       — Что ты так смотришь?! Первый раз увидел домашнюю одежду?! Не в курсе, что она есть у всех нормальных людей? — вспылил Чу Ваньнин, красный от стыда, с громким стуком ставя стакан на низкий стеклянный столик, и бросая туда же пару белых пилюль. — Пей таблетки и выметайся отсюда.       — Вот и «доброе утро». — пробурчал Мо Жань, послушно выпивая все до дна. Чу Ваньнин стоял над душой и нервно мял пальцы, поглядывая на настенные часы.       — Ты чего такой встревоженный? — насторожился Мо Жань.       — Жду, пока ты поторопишься. — огрызнулся тот, и Мо Жань заскрежетал зубами.       Да черт возьми, как его вообще может возбуждать такой упрямый баран!       Внезапно Мо Жань вспомнил, как именно Чу Ваньнин объяснил свое появление в темном переулке в одиннадцать вечера — «возвращался с музыкальных занятий».       — Ты серьезно занимаешься своим фортепиано до самой ночи? — спросил он, и Чу Ваньнин слегка замер, удивленный резкой переменой темы.       Он отвел взгляд и пробормотал:       — Мм. Не обязательно фортепиано. Еще сольфеджио, музыкознанием и вокалом.       — Нафига мне эти твои термины? — Мо Жаня это совсем не интересовало. — Как тебя отпускают одного так поздно? Нельзя заниматься раньше?       — Не у всех так много свободного времени, как у тебя. — ощетинился Чу Ваньнин, высокомерно вскинув голову. — Я занимаюсь уроками до восьми. Только потом — музыка.       — Почему тебя никто не встречает? Ты хотя бы звонишь, чтобы сообщить, где ты? — Мо Жань напряженно вглядывался в лицо напротив.       Чу Ваньнин слегка нахмурился, и выглядел будто бы даже слегка смущенным:       — Я… У меня нет телефона.       Мо Жань чуть не поперхнулся воздухом.       Нет телефона?! Как это нет телефона?!       — Ты шутишь?       — Нет. Нет у меня телефона, и что? Это не повод смеяться! — разозлился Чу Ваньнин. Он выхватил из его рук пустой стакан и снова повторил. — Выметайся.       Мо Жань продолжал осоловело пялиться на красное от гнева и смущения лицо. Даже у него есть самого есть телефон — Надзирательница озаботилась этим еще в младшей школе. Как можно жить без возможности мгновенной связи? В каком веке застрял Чу Ваньнин, в Древнем Китае?! Как его богатые родители могли не озаботиться покупкой мобильника для своего ребенка?       Тут его пронзила еще одна мысль, заставившая задохнуться от возмущения: если бы с Чу Ваньнином что-то случилось в такое позднее время или он натолкнулся на каких-нибудь хулиганов, он мало того, что не смог бы позвонить подмоге, так еще и не имел возможности докричаться до своей семьи, ведь дома никого не было!       Эта мысль заставила Мо Жаня в ярости сцепить зубы. Что за безалаберность! Он был вынужден признать: как-то подобное не вязалось с образом заботливых идеальных родителей.       Пока он продолжал хмуро размышлять об этом, Чу Ваньнин сходил в прихожую и принес Мо Жаню его куртку, которая, честно говоря, была в довольно плачевном состоянии.       — Одевайся.       Пока он медленно натягивал на себя верхнюю одежду, морщась от прикосновения грубой ткани к ранам, Чу Ваньнин от созерцания его страдальческого лица, видимо, слегка оттаял, и спросил, старательно придерживаясь равнодушного тона:       — Все еще болит?       — Уже лучше. — хмыкнул Мо Жань и снова подразнил. — Все благодаря гэгэ. Он так обо мне заботится.       — Кто это о тебе заботиться?! Слишком большого ты о себе мнения. — Чу Ваньнин гордо приподнял подбородок. Его лицо оставалось непроницаемым даже когда он сказал. — Не забудь сегодня сменить бинты. Лучше сделать это до обеда, или, по крайней мере, не позже ужина. — он протянул ему тюбик с мазью и решетку маленьких белых таблеток. — Смазывай раны этим, не надевай пластырь сразу. Таблетку выпьешь, если снова начнет болеть голова.       Мо Жань недоуменно уставился на лекарства, но все же запихнул их в карман куртки. Что за показательная забота? Чего Чу Ваньнин добивается?       — Уходи. Сейчас только семь утра. В школу тебе лучше не идти, я предупрежу Сяо-лаоши.       Мо Жань снова кивнул и внезапно лукаво улыбнулся.       — А как же экскурсия по дому? Мне так интересно посмотреть, как живет лучший староста всего Пекина! Может, покажешь мне свою комнату, а?       Чу Ваньнин снова вспыхнул:       — Не дождешься. Выметайся!       Мо Жань театрально вздохнул, оглядываясь по сторонам:       — Покажи хотя бы, где стоит твое…       Он оборвался на полу слове, заметив в противоположной углу гостиной огромный музыкальный инструмент из блестящего черного полированного дерева, внушающий странный божественный трепет одним своим величественным видом.       Видимо, вчера он совсем был в отключке, раз даже не заметил такого внушительного вида фортепиано в одной с ним комнате. Клавиатура была прикрыта блестящей крышкой, педали поблескивали в свете ламп: даже Мо Жань, ни капли не разбирающийся в музыке, почувствовал скрытое величие инструмента.       На миг он даже смог представить, как на черном табурете сидит Чу Ваньнин, а его бледные ловкие пальцы скользят по клавишам, рождая звуки. Сердце забилось быстрее — он вдруг отчаянно захотел стать свидетелем этого зрелища.       — Ты… — протянул он.       — Нет. — грозно отрезал Чу Ваньнин. — Выметайся.       — Но ты ведь даже не услышал вопрос. — обиженно пробормотал Мо Жань.       — Что бы ты не хотел спросить, мой ответ — нет.       — Зануда.       Таким образом он и оказался выпертым из дома Чу Ваньнина в семь утра, подобно любовнику на одну ночь.       Мо Жань хмыкнул, сверля закрывшуюся перед носом дверь пару секунд, и поковылял в сторону выхода с участка.       Честно говоря, ему до сих пор не особо верилось, что прошлая ночь была реальной — это было так похоже на горячечный бред, что становилось смешно. Из всех людей Пекина рядом оказался именно Чу Ваньнин — что за идиотское совпадение! И несмотря на полный раздрай в мыслях и назойливый вопрос «Почему он помог мне?», Мо Жань все равно ощутил, как в сердце разливается тепло.       В конце концов, Чу Ваньнин обеспечил ему сон в теплоте и уюте, а не в вонючем грязном переулке, пусть Мо Жаня и воротило от всего этого пафоса и богатства. А еще обработал его раны, собственными пальцами стер с лица грязь, и даже не обругал за причиненные неудобства… Может ли быть такое…       Может ли быть такое, что Чу Ваньнин на самом деле не такой уж и плохой человек? Что он на самом деле добр к нему без причины?       Эта мысль отчего-то сильно напугала Мо Жаня. Подобные размышления не приведут ни к чему хорошему. Особенно вкупе с итак не проходящим желанием. В конце концов, у него есть Ши Мэй — вот в чей бескорыстной заботе он уверен больше, чем в самом себе.       Морщась от боли, он пошел дальше.       Небольшой сад перед домом был пустым и даже мрачным: от некогда идеальной подстриженной весенней травы в ноябре осталась только мерзлая земля. Ни садовых гномов на европейский манер, которых показывают по телевизору, ни ваз, ни декоративных камней. Довольно хмурая картина, не говоря уже и о фэн-шуй.       Сдерживая болезненные вздохи, он вышел за высокие ворота и захромал к метро. Завернув за угол, он чуть не попал под колеса дорогой черной машины с тонированными стеклами. Та, даже не затормозив, проехала дальше, куда-то в направлении дома Чу Ваньнина.