Год и один день (A Year and a Day)

      Два дня спустя Сенку наконец-то оклемался и смог встать с кровати. Первым делом он убрал все талисманы со своей кровати и перенес их в бочку в лаборатории. Все эти штуки не помогли ему выздороветь, потому что его вылечила наука, медицина и знание болезней. Теперь, когда он снова в форме физически и умственно, пора обойти замок.       Прохладный воздух, гулявший по замку, заставлял искать тепла. Сенку облачился в шерстяную тунику с длинными рукавами, накинул на плечи шаль и надел льняные штаны. Бросив взгляд на свое отражение в зеркале, он заметил, как позади него появился Цукаса. Уголки губ Сэнку тронула ироничная ухмылка, но взгляд его задержался на ярком акценте – красной ленте, вплетенной в темные кудри Цукасы. Маленькая деталь, словно искра в сумраке, притягивала его внимание.       — Почему бы тебе не выкинуть эту штуку? — предлагает ученый.       — Ты подарил еë в знак своей преданности мне.       — Преданность? — фыркает тот, — Пожалуй, если бы возник выбор между тобой и новым научным набором, я десять миллиардов процентов выбрал бы научный набор!         — Меня резали клинками, били дубинками, я участвовал в бесчисленных сражениях и битвах, получил две стрелы в плоть, и, несмотря на все это, твои слова проникли в самую глубину моих ран...       — Как поэтично, — Сенку отворачивается от Вождя. — Ты же не собираешься следить за мной весь день? Мне нужно успеть сделать кучу дел и обходов.       — Я бы не прочь понаблюдать за тобой, — предложил Цукаса. — В конце концов, ты мог умереть от пневмонии. Я бы предпочел, чтобы ты остался в постели хотя бы еще на один день, но я знаю, как ты хочешь передвигаться по замку.       Сенку резко откинул голову назад и закатил глаза.       — За мной не надо следить! Я взрослый человек, и, честно говоря, мне немного наскучила эта твоя забота, пока я болел. Не знаю, кто даже больше обо мне пëкся: ты или Тайджу.       — Подожди, Сенку, — Цукаса подходит к нему, доставая из сумки на поясе какую-то вещь. — Я хочу, чтобы с этого момента ты носил мое ожерелье.       — Ювелирные изделия — не моя стихия, Цукаса.       — Это не просто украшение, оно несёт в себе более глубокий смысл.       — Я пошел, — говорит ученый, направляясь к двери, но обнаруживает, что Цукаса встал перед ней, блокируя ему выход. Он скрещивает руки на груди и смотрит на Цукасу, приподняв бровь. — Ты возражаешь?       Резкий язык Сенку, казалось, должен был раздражать Цукасу, но после того, как он принял его в качестве своего самца, колкости Сенку стали своеобразной игрой между ними, искрой, разжигающей пламя их отношений. И сейчас, ухмыльнувшись ученому в ответ, Цукаса произнес:       — Если сможешь отодвинуть меня от двери, я отпущу тебя. Иначе ты должен будешь носить мое ожерелье. В конце концов ты партнер Вождя. Его самец.       — Меня не интересуют модные титулы, и наш брачный контракт еще не истек! Так что не называй меня самцом, мы же договорились!       Сенку понимал тщетность своих усилий, но азарт взял верх. Он попытался оттолкнуть Цукасу спиной, но ноги предательски скользили по гладкому полу. Следующей его попыткой было оттащить гиганта за руки, используя весь свой вес против внушительной массы Цукасы. В ответ Вождь лишь демонстративно зевнул, чем вызвал притворный гнев ученого. В глубине души, однако, в его глазах плясали искорки, а на губах играла шаловливая улыбка.       Собравшись с последними силами, Сенку ухватился за загрубевшие руки Цукасы, упёрся ногами в его икры и, прижавшись спиной к деревянной двери, начал тянуть. Тянул изо всех сил. Тянул снова и снова. Ему даже удалось немного сдвинуть Цукасу с места, но тот едва пошевелился, словно укоренился в земле...       — Ты закончил? — весело спрашивает Цукаса. Сенку, наконец, отпустил руку и прочистил горло.       — Ладно, сдаюсь! Надену я твоë ожерелье! — Сенку признавал, что физически ожерелье не тяготило его, но сама мысль о том, что он им владеют, вызывала неприятие. Он понимал, что для Цукасы это имеет глубокий культурный смысл, и не мог его за это винить. Их взгляды на мир, на свободу и собственность, порой сталкивались, и ожерелье стало символом этого столкновения. — Эй, Цукаса, — начал он после того, как ожерелье было надето. — Я всë равно не хочу считаться твоей собственностью!       — Что? Собственностью?       — Хочешь сказать, я не понимаю? — кивнул ученый, теребя ожерелье. — Ты хочешь, чтобы я носил его, потому что оно показывает, что я принадлежу тебе, а это не дает мне никакой личной свободы!       — Ах, вот оно что, — Цукаса прикоснулся кончиками пальцев к красной ленте, вплетенной в его волосы. — Это не знак собственности, Сенку. Это символ нашей преданности друг другу, и я знаю, что ты чувствуешь то же самое, — произнес он с теплой улыбкой. — Просто тебе не хватает смелости это показать, — тихо посмеялся Вождь, услышав недовольное бормотание Сенку в ответ. — Это не собственничество, Сенку. Не знаю, как еще это объяснить, но верю, что ты сам это поймешь. Мне просто нужно набраться терпения. — В его голосе звучала нежность и надежда, словно он знал, что под броней ученого скрывается ранимое сердце, которое рано или поздно откроется навстречу любви.       — Да-да, всë. Могу я уйти?       Цукаса джентльменски поклонился и отошёл от двери, наблюдая, как уходил Сенку, и не пропуская коварного взгляда со стороны партнера. Оставшись наедине со своими мыслями, Цукаса вышел на балкон и произнес тихую молитву всем Богам, чтобы они защитили Сенку и помогли ему благополучно пережить болезнь. Придется отправиться на охоту и принести добычу, чтобы доказать свою благодарность. Сенку нашел бы это глупым, но Цукаса не возражал. Он просто не скажет ему об этом.       Внезапно в сознание Цукасы ворвалась леденящая душу мысль. Если Сенку не верит в богов, как они смогут быть вместе в загробном мире? Боги не примут того, кто отвергает их существование. До сих пор он старался не думать об этом, отгоняя от себя тревожные вопросы. Но теперь, столкнувшись с этой перспективой, его сердце сжалось от боли, от страха навсегда потерять Сенку, когда придет час расставания.       Ведь если они будут верны, честны и преданны богам, то и помощнику вождя найдется место за его столом в вечной обители. И Цукаса страстно желал, чтобы Сенку был рядом с ним, чтобы их союз продолжался за пределами этой жизни.         — Я никогда не заставлю Сенку признать существование Богов… Если не будет другого способа... Черт...— Цукаса смотрит в лесную даль. — Стоит навестить старого шамана племен. У нее точно должен быть ответ или, по крайней мере, она поможет мне найти его.       С первым лучом солнца Цукаса, в окружении верных воинов, отправится к шаманке. Пусть бдительность над Сенку не ослабнет, хоть и затихла зловещая тень после той кровавой ночи. Сам же ученый, словно раненый зверь, забился в нору, допуская лишь самых близких в свой скорбный мир.       Быть может, сейчас не время покидать его? Дорога к шаманке длинна – два дня пути, туда и обратно. Но зов мудрости, словно шепот ветра, манит Цукасу вдаль.       — Надо будет обсудить это с ним, — рассуждает он. — Быть может, мне удастся уговорить его пойти с нами.

***

      К полудню Сенку, совершив обход замка, был измотан. Все были рады видеть его не в постели, зная, что он в порядке. К счастью, пока он болел, ничего необычного не произошло, если только Ген ничего от него не скрывал. Сенку заметил обеспокоенную реакцию Кохаку и Кинро, когда они увидели его, как будто они хотели что-то сказать, но не могли. На его вопрос о них Ген ответил лишь, что они стали свидетелями пожара, случайно вспыхнувшего в старом сарае. Сенку не понимал, почему пожар затронул их двоих, тем более, что никто не пострадал и все это было просто сгоревшим материалом.         Кстати, о Гене: менталист опоздал на финансовую встречу. Сенку барабанил пальцами по столу казначейства. Он то и дело зевал, думая о том, что ему делать для своего следующего научного проекта. В дверь постучали. Однако, менталист не стал бы стучать, а просто вошел бы.       — Входите, — зовет Сенку, и он слегка удивлен, увидев вошедшего Укё. Цукаса рассказал ему, что они приняли Укё в замке, и Сенку не сомневался в этом. Кохаку заверила, что этому парню можно доверять и что он очень поможет ему своими знаниями о племени Хёги. — Ну, чем я могу тебе помочь? — Укё оглядывается вокруг, а затем говорит:       — Полагаю, Гена здесь нет?       — Он опаздывает, — отвечает ученый. — Почему ты здесь? У тебя есть секрет, которым ты хочешь поделиться со мной? — ухмыляется. — Ну и в какую беду попал этот менталист?       — Ни в какую, но он посредственный участник этого, — после этих слов ухмылка Сенку превратилась в прямую линию.       — Участник чего?       — Речь идет о пожаре в сарае, который произошел несколько дней назад, когда ты был болен, — Укё снимает свою шапку.       — Продолжай.       — Этот сарай был местом встречи людей, которые планировали тебя убить. Ген узнал об этом и рассказал Цукасе.       Сенку догадывался, к чему вел Укё, хотя и надеялся, что ошибался.        — Я уверен, что Ген сказал тебе что-то вроде того, что он просто загорелся, но это неправда, — вздохнул Укё. — Тебе будет тяжело это слышать, ведь ты такой же, как и я: нам не нравится видеть, как люди умирают. Цукаса пошел дальше, сам позаботился об этом — убив всех и устроив поджог.       Сенку бросил взгляд на Укё, но его гнев был направлен не на него, а на Цукасу. Не успел он ответить, как дверь открылась и вошел Ген, как всегда радостно улыбаясь. Сенку перевел мрачный взгляд на менталиста, и улыбка того исчезла, как только их глаза встретились. Ген увидел стоящего там Укё с несчастным видом и понял, что лучник рассказал обо всëм Сенку.       — Я позабочусь об этом позже! — сказал Ген, прежде чем Сенку успел заговорить.        — Как это вообще произошло?!       — Я... Совершил небольшую ошибку, рассказав Цукасе о том, что узнал, но было слишком поздно, чтобы что-то изменить! Ты был болен, и тебя нельзя было беспокоить, а я мастерски скрыл всë это!       — Кто были те люди? — твердо спрашивает ученый.       — Два дворянина, а остальные... Не уверен, но я считаю, что они были наемными убийцами. Цукаса действительно оставил одного человека в живых, и тот какое-то время был в темнице... — Сенку вдруг перебивает того.       — Что значит «был» в темнице?       — Он откусил себе язык и покончил с собой, прежде чем мы смогли использовать его для получения информации, — отвечает Ген с дрожью отвращения. — Какой же ужасный поступок с самим собой!       — Ты должен был сказать мне, Ген!       — Сенку, дружочек мой, ты был очень болен, и я не хотел, чтобы ты беспокоился ни о чем, кроме выздоровления. Кроме того… Цукаса не совсем разумный человек, когда дело касается твоей безопасности! — нервно усмехнулся Ген. — Вряд ли кто-то здесь хорошо подготовлен, чтобы выступить против Цукасы, когда он полон решимости.       — Не все, — говорит он, вставая со стула. — Встреча отменена. Мне нужно срочно найти Цукасу.        — Ты ведь не собираешься делать ничего опрометчивого?!       — Пока не знаю. — Не дождавшись ответа Гена, Сенку стремительно покинул комнату, одержимый поиском Цукасы. Вопросы звенели в воздухе, пока не привели его к казармам, где Цукаса закалял в тренировках воинов. Именно там следовало искать с самого начала. Ученый дал обещание своим людям из Царства Науки: никто не будет убит, даже если их помыслы темны. Ибо есть пути более разумные, чем смерть, чтобы обуздать зло. Молчание, окружавшее его сегодня, говорило о том, что Ген безупречно сдержал натиск страстей. Теперь Сенку понимал мрачность в лицах Кохаку и Кинро – они знали, но берегли его от правды.       Сенку нашел Цукасу на арене, где тот, словно ожившая буря, демонстрировал охранникам искусство владения мечом. Прямо сквозь строй воинов, склоняющихся перед ним в уважении, Сенку направился к своей цели. Цукаса был поглощен тренировкой и не сразу заметил его приближение. В мгновение ока Сенку схватил запястье Цукасы — ту самую руку, что сжимала тяжелую сталь. Вождь обернулся, вопросительно вскинув бровь, и в его взгляде отразилось любопытство.       — Сенку?       — Казармы. Прямо сейчас. — командует Сенку, не дожидаясь ответа, и уверенно направился к дверям казармы. У входа дежурили несколько охранников, и Сенку жестом отпустил их всех, желая остаться с Цукасой наедине, чтобы ничто не помешало их разговору. В воздухе повисла тишина, словно предвещая бурю, готовящуюся разразиться. — Закрой двери, — приказал он Цукасе, и тот повиновался.        — Что случилось? — интересуется Вождь, на что Сенку лишь скрестил руки на груди.       — Укё поведал мне о твоей расправе в сарае, — голос Сенку был ровен, но в глазах плясали молнии. Цукаса хранил молчание, лишь изучающе смотрел на него. — Я уже говорил: в стенах этого замка нет места убийцам, и нет места убийству! Ты отнял жизни у нескольких человек, двое из которых принадлежали к дворянам! Осознаешь ли ты, насколько утомительно выстраивать оправдания пред королем и властью за смерть благородных?!       — Они планировали убить тебя. Почему они должны заслуживать жизнь, если хотят отнять еë у другого?       Сенку с горестным вздохом запрокинул голову.       — Убийство лишь порождает злобу! — парировал он. — Оно сеет семена ненависти! Смерть этих людей не остановит тех, кто в будущем вознамерится отнять мою жизнь! Тем более сейчас, когда ты лишил жизни тех, кто был здесь! Вероятно, слухи уже дошли до ушей тех, кто вынашивает планы против меня, и твоя жестокая уловка лишь прибавит нам мишеней на спинах!       — Ты злишься из-за того, что я убил людей, или что это доставляет тебе неприятности?       — И то, и другое! — выплюнул Сенку. — В моем мире так не поступают! Я так не поступаю! Если ты намерен что-то вынести из этого брака, будь добр, измени свой подход к наказанию!       Цукаса прищурился и скрестил руки на груди, зеркально повторяя позу Сенку.       — Я не изменю свои методы, пока ты не откажешься от своих еретических взглядов.       Глаза Сенку расширились от возмущения.       — Да ты шутишь? Мы говорим о совершенно разных вещах! — с издевкой произнёс он. — Ты хочешь, чтобы я поверил в то, во что не верю, взамен на твою клятву не убивать людей?       — Моя вера в богов так же крепка, как твоя убежденность в том, что убийство неприемлемо, даже если кто-то этого заслуживает, — Цукаса поднял палец, пресекая возражения Сенку. — Я знаю, что ты собираешься сказать: что убийство — это реальность, а боги — лишь вымысел.       Сенку разразился очередным насмешливым смехом.       — Похоже, нам не суждено прийти к согласию, не так ли?       — Это ты всё усложняешь.       — Нет, ты! Ты требуешь от меня веры, которую я просто не могу принять!       — И именно так я отношусь к моей культуре и ее обычаям, — возразил Цукаса.       — Но… — Сенку стиснул зубы и издал разочарованное шипение, отворачиваясь от Цукасы. — Но ведь я прав, — его голос смягчился. — Нельзя заставить кого-то поверить в богов. Ты хочешь, чтобы я лгал себе и тебе?       Цукаса замолчал, признавая правоту Сенку.       — Сенку, позволь мне объяснить тебе кое-что, и прошу, дослушай меня до конца. Когда мои люди умирают, Шинигами приходит в виде черного тумана и ведёт душу в загробный мир…       И тут Сенку вновь ощутил леденящий ужас от воспоминаний о чёрном тумане.       — Шинигами решает, достоин ли человек отправиться в царство мёртвых, или же ему суждено вечное скитание без отдыха и покоя. Ему подвластно решать, даровать ли жизнь, или позволить смерти свершиться. Я — Вождь, и когда придёт мой час, я займу место среди прошлых вождей, восседая у великого костра в вечном блаженстве. Знаю, это внезапно, и быть может, я забочусь о тебе больше, чем ты обо мне, но я не желаю угодить в загробный мир и навеки лишиться возможности видеть тебя...       — ...Вечность, говоришь? — Сенку усмехнулся. — Было бы чудесно иметь впереди целую вечность, чтобы предаваться моей страсти к науке, но, увы, это нереально. — Он повернулся лицом к Цукасе. — Твои боги не позволили бы мне заниматься наукой… и меня бы обуяла невыносимая тоска. Это место может быть блаженством для тебя, но не для меня.       — Возможно, так и будет, — предполагает Цукаса.       — Ты уверен в этом? — Сенку вопросительно приподнял бровь, но Цукаса хранил молчание. — Понимаешь, я не могу ставить на то, чего не могу увидеть, услышать, потрогать, попробовать на вкус или понюхать. Наука — процесс долгий, но она всегда даёт ответ. Это то, что мне нужно, Цукаса. И… если нам не удастся прийти к какому-то соглашению… то, может, нам и не стоит жениться?       Цукаса с трудом сглотнул, его кулаки непроизвольно сжались.       — Тогда мы вернёмся к противостоянию, и ты знаешь, я буду бороться с твоей наукой до последнего, и одержу верх.       — Волен думать, как тебе угодно, — отрезал Сенку. — Но если ты хоть немного ценишь меня, как говоришь, то должен уважать мои желания, а не пытаться подчинить их своим.       — А ты, значит, хочешь, чтобы я отринул Богов и обратился к твоей науке? Чего я сделать не могу.       — Тогда мы в тупике, — вздохнул Сенку, опуская плечи.       — Похоже на то.       Они стоят молча, пристально глядя друг на друга, гадая, сломается ли другой или сдастся. Наконец, Цукаса заговорил первым.        — Завтра я уезжаю и меня не будет около двух дней.       — Куда?       — А тебе есть до этого дело?       — Ладно, — ученый недовольно цокнул языком, — Поступай как знаешь. Только потом не проси меня предать науку ради твоих верований.       — Тогда и тебе не стоит просить меня отказаться от богов ради науки, — отозвался Цукаса.       — Хватит убивать.       — Не стану. Я делаю это, чтобы защитить тебя, и ни о чём не жалею. И не стану отказываться от тех методов, которые позволят нам выжить.       — Сегодня я сплю один, — заявляет Сенку. — И каждую ночь после этого.       — Пока кто-то из нас не уступит? — уточняет Цукаса.       Сенку промолчал, покинув казарму с сердцем, полным ярости и щемящей тоски. Глупо. Он был наивен, надеясь, что Цукаса обратится к науке. Он не мог ожидать, что такой человек, как Цукаса, откажется от всего, что знает и во что верит, если сам не готов на то же самое. Но... ведь Цукаса не прав. Или прав. Черт! Но это все равно несправедливо. Почему он не может, хотя бы немного, отступить от науки и попытаться понять его точку зрения? На самом деле, он может; просто его упрямый мозг и гордость не позволяют этого признать и принять.       Сенку остановился на первой ступени, ведущей к обсерватории.       — Я до сих пор не могу объяснить этот чёрный туман в лесу... но должно быть логическое объяснение! — пробормотал он. — На все есть причина и ответ! Нужно просто найти их, а не обманывать себя. Так почему же тогда я чувствую такую... пустоту?       Он машинально коснулся ожерелья на груди, но, передумав, решил не снимать его.       — Ох, ну естественно... Я позволил этому зайти слишком далеко, а теперь посмотрите на меня. Я — смесь эмоций, кипящая в колбе без выпускного клапана!       В обсерватории он наблюдал за закатом, ожидая появления первой вечерней звезды, пытаясь отвлечься от своих проблем, погружаясь в бездну Вселенной.       По возвращении в свои покои в Сенку теплилась слабая надежда, что Цукаса уже спит в постели. Но кровать была аккуратно заправлена — Цукасы не было. Сенку вздохнул, готовясь ко сну, и задул почти все свечи, оставив гореть лишь одну рядом с камином на случай, если Цукаса решит вернуться. Не то чтобы ему хотелось его видеть, конечно, нет! Он еще не закончил высказывать ему всё, что думает. Их колкие перепалки — это как раз то, что так нравилось Сенку в их отношениях.       Внезапно ему показалось, что он услышал какой-то звук в соседней комнате. С любопытством приподняв бровь, Сенку заглянул в зону отдыха, но ничего не обнаружил. Скорее всего, это была мышь, забравшаяся погреться, а не Цукаса. Он проворчал на себя и несколько раз шлёпнул себя по щекам, пытаясь прогнать мысли о нём. Вернувшись в спальню, он зарылся под одеяло, изображая из себя черепаху.       Но сон долго не приходил. Он то и дело высовывал голову из-под мехового убежища, бросая взгляд на половину кровати Цукасы, и разочарованно прятался обратно, когда она оставалась пустой. Это было смешно: он жаждал его присутствия, даже после ссоры в казармах. Как эгоистично с его стороны хотеть, чтобы Цукаса принадлежал только ему, и пытаться превратить его в человека, соответствующего его критериям. Ему стало стыдно за себя.       И тут сердце Сенку подскочило в груди, когда он услышал, как открывается дверь. Было так поздно, что это мог быть только Цукаса! Сенку, стараясь казаться спящим, быстро высунулся из своего импровизированного панциря. Он узнал шаги Цукасы по мягкому ковру, и его сердце забилось ещё быстрее. Он замер, чувствуя, как Цукаса скользит в постель рядом с ним. После недолгого молчания, Цукаса произнёс:       — Хорошо. Ты победил.       Сенку резко повернулся, вглядываясь в янтарные глаза Цукасы.       — Чего?       — Я сказал, что ты победил... — повторил Цукаса. — Я больше не буду убивать. Но взамен, я хочу услышать от тебя хотя бы намёк на то, что ты допускаешь существование высших сил.       Сенку скрестил руки на груди, размышляя над ответом. Чёрный туман...       — Ладно, — решил он, — Немного уступить я могу.       — Вот и отлично. Значит, Боги могли послать на землю такого человека, как я, чтобы испытать тебя, потому что им наскучила вечная жизнь. — это было не совсем правдой, но и не полным вымыслом. И с облегчением он услышал смех Цукасы.

***

      В тени гардеробной, Хёга, словно тень, наблюдал за двумя спящими после любовных объятий. Проникнуть в замок оказалось до смешного просто, и весь день он неотступно следовал за Сенку. Он стал свидетелем даже их короткой ссоры в казарме. Он мог схватить Сенку в обсерватории, пока тот был один, но решил выждать, предчувствуя скорое примирение. И он не ошибся. Теперь он видел, как любовь к еретику Сенку подточила силу Цукасы, что сделает его последующий захват ещё более драматичным.       — Этот человек сделал тебя слабым, Цукаса, — прошептал Хёга, обращаясь к самому себе. — На это почти стыдно смотреть. Но как же сладко будет наблюдать за твоим падением, когда жизнь твоего возлюбленного окажется под угрозой. Никто не захочет поддерживать верховного главнокомандующего, ослеплённого любовью к своему партнёру. И я, в своём роде, окажу тебе услугу, избавив тебя от него.       Сейчас рисковать было нельзя. Сенку был слишком тесно переплетен с Цукасой, и любая попытка выкрасть его разбудит их обоих. Его цель — выманить Сенку из замка и использовать как приманку, чтобы подчинить себе Цукасу. Он будет ждать, преследуя Сенку по пятам, пока не наступит час жатвы.       — И у меня с тобой свои счёты, Сенку, — зловеще прозвучал шепот в темноте.

***

      На рассвете Цукаса, предвкушая долгий путь, поднялся с постели. Сенку последовал за ним, и после скорого завтрака они направились к конюшням. Стоунхуф и другие лошади были готовы к отправлению. Сенку вновь попытался выведать у Цукасы, куда тот направляется, но в ответ услышал лишь загадочное: «Узнаешь позже»       Цукаса одарил его прощальным поцелуем и вскочил в седло Стоунхуфа. Сенку долго смотрел ему вслед, пока всадники не скрылись из виду.       Остаток дня был посвящен напряжённой работе с Геном, направленной на смягчение последствий гибели знатных особ. Сенку провёл за этим занятием весь день, а после ужина уединился в своей обсерватории.       Устроившись перед телескопом, он устремил взгляд к одной из далёких звёзд. Внезапно его взору предстала падающая звезда, оставившая за собой мимолётный след. Зная, что одиночные звёзды редко падают в одиночестве, Сенку продолжал рассматривать ночное небо в надежде увидеть новые небесные знамения.       Внезапно тишину нарушили едва слышные шаги сзади. В следующее мгновение Сенку пронзила острая боль в затылке, лишившая его дыхания и всякой подвижности. Он рухнул с табурета на пол, пытаясь остаться в сознании, и увидел склонившуюся над ним мускулистую фигуру Хёги, облаченного во всё чёрное.       — Теперь моя очередь связать тебя, — прошипел Хёга, доставая ткань, пропитанную едкой жидкостью.       Глаза Сенку расширились от ужаса — он узнал эту химическую смесь, но было слишком поздно. Ткань плотно прижалась к его носу и рту. В сочетании с коварным ударом в шею, сознание покинуло Сенку.       — Как просто, — пробормотал Хёга, связывая его руки вдоль тела, а лодыжки — вместе. Рот Сенку он заткнул кляпом, а глаза — плотной повязкой.       — Пришло время доставить тебя в моё племя. Я хочу, чтобы Цукаса сам пришёл ко мне, — Хёга бросил сложенную записку на пол и выскользнул из замка с Сенку, безвольно висевшим на его плечах, словно подстреленный олень.