Кассиопея на ладони

      Мо Жань спал очень плохо: периодически просыпался, прислушиваясь к тихому тиканью настенных часов, ворочался с боку на бок, тщетно пытаясь найти самое удачное для сна положение. Отголосок былой эйфории все возвращал его к мыслям о случившемся и заставлял сердце биться чаще, лишая возможности заснуть. Такая глупость, но Мо Жань ничего не мог с собой поделать.       Чу Ваньнин, Чу Ваньнин, Чу Ваньнин.       Знал бы, что целовать его так приятно, то сделал бы это давным-давно. Его губы были подобны оазису – сколько Мо Жань бы не целовал, припав к их блаженной сладости, никак не мог насытиться и отступить. Вот и сейчас, лежа в своей разворошенной койке без сна ни в одном глазу, он мог жалеть только о том, что позволил Чу Ваньнину сбежать так быстро. Надо было запереть его в том кабинете и зацеловать до смерти.       Эти мысли только сильнее отгоняли сон, рождая внутри щекочущий трепет и заставляя губы ощущать фантомное горячее прикосновение. Чу Ваньнин ведь и сам в какой-то момент перестал сопротивляться – может, ему понравилось? Мо Жань не был уверен в своих выводах, но сейчас это было и не важно – главное, что понравилось ему самому. Теперь он мог думать только о том, как подловить Чу Ваньнина и сделать это снова.       Однако на следующий день обнаружилась одна проблема.       А именно – Чу Ваньнин стал его избегать.       Весь день Мо Жань пребывал в восторженном состоянии, не в силах усидеть спокойно на уроках, постоянно ерзая на скрипучем стуле и перекручивая ручку в пальцах, чем заслуживал смешки Си Чао и поток замечаний от учителя. А потом, когда он уже собирался спускаться в холл А корпуса за Чу Ваньнином, в коридоре его поймал Сяо-лаоши, такой же лысый и недовольный, как и всегда:       – Ученик Чу заболел. – коротко объявил он, смерив Мо Жаня высокомерным взглядом. – Ближайшие несколько дней на отработках будешь заниматься в одиночестве.       – Заболел? – Мо Жань пораженно застыл.       Все его приподнятое настроение, вся его эйфорическая радость растворились во мраке жестокой реальности. Сяо-лаоши, судя по его лицу, испытал настоящее удовольствие, наблюдая, как тускнело приподнятое настроение Мо Жаня.       – Заболел. – ядовито подтвердил он, окончательно теряя интерес к разговору и уходя прочь.       Как он мог заболеть!? Вчера еще все было нормально!       Мо Жань сощурился, пораженный внезапной загадкой. Избегать его вздумал?       Эта мысль едва не заставила засмеяться. Может, пойти и подкараулить его у дома? В конце концов, Чу Ваньнин сам выдал свое местоположение, когда позволил ему переночевать у себя после того избиения. Так почему бы не обрадовать его своим внезапным появлением!       Возможно, Мо Жань бы так и поступил, если бы на выходе из школы его не поймал Сяо-лаоши, который, смерив подозрительным взглядом, лично проводил его до кабинета отработок, так что Мо Вэйюю не оставалось ничего, кроме как угрюмо склониться над учебником.       На следующий день ситуация повторилась, за исключением того, что Мо Жань успел сбежать из школы до начала наказания. Он, как дурак, приплелся по декабрьскому морозу в частный сектор, только ради того, чтобы увидеть дом Чу Ваньнина. Конечно, тот из дома так и не вышел, а сам Мо Жань не решился звонить в ворота, опасаясь встречи с его родителями.       Так продолжалось около недели. Если в начале Мо Жаня забавляло чужое поведение, то к началу следующего понедельника он был уже порядком на взводе. Что за глупые игры!? Поиздеваться над ним решил, значит!       Он как раз гневно спускался по лестнице в перерыве на ланч, раздумывая, не прикурить ли в туалете, чтобы утихомирить нервы, когда по коридору пронесся знакомый громкий голос:       – Эй, псина!       Еще до того, как обернуться, Мо Жань закатил глаза:       – Чем заслужил такое внимание, ваше павлинье высочество?       Сюэ Мэн стоял перед ним, сложив руки на груди, знакомым высокомерным жестом наморщив нос, будто общение с таким представителем человеческого вида, как Мо Жань, давалось ему непосильным трудом.       – Не дорос еще до моего внимания. – фыркнул он. – Глаза мои бы тебя не видели.       – Какое у нас с тобой единодушие в данном вопросе!       – Не выпендривайся! Чжан-лаоши сказал позвать тебя в актовый зал, чтобы ты помог с украшениями к новогоднему концерту. Надо дотянуться до потолочной балки на сцене, чтобы развесить плакат.       При этих словах Сюэ Мэн странно потупил взгляд, надув губы, как обиженный ребенок, и Мо Жаня мгновенно осенило:       – Неужели малыш Сюэ слишком мал ростом, чтобы дотянуться до потолка? – расхохотался он, театрально схватившись за живот. – Настолько мал, что даже лестница не помогла? Ха-ха…       Сюэ Мэн мгновенно взъярился:       – Сукин сын! А ну повтори! Ничего я не мал ростом! Я не виноват, что ты самый высокий баран в нашей школе! Я не виноват, что производители делают лестницы такими короткими!       Вдоволь отсмеявшись, Мо Жань все же великодушно решил помочь – делать на большой перемене все равно нечего. Тем более, этот павлин Сюэ Мэн прав – едва ли кто–то в школе может потягаться с ним в росте.       В актовом зале уже вовсю кипела подготовка к Новому году – пусть сейчас и была только середина декабря и до Китайского Нового года оставался еще целый месяц, концерт было решено провести заранее, а директор Сюэ еще и настоял на том, чтобы создать праздничное настроение как можно раньше с помощью плакатов и декораций. Принятый во всем остальном мире праздник в тридцать первого декабря было решено не проводить: Сюэ Чжэнъюн, как истинный патриот Народной Республики, в первую очередь поддерживал коммунистические ценности, а с ними и отечественные традиции. Мо Жань никогда не участвовал в школьных мероприятиях, а в приюте Надзирательница запрещала развешивать украшения, так что сейчас он был немного впечатлен красотой еще не зажженных фонариков, свисающих с потолка, сказочными красными лентами и колокольчиками на шторах, издающих мягкий приятный звон, стоило кому-то пройти мимо. Вокруг туда-сюда сновали небольшие группки людей, перекрикиваясь и споря. На сцене расположились ребята из кружка каллиграфии, старательно вырисовывая иероглифы на будущих плакатах. Какой-то младшеклассник, занимающийся завязыванием бантиков на концах лент, даже напялил на лицо гротескную драконью маску с внушительными клыками и жутковатыми выпученными глазами – словом, здесь царил такой беспорядок вперемешку с праздничным духом, словно до Нового года оставался не месяц, а полчаса.       Мо Жань присвистнул и направился прямиком с сцене, где подошел к первой попавшейся группке людей и спросил:       – Ну, какой вам плакат на потолок вешать?       Низенькая девочка в очках – видимо, ответственная за весь процесс – увидев не обделенного ростом Мо Жаня, вздохнула с облечением:       – Отлично! Вот и наше решение! Те ребята сейчас закончат иероглиф «Счастье», а ты заберешься на лестницу и повесишь сюда. – она тут же деловито начала свой инструктаж, махая рукой то в одну сторону, то в другую. – «Богатство» повесишь здесь, а «Благополучие» – там. Все понял?       Мо Жань кивнул, немного оторопелый от чужого напора и испытывающего взгляда. Под ухом раздался еще один женский голос, на этот раз гораздо более безрадостный и скептичный:       – Это он-то нам поможет?       Вот кого он ожидал встретить в последнюю очередь! Мо Жань повернулся, смерив девушку перед ним ответным брезгливым взглядом.       Низенькая девочка в очках выглядела удивленной:       – А что не так, Цютун?       Сун Цютун – с таким же вечно недовольным лицом, как и всегда – только презрительно закатила глаза, скривив накрашенные ярко-малиновой помадой губы. Мо Жань, несмотря на всю свою антипатию к данной личности, не мог не признать, что она была настоящей красоткой: в свои шестнадцать выглядела на все двадцать, пользовалась косметикой, плевала на школьную форму, противно стуча длинными каблуками по паркету, и постоянно поправляла свои уложенные крашенные в блонд локоны.       Во взаимном молчании они сверлили друг друга брезгливым взглядами пару секунд до тех пор, пока какой-то парень не позвал Сун Цютун развесить фонарики на окнах, и она, высокомерно фыркнув, простучала каблучками в дальнюю часть зала.       Мо Жань закатил глаза. Эта стерва была одной из тех девчонок, с которыми он имел неудачу познавать опыт первых поцелуев в тринадцатилетнем возрасте. Отвратительное воспоминание, о котором он предпочел бы забыть. Сун Цютун, после взаимного обмена слюнями, вроде как, посчитала их парочкой, о чем Мо Жань не имел ни малейшего понятия. Естественно, спустя какое-то время Сун Цютун закатила ему настоящую истерику – ну, из тех, что бывает у подростков на пике гормонов – и обозвала всеми возможными нелицеприятными эпитетами. С тех пор, все, что их объединяло помимо жутких воспоминаний о тех нелепых поцелуях – взаимная неприязнь.       Сейчас он к тому же убедился, каковы должны быть нормальные поцелуи – то, как это происходило с Чу Ваньнином, ни в какое сравнение не шло с тем неловким опытом.       – Ты идешь или нет? – уперла руки в бока девочка в очках, и Мо Жань со вздохом поднялся на сцену.       Кружок каллиграфии торжественно вручил ему «Счастье» (слегка кривовато написанное, с мелкой кляксой внизу листа), и Мо Жань полез по не слишком устойчивой лестнице к потолку.       – Чуть правее. – скомандовала очкастая девочка. – Я сказала правее! Ты не различаешь право и лево!? Теперь чуть ниже… да, так. Зафиксируй.       Мо Жань, сцепив зубы и мысленно посылая этой выскочке тонну проклятий, послушно выполнял ее поручения. Когда бумага наконец была закреплена и сам Мо Жань спустился на землю за новым, он даже задрал голову вверх, чтобы полюбоваться результатами своих трудов. С плакатом «Богатство» дело обстояло легче, а вот с «Благополучием» пришлось снова повозиться.       – Кажется, так смотрится не очень. – обеспокоенно предположила девушка, задумчиво снимая очки и протирая стекла. – Может, стоило повесить «Благополучие» справа, а «Богатство» слева?       – Я не полезу снова снимать «Богатство». – отрезал Мо Жань. Одной рукой он все еще удерживал плакат, а второй держался за лестницу. – Думай быстрее. Я задолбался уже в небе торчать.       – Ах, я правда не знаю… Я совсем не разбираюсь в этом! Почему лаоши назначил меня ответственной за декорации?.. О! Чу-гэ, привет! Ты ведь человек искусства, так что помоги нам реши-…       В этот момент Мо Жань, балансирующий на шаткой лестнице с плакатом в руках, благополучно грохнулся на пол.       – Мо Жань!       Вокруг тут же столпились взволнованные члены клуба каллиграфии, обеспокоенно интересуясь его самочувствием (большинство, правда, были больше обеспокоены судьбой плаката), с других концов зала тоже стали доноситься встревоженные голоса.       – Я в порядке, в порядке. – Мо Жань мгновенно вскочил на ноги, не обращая внимания на боль в ушибленном боку, и неловко взъерошил волосы на затылке. – Просто отвлекся, ха-ха.       Он бросил взгляд в сторону – и действительно, прямо у сцены, одетый в привычную выглаженную белую рубашку и свободные черные брюки, стоял Чу Ваньнин и смотрел прямо на него. С нескрываемой такой тревогой. Правда, стоило ему встретить взгляд Мо Жаня, как он тут же отвернулся и пошел в противоположный угол зала – куда-то в направлении того младшеклассника в маске дракона, увлеченного завязыванием бантиков.       Мо Жань почувствовал, как все его тело окутывает восторг – такой, что впору было пуститься в пляс прямо на этой самой сцене. Сердце забилось быстрее, а кончики губ сами собой дернулись вверх.       – Ты что такой довольный, а, ублюдок? – презрительно спросила вновь непонятно откуда взявшаяся Сун Цютун.       – Наконец забыл, как отвратительно тебя целовать было, вот и радуюсь. – огрызнулся Мо Жань, чем заслужил очередное фырканье.       Стараясь как можно скорее покончить с этим проклятым «Благополучием» Мо Жань кротко следовал каждой инструкции, но, пусть он и пытался полностью сосредоточиться на деле, взгляд сам собой соскальзывал в противоположную часть зала – туда, где Чу Ваньнин как раз крепил к стене красную ленту, вытянувшись, словно тонкая ивовая ветвь.       – Собираешься снова упасть или что!? – отчитала его очкастая девочка. –Сосредоточься!       Наконец покончив с плакатами, Мо Жань отнес лестницу в кладовую и, вернувшись в зал, подмигнул своей «начальнице»:       – Мне так понравилось вам помогать, сестренка, что я останусь тут еще ненадолго.       Она отмахнулась от него, продолжая переругиваться с парнем, пролившим чернила на пол, и Мо Жань воодушевленно двинулся в направлении трудящегося Чу Ваньнина. Тот стоял, придерживая ленту одной рукой, а второй пытаясь закрепить ее на колонне: спина прямая, плечи напряжены, изящные локти приподняты в движении.       Такой красивый даже со спины. Взгляд опустился ниже: ткань брюк дразняще обхватывала бедра, так чарующе, что Мо Жань чуть не споткнулся о моток завалявшихся ниток.       Он тихо подошел ближе, вставая ровно позади, борясь с желанием обхватить руками тонкую талию прямо у всех на виду, и тихо спросил прямо в бледное ухо:       – Соскучился, гэгэ?       Чу Ваньнин дернулся, чуть не выронив красную ленту, и мгновенно отошел в сторону, даже не обернувшись. Он все также не поднимал взгляда и ничего не говорил, полностью игнорируя его присутствие: просто встал в более оживленный угол, где толпилось еще человек десять, и продолжил крепить ленту там. Окружающие бросили на него опасливый взгляд, памятуя о нелюдимом и резком характере, и, переглянувшись, дружно отступили на пару шагов в сторону, но он, казалось, совсем не обратил на это внимание.       Мо Жань смотрел на его резкие нервные действия с самодовольной улыбкой. Что ж, он не имеет ничего против «кошек-мышек», ведь Чу Ваньнин все равно не сможет бегать от него вечность. Главное, что тот вернулся в школу, а с остальным они разберутся по ходу дела.       Таким образом, каждый раз, стоило Мо Жаню приблизиться на шаг ближе к Чу Ваньнину, как тот мгновенно напрягался, при этом продолжая сохранять каменное выражение лица, и «внезапно» находил новое дело где-то в противоположной стороне зала. При всем при этом он так и не разу не посмотрел на него напрямую. Мо Жань находил эту игру довольно волнующей и забавной.       Обеденный перерыв вскоре закончился, и все засобирались на занятия, умудрившись, правда, при этом развести еще больший беспорядок. Где-то среди этого шума и торопливых сборов Чу Ваньнин пропал из виду, но Мо Жань только ухмыльнулся.       В любом случае, раз тот решил избегать его, надо просто сделать так, чтобы это стало невозможным.       После последнего урока Мо Жань привычно побежал в холл А корпуса. Чу Ваньнин ни за что бы не стал прогуливать уроки, а значит поймать его около кабинета было единственным способом инициировать новую встречу.       И действительно, тот появился из кабинета самым последним, почти через двадцать минут после конца урока, когда Мо Жань уже успел потерять последнюю надежду – спокойный и молчаливый, подобно ледяной статуе, нагруженный стопкой тетрадей и листков, торчащих из сумки. Стоило ему увидеть поджидающего Мо Жаня, как он застыл на месте и отвел взгляд, опустив голову и сильнее сжав в руках сумку с учебниками, так, что побелели костяшки.       – Ты готов, гэгэ? – насмешливо спросил Мо Жань, поднимаясь с дивана и неторопливо наступая на застывшего посреди холла парня.       Тот напрягся еще сильнее. Его голос, когда он заговорил, был тихим и бесцветным:       – Я иду домой.       – Нет, не идешь. – легко парировал Мо Жань. – Я встретил Сяо-лаоши и сказал, что сегодня ты будешь помогать мне на отработке. Он уже отметил твое присутствие. Ты же не можешь обмануть учителя?       Он намеренно приплел в историю Сяо-лаоши, зная, что Чу Ваньнин ни за что не сможет ослушаться учительских слов.       Такой предсказуемый, спустя пару минут улыбнулся он про себя, наблюдая, как Чу Ваньнин молча свернул в сторону лестницы на второй этаж. Так как тот задержался после уроков, к этому времени в школе почти никого не осталось – основной коридор второго этажа встретил их тишиной и пустотой, только уборщица торопливо домывала пол в одном из дальних кабинетов.       Как только за ними захлопнулась дверь класса, Мо Жань прижал Чу Ваньнина к стене, совсем как в прошлый раз, и накинулся на него с поцелуями.       Тот дернулся, уходя от прикосновений, но Мо Жань ему этого не позволил: впился в тонкие губы почти грубо, жадно выцеловывая каждый сантиметр, крепко удерживая хрупкое тело в хватке сильных рук.       Это пленительное удовольствие, что он успел позабыть за неделю разлуки, вновь затопило его с головой. Осталось только ощущение того, как горит каждый участок кожи, заставляя внутренности вспыхивать и терять всякую вразумительную мысль. И, совсем как в прошлый раз, спустя несколько жалких попыток сопротивления, Чу Ваньнин обмяк в его объятиях, сдаваясь на милость чужих рук. Он позволил Мо Жаню притянуть себя за талию ближе и проникнуть в свой рот языком – все еще также неумело, торопливо и до боли жадно.       Мо Жань упоенно целовал сладкие дрожащие губы, но одно не давало ему покоя. Он заставил себя оторваться, на миг припадая к чужой шее и тяжело переводя дыхания. Грудь Чу Ваньнина вздымалась быстрыми короткими движениями.       – Ах, мой гэгэ. – пробормотал Мо Жань хриплым, прерывистым голосом.       Он поднял взгляд – абсолютно мутный и сумасшедший – к чужому лицу, кривовато ухмыляясь.       Чу Ваньнин все никак не мог привести в порядок дыхание: голова откинута к стене, руки безвольно свисают по бокам, щеки горят, словно неизвестный художник провел по ним кисточкой с красной краской, глаза зажмурены в почти болезненной гримасе.       Такой совершенный.       Он унижен? Он злится?       Мо Жань не удержался и провел пальцем по горячей щеке, чувствуя, как возбуждение разгорается еще сильнее.       – Я так давно хотел сделать это. – лихорадочно прошептал он, из последних сил сдерживая себя, чтобы не наброситься на него снова. – Сначала я злился: почему я так хочу это, если ты меня так бесишь?..       Он наклонился еще ниже, опаляя дыханием красное ухо.       – Но сейчас я смотрю на тебя, и это кажется таким не важным…       Он вдохнул запах темных волос – аромат яблока, внезапно дарующий в декабре воспоминания о теплых майских днях.       – Никто не узнает о том, что мы делаем. Так почему бы?..       Чу Ваньнин опустил голову. Темные пряди упали на лоб, не позволяя разглядеть лицо. Он был до странного напряжен: чуть поежился, будто пытаясь сжаться в маленький клубок, прижался к стене, как если в надежде слиться с ней воедино, и бессознательно дернул края рубашки вниз, словно…       Словно хотел что-то скрыть.       Мо Жань проследил взглядом порывистые движения, вдруг заметив, как отчетливо топорщится ткань его темных брюк, и как отчаянно тот пытался это спрятать.       Кровь в жилах застучала с удвоенной скоростью.       Мо Жань резко дернул чужое горящее от унижения лицо вверх, и снова лихорадочно припал к бледным губам. Чу Ваньнин откинул голову назад, забыв о сопротивлении и полностью отдавшись во власть его рук.       Он тоже едва ли соображал, что делает: забывшись, даже попытался ответить Мо Жаню тем же, так что они неизбежно сталкивались зубами и прикусывали друг другу языки, но все это казалось не важным. В голове у Мо Жаня билась только одна мысль: Чу Ваньнин, этот идеальный, высокомерный, неприступный староста, тоже был возбужден. Он был согласен свалиться с ним в пучину этой грязной страсти. Он сам целовал его в ответ и дрожал от неумелых касаний, словно лист на осеннем ветру.       В какой-то момент, совсем потеряв голову от желания, Мо Жань резко дернул Чу Ваньнина на себя, притираясь к нему пахом, чем вызвал тихий растерянный вдох. Почти болезненно возбужденные, они отчаянно пытались найти в друг друге утешения, но всего казалось недостаточно. Их бедра терлись друг о друга хаотичными движениями. Припав губами к холодной бледной шее, покрытой мурашками, Мо Жань сжал себя через брюки, другой рукой накрывая пальцами возбуждение Чу Ваньнина. Тот задрожал, вмиг напрягшись, и попытался отстраниться, но Мо Жань надавил только сильнее, чем вызвал у него еще один задушенный всхлип.       – Ты… – пробормотал Чу Ваньнин еле слышно. – Не надо, не трогай…       Но Мо Жань его не слушал. Не переставая покрывать поцелуями все, до чего мог дотянуться – от шеи до кончиков горящих ушей и дрожащих век – он стал только быстрее водить руками в беспорядочных движениях через ткань, гоняясь за маячащим впереди удовольствием, ощущая, как оно близко, как скапливается внизу живота и требует выхода.       В какой-то момент Чу Ваньнин вздохнул особенно громко и схватился за его плечи в болезненной стальной хватке побелевших пальцев, беспрерывно дрожа, словно вдруг потерял всякий фундамент под ногами.       Мо Жань почувствовал влагу в чужих брюках, заставившую его зрение помутиться от желания, и резко дернул бедрами сам, спустя пару движений достигая конца следом. Облечение и наслаждение затопили его с головой – такого острого и приятного ощущения он не испытывал еще ни разу, ни в один из тех дней, когда ублажал себя сам. Тогда этого казалось недостаточно, однако сейчас, сделав это вместе с тем человеком, что вызывал в нем тайные желания, он наконец почувствовал долгожданное всеобъемлющее спокойствие и удовлетворение.       Мо Жань навалился на Чу Ваньнина всем телом, полностью выбитый из колеи этой доселе не испытываемой эйфорией. Он тяжело дышал, беспрерывно вдыхая яблочный аромат чужих волос и думая, что это самый прекрасный запах во Вселенной.       Чу Ваньнин продолжал дрожать – он не перестал даже тогда, когда Мо Жань, наконец отдышавшись и придя в себя, достал из рюкзака салфетки и протянул ему сразу несколько штук. Когда первая волна удовольствия прошла, терпеть дискомфорт в штанах стало просто невыносимо.       – Не переживай, гэгэ. На тебе лица нет. – легко рассмеялся Мо Жань, выкидывая салфетки в мусорку у учительского стола. Он был захвачен радостью и облегчением. – Никто не узнает. Что с того, что мы помогли друг другу? Это ничего не значит.       Чу Ваньнин не смотрел на него. Он наконец оторвался от стены, дезориентировано и потерянно отступая в сторону. С его лица сошли все краски: не осталось и следа былой красноты возбуждения. Только бледность, подобная снегу, и привычное закрытое ледяное выражение. Он так ничего и не сказал, просто, слегка спотыкаясь, вернулся за свою парту, открыл тетрадь, вытащил из пенала ручку и стал выполнять задания, словно ничего не произошло.       Мо Жань пару секунд смотрел на него, а затем, усмехнувшись, покачал головой и опустился на собственный стул, соглашаясь на это взаимное молчание.       Оставшееся время они провели в тишине: Мо Жань пытался завести разговор, но получил только тихое «Выполняй задания и не отвлекай» в ответ. Чу Ваньнин молчал и весь путь до развилки, места их прощания, где Мо Жань сворачивал в сторону приюта, а он – к частному сектору.       А на следующий день это повторилось снова. А потом еще и еще.       Пусть они ни о чем не договаривались, ничего не обсуждали и не планировали продолжения, когда Мо Жань следующим вечером затащил Чу Ваньнина в класс для отработок и поцеловал, все произошло опять.       На этот раз Мо Жань, сгорая от нетерпения, приспустил белье – свое и чужое, обнажив узкие бедра Чу Ваньнина – и обхватил их возбуждения рукой, прижимая друг к другу и быстро двигая кистью, даря обоим головокружительное удовольствие от трения их тел. Поначалу это ощущалось странно и непривычно: он не мог найти нужный темп и угол, действовал слегка грубовато, почти до боли сжимая истосковавшуюся по касаниям плоть. Чу Ваньнин в его руках непрерывно дрожал, сгорал от желания и унижения, прикрыв глаза тыльной стороной ладони и способный только на тихие всхлипы, ориентируясь на которые, Мо Жань все же смог найти удобное положение руки.       Когда все кончилось, он еще долго целовал обессиленного Чу Ваньнина, а когда и этот последний остаток возбуждения спал, небрежно вытерся и вернулся за парту, оставляя Чу Ваньнина приходить в себя у стены.       Теперь они делали это каждый раз, когда оставались наедине на вечерних занятиях: Мо Жань без лишних слов хватал Чу Ваньнина, усаживал на свои колени и притягивал к себе за затылок. Стоило им обоим выплеснуть свою страсть, тот сразу же вставал на подкашивающиеся ноги и упрямо пересаживался за свой стол, словно стремился как можно скорее оказаться дальше от Мо Жаня.       Как будто это могло стереть память о том, что между ними происходило.       Мо Жань, пребывающий в состоянии бессознательной эйфории от своей первой близости с кем-то, не особо задумывался, что именно чувствует Чу Ваньнин на счет случившегося, и почему вдруг согласился на это негласное предложение. Когда Мо Жань подходил к нему, чтобы поцеловать, он послушно вскидывал голову и позволял ему это, но вместе с тем он никогда не проявлял инициативу сам.       Он всегда выглядел так, будто безгранично наслаждался его касаниями, но в то же время и словно отчаянно их ненавидел, как если бы каждое из них было сопряжено с мучительной и тоскливой болью.       Может, правду говорят о том, что «в тихом омуте черти водятся»? Иначе почему этот идеальный отличник, лучший ученик школы, ответственный староста вдруг делает с ним все это по собственной воле? Может, его привлекало это, как привлекает любого безупречно воспитанного ребенка нечто новое, неизвестное, преступное?..       В любом случае, чувства Чу Ваньнина ему были не особо важны: главное, что сам Мо Жань теперь пребывал в постоянной эйфории и удовлетворении, как ребенок, наконец получивший сладость, о которой так долго грезил. Теперь, сколько бы сладости ему не довелось съесть, он никак не мог насытиться. Попробовав этот афродизиак по имени Чу Ваньнин, он сделался совершенно неугомонным – до такой степени, что стал возбуждаться от одного лишь яблочного запаха чужих волос.       Какое безумие!       Какое приятное, чарующее безумие.       В один из дней, когда они снова остались наедине в тихом вечернем кабинете и выплеснули эту тайную страсть, Чу Ваньнин на дрожащих ногах слез с коленей Мо Жаня и пересел за свой стол, возвращаясь к занятиям. Судя по яркой фиолетовой обложке, это была химия – третий враг Мо Жаня после физики и математики.       Пару минут он разнежено наблюдал за этим бесстрастным человеком, которого не мог выбить из колеи даже недавний оргазм, а затем наклонился, порылся рукой в рюкзаке и вытащил оттуда маленькую яркую коробочку.       – Что это? – едва слышно спросил Чу Ваньнин, бросив хмурый взгляд на протянутую Мо Жанем упаковку.       – Открой и узнаешь. – рассмеялся тот в ответ. Последнее время у него было удивительно миролюбивое настроение: даже ребята из его банды заметили эту перемену и недоуменно переглянулись.       Он и сам не знал, почему вдруг захотел сделать Чу Ваньнину подарок – в конце концов, почему бы и нет? Это ведь просто ерундовая плата за те вещи, что тот позволяет с собой вытворять. К тому же, тот в последнее время сделался немного странным: теперь все больше молчал, перестав ругать Мо Жаня за неприличные шутки и колкости, как он делал раньше – даже не смотрел на него с привычной ранее строгостью. Мо Вэйюй не особо обращал внимание на чужие перемены, но все же ощущал подсознательный дискомфорт, когда, вместо нахмуренного раздраженного взгляда, встречал обессиленный и пустой.       Чу Ваньнин протянул тонкую бледную руку и взял из чужой ладони цветастую упаковку с криво напечатанным принтом каких-то аниме персонажей нулевых годов. Внутри обнаружился десяток ярко упакованных маленьких молочных карамелек. Чу Ваньнин молча смотрел на карамельки в своей ладони.       – Зачем ты это делаешь? – вдруг спросил он, так тихо, что его голос мог бы сойти за шелест книжных страниц.       – Пф. Разве для такой глупости нужна причина? – Мо Жань фыркнул, закатив глаза, и, увидев, что Чу Ваньнин продолжает молчать, вернулся на свое место. – Пожалуйста, гэгэ. Спасибо, что поблагодарил. Первый раз в жизни увидел конфеты? Не верю, ты ведь такой сладкоежка.       Чу Ваньнин еще несколько секунд смотрел на сладости, опустив голову, так, что выражения было не разглядеть, потом сложил их обратно в упаковку и тихо произнес, не поднимая взгляда:       – Спасибо.       Мо Жань ожидал ответную колкость или, напротив, излишне чопорный ответ, но тон, которым Чу Ваньнин произнес это единственное слово, заставил его недоуменно нахмуриться.       В нем звучала эмоция, которой он еще не разу не слышал от Чу Ваньнина.       В нем звучала ничем не прикрытая печаль.