Прекрасный ад

Асия пальцами сквозь кудри Никиты проводит. Наматывает их, улыбается. Мужчина особенно уязвим, когда такой: голый, сонный и безумно-безумно разбитый. Секс с девушкой его убивал. Его тело хотело, но разум кричал: «Убегай!» Ему казалось, он насилует её. Каждый её поцелуй болью отзывался в его груди и всякий раз перед глазами его разговор с Валеркой. То как младший брат спрашивал об Асие, как заботился и переживал… Кощей себе простить не может. Но и другого выбора тоже сделать не мог. Он глаза открывает, ладонь к её щеке прижимает, гладит, а она улыбается, закусывая нижнюю губу и смотрит так: то ли с ненавистью, то ли с самой настоящей искренней любовью. Ему казалось, что всё — это точно конец. В голове щелкнуло. Так неожиданно. Волной мысли охватили его, полностью власть в свои руки забирая. Он тронулся губами об её губы, мокро целуя и оставляя свою слюну. Он целовал, чтобы искупиться. Он целовал с жалостью, а она снова плакала. Слишком чувствительной стала. Кощей с кровати поднимается. Подходит к шкафу. Оттуда белье и одежду свою находит, одевается. Вновь к Асией тянется, целует её. — Я скоро буду, — сказал он. — Тебе привезти что-то? — Ты куда? — а она, вытаращив на него глазки, смотрит, явно не понимая куда он собрался. Вчера они отметили свадьбу, занялись сексом, а Кощей буквально сбегает. — По делам, — выдыхает. — Мне ничего не надо, — понимает, что ответа от мужчины никакого не дождется, отвечает с досадой, хотя в душе ликовала. Спустя полчаса Кощей уходит, закрывая девушку. Она потом с кровати также поднялась, нацепила на себе домашнюю одежду. К телефону подошла. Знакомые цифры на барабане прокрутила, чтоб только лишь в надежде услышать родной до боли голос. — Слушаю, — сухой тембр Туркина. — Валер… — она пальчиками слезки вытирает, словно впервые его слышит, словно не слышала его пару десятков лет точно. — Ась… — тяжело в груди ей становится после того, как он её имя произносит. В голове всё закружилось. В голове всё перемешалось. Ножки снова ватные, руки трясутся, а слезы по прежнему вытирает. — Как ты? — шепчет, боясь, что услышат её. Стыдно перед Кощеюшкой, что она так поступает. Любит одного, спит с другим. — Без тебя всё пиздец, — признается. Сквозь трубку Аська дрожь в его голосе знакомую узнает, чуть уголки губ приподнимает. Она примерно понимает как он сейчас выглядит. У стенки стоит, облокотившись, а сам ногти грызет, кожицу вокруг. — И мне без тебя, — губу закусывает. — Я скучаю. Очень. — Ты бы знала как я скучаю, Ась. — Мы вчера поженились… — тотчас говорит она, не зная зачем. — Знаю. Ваха сказал. — Почему не пришел? — Ты знаешь почему. Молчит. Верный аргумент. Хочет подольше его слышать, хотя бы дыхание. Хочет снова ни о чем разговаривать. Хочет снова на созвездия смотреть, ему раны бинтовать, обрабатывать. Снова хочет в его зеленых глазах утопать. Хочет в губах растворяться любимых. В сладких как мед, вызывающие настоящую зависимость. — Никита уехал куда-то. Не хочешь придти? — рискует, спрашивая это. — Я не могу, — а сам в душе безумно хочет того. — Не могу, Ась. Она трубку кладет. Звонко. Грубо. По стене скатывается и руками лицо закрывает. Сердце сжимается неприятно, бабочки в животе умирают давно, оставляя мерзкие ощущения. В глазах обжигающе-соленая влага, знакомая. Всё дрожит. От холода. От собственного бессилия. Хочется взять всё и бросить. Хочется выйти в окно, как это сделала Айгуленька. Мысль, что Валера свои вечера с новыми пассиями скрашивает, делала больно Аське. Она с Кощеем потому что от неё это требуют обстоятельства. Тогда абсолютно никто не видел верного решения, хотя оно лежало буквально на поверхности. Так и пройдёт вся жизнь. В компании нелюбимого человека. С горстью сожалений и несбывшихся мечт. С привычной влагой в уголках глаз, с искренне играющей дрожью в теле. Так и пройдёт её жизнь. С нелюбимым мужчиной, посмевший к ней когда-то притронуться, так ещё и к самым сокровенным местам. Так и пролетит время. Бездушно, блекло, быстро. И до конца дней в каждом будет сидеть та боль. Невероятно больная боль. Которая сердце разбивала на сотни осколков, которая душу напополам разрезала, которая кору головного мозга съедала. Подобно червю будет лезть в самые потаенные уголочки души, сжирая всё самое сокровенное и откровенное. Она даже имя будущему ребенку придумала. Если девочка, Лилией назовет. Ласково Лиля, Лилечка. Мальчика Вячеславом назвать хочет. Славой. Славочкой. Ладонь к животу кладет, притрагивается. Гладит, а по щекам дорожки холодных слез идут. Она хнычет, вытирая другой рукой подоспевшие сопли. Со стороны представляет как жалко смотрится, а ничего поделать не может. Только сейчас осознает, что действовала неправильно. Всё это время. Стоило всё тогда прервать в видеосалоне.

***

Кощей к дому Туркина подъезжает. Из машины бегло выходит, закрывая. На знакомый этаж бежит по памяти. В голове сотня, а то и тысяча блеклых мыслей. И все они были об Асие. Он впервые чувствует себя так. Подавленно. Разбито. За долгое время ни одна ситуация не могла выбить его из колеи, из волны. За гнетом ответственности и почувствовал то самое прискорбное чувство, появляющееся в момент смерти. Когда ты осознаешь, что умрешь, но ничего поделать с этим не можешь. Та любовь, та искра, показавшаяся ему в начале — её словно и не было. Наблюдая за страданиями остальных, мужчина словно проснулся от долгого сна. Он на вокзале был. Он в продуктовом, в магазине одежды был. Заскочил даже в аптеку. Витамины купил кое какие. Стучит в дверь. Открывает незнакомая женщина, а по лицу её читает, что эта она Валеру всё это время воспитывала. Он под её крылышком был, под её заботой и нежностью. Кощей благодарен ей, но времени не было сказать насколько она важна ему, хоть и не знает его. — Вы кто? — К Валере можно? — после его слов женщина запинается. Взглядом проводит по Кощею, а потом с принятием выдыхает и наконец впускает его. Кощей даже не раздевается. Быстро сапоги с себя сбрасывает и ставит в угол. Женщина на кухню проходит, чтобы чайник поставить, а Кощей мимо пробегает, игнорируя. Она что-то вслед кричит, явно Валеру зовя, но последний не окликается. Никита в комнату заходит. Валера на кровати лежит, уткнувшись в стенку. Спит. Кощей стул пододвигает к краю кровати, садится. Пакеты с купленным тихо на пол кладет. Смотрит на брата младшего, хныкает. А в душе всё раздирается. Сердце само себя сжирает, убивая всё живое. У Кощея колит в груди, ужасно, отдаваясь тянущейся болью по всему телу. Его руки непривычно дрожат. Он уже хотел Валеру начать будить, но Туркин повернулся. Из-под слипшихся ресниц от слез на брата старшего смотрит, моргает. Не привиделось ли. — Никита, — проглатывает сухой ком, встает. Выдыхает, глаза трет до разноцветных кругов. Взглядами сталкиваются. Валера разбит. Устал. Ослаб. Это читалось в его ленивых и медленных движениях. Это было видно по оттенку его синяков под глазами. Это легко было заметить по его рукам худым, по его ключице видневшейся. — Валера, — Кощей горло чистит. Хочет сказать что, но не может слов нужных подобрать. — Зачем пришел? — Разговор. — Так, говори. Кощей рукой в свое черное пальто скользит. Роется во внутреннем кармане, а потом аккуратно сложенные билеты протягивает. На поезд. Москва. Отправка завтра. — Что это? — с недоверием и явным беспокойством Валера эти билеты берет, рассматривает. В один конец. — В Москве у меня знакомый есть… — начинает, — Устроит тебя куда-то. Валера глаза раскрывает, бегло на Кощея смотрит, а потом снова на билеты. Мнет их в руках, не верит. Сжимает до такой силы, что чуть не рвёт. — Это единственный шанс всё исправить, Валера. — А как же брак? — Приезжать будете, — Кощей сам своим словам не верит. Он юношу за затылок берет, к себе притягивая. Лбом к лбу стукается, а у самого из глаз слезы ручьем льются. Тугой и тяжелый ком мужчина сглатывает, шмыгая, а Валера недоверчиво косится. Руки у парня дрожат. Чуть билеты не роняет. — Прошу, — Кощей дышит рвано. Не привык плакать. — Не проеби всё, Валера, родной… — Почему ты это делаешь? — а Валера свои руки к брату на плечи кладет, сжимает до боли в костяшках. — Потому что не могу так. Валера обнимает его. Крепко-крепко. Как может сильнее в своих объятиях запечатлеть хочет. Хочет этот момент продлить. Хочет уже с Асией вживую поскорее увидеться. Обнять, целовать. Целовать нежно, мягко, со всей заботой и любовью, что в себе найдет. А любви в Валере много. Любви в Валере ого-го. Туркин быстро вещи собирает. В черную сумку всё необходимое кладет. Кощей ему в руки двести рублей дает на первое время, чтобы квартиру там снимать и ещё что-нибудь. Говорит просто так денег не тратить. Это он так вкладывается в будущее своего племянника и брата. А Валера еле как их принимает. Но Кощей говорит, чтоб пацан позже отдал. Как может. Отработает. Валера соглашается, хоть и выбора у него не было. Эти деньги помогут ему. Помогут ему с Асией. Помогут им. Валера решает письмо матери написать. Прямо в комнате ручку и порванный листик находит. Пишет быстро, отчего почерк портится. Потом незаметно с Кощеем из квартиры выходит. Сердце стучит, причем бешено. Из груди чуть не выскакивает. У обоих странное предвкушение в груди. Садятся в машину с пакетами, с сумкой. Валера пакеты в сумку еле запихивает. Кощей на газ давит, чуть ли не продавливая педаль. Едут быстро. Сворачивают на нужных поворотах, а Валера только об одном думает. Как бы Асию в объятиях держать и больше никогда-никогда не отпускать. Приезжают. Выходят. Кощей помогает с остальными пакетами. На нужный этаж заходят. Дверь открывают, проходят. Асии нет. Кощей её по дому ищет, хочет сюрприз сделать. Находит. На балконе стоит. На краешке. И вниз смотрит, плачет. Валера сзади Кощея подходит, а мужчина знает что в таких ситуациях делать. Подходит медленно, совсем незаметно. А ноги не слушаются. Ноги дрожат. Ненавидит Асию. Валера дыхание задерживает. Пульс участился. Он понимает, приехав на минуту позже, случилось бы непредвиденное. Кощей её за талию грубо берет и на себя тянет. Она падает в его объятия, он подхватывает её и на пол ставит. За плечи грубо держит, тормошит её. — Ты что делаешь нахуй?! — кричит в неё, оскаливаясь. — Я… — а Асия слов нужных не находит. Она голову мимолетно поворачивает и Валеру находит. Напуганного, но живого. Родного. Сначала она у стенки сидит, плачет. Еле истерику заканчивает. А потом вспышка. И она уже на краю. Ногу подвисает, вспоминая лежащее в крови тело Айгуль. Гроб закрытый у Ахмеровой был. Родители в тот день дочь родную в морге не узнали. Кощей обнимает её, а она ничего поделать не может. Только стоит и плачет ему в грудь. Валера подходит. Асия отстраняется и на шею к парню любимому прыгает, хнычет. — Я не хотела, — шепчет на ухо. А в его груди всё падает. Сердце уходит в пятки, а потом всё становится поспокойнее. Он её пульс слышит, чувствует. Она сама напугана. Валера её на диван садит, а сам обнимает, крепко-крепко. Прижимаясь к ней все телом. Носиком по волосам проходит, по шейке знакомой, оставляя влажные и голодные поцелуи. А Кощей на кухню ушел. Чай заваривать зеленый и успокоительные доставать из-под шкафа своего. Валера её гладит. По спине, по плечикам. Опускает ворот её кофточки, целует обнаженную ключицу, лижет её, кусая потом и снова языком проводит, извиняясь. А она в его объятиях обмякает. Она в его прикосновениях себя не чует. Она готова была отдаться ему прямо сейчас, несмотря на то, что минутами ранее на балконе стояла, прощавшись с жизнью и сама в душе ликует, что братья Туркины успели, спасли её. Она голову вновь поворачивает и с его губами сталкивается. Ручки свои худые ему на плечи кладет, к себе прижимает и целует. В розовые щеки, в подбородок, нос, лоб. Целует в губы. Жадно. Этот месяц выдался хуже остальных. Намного. А Валера свою ладонь к её животику опускает, гладит, пальчиками пупок обводит. Замечает, как увеличился немного, затвердевать стал. — Зачем, Ась? Асенька… — мочку уха ей кусает, потом целует вновь в него. — Я ненавижу себя. — Не стоит, — кончиками пальцев к её пальцам. Руки в цельный замочек скрепляет, целуя её костяшки. Дорожкой поцелуев по её руке проводит. Не успевает она ответить, как Кощей приходит с тремя чашками. Ставит их на журнальный столик и рядом садится. К Валере. Валера и Асия отстраняются немного друг от друга. Он и она влажными глазами на старшего смотрят. Наделали делов. Причем оба. Кощей вздыхает. Губу закусывает, облизывает. Чай свой отпивает, хлюпая. — Два билеты в один конец в Москву. Там жить будете. Там и родишь. Потом поступи обязательно. Ладно? — а Ася ушам не верит. Кощей продолжает: — Другим я говорить ничего не буду. Скажу, не знаю где вы. Когда родишь, тогда и расскажем. — А что потом? — молвит она, ком сглатывая. Дурно ей становится. — На ноги встанете. Потом приезжайте. Тогда и другой разговор состоится… — а Кощей общается так, словно вчера не изучал её тело. Словно тех ночей между ним и Асией вовсе не было. Скользит вглубь штанов своих. То самое серебряное кольцо достаёт. Валере протягивает. — Я не надевал его ни разу, — признается Кощей. — Оно мне мало. Валера покорно принимает кольцо, в руках его изучает. — Я твой размер брал, Валер. Ударяет по сердце Аси. Значит, Кощей ещё давно готовил подобное. Валера примеряет на безымянный палец правой руки. Руку Асии к себе берет. Смотрит на такое же. Парные кольца. — Инициалы там, — Никита взглядом указывает. Валера снова снимает. Внутрь смотрит: «Т.В» А потом Асия смотрит на свое. «Т.А» Суворова глаза жмурит. Снова кольцо на пальчик надевает свой и ладонями лицо закрывает. Боится смотреть. А Валера удивленным остаётся. Значит Кощей всё знал. И понимал тоже.

***

В вагоне поезде вдвоем только сидят. Валера от Асии ни на шаг не отходит. Кощей их подвез, а потом по делам вновь уехал. Асия рядом с Туркиным сидит. Прижимается к нему. Она его целует, руками по его телу скользит, улыбается и смеется. По детски, невинно. — Курить хочу, — Туркин отрывается от поцелуя. — Я выйду. — Нет, — впивается в его запястье. — Потом покуришь. — Мне надо, — протягивает, улыбаясь. — Я скоро. — Ради меня. Останься, — а она серьезно. Ни на шаг его отпускать не хотела. Ни на минуту без него оставаться. Валера принимает, улыбается. Он снова в её губы впивается, сквозь поцелуи смеясь. Она его языком по десне щекочет. — Люблю тебя, — говорит сквозь поцелуй. — И я тебя люблю, — отвечает Асия. А сама в голове эту жизнь с ним представляет. Сначала трудную, но через пару лет совсем беззаботную. Про Катю забывает сразу. Про ту роковую ночь ни разу за месяц не вспоминала. Рана прошла, но шрамы затянулись и останутся навечно с ней. Хотя бы будет не так больно. И понимает, что выстраивать заново отношения с юношей будет очень трудно. Но, она постарается. Ради него, ради будущего малыша. Ради того, чтобы по утрам просыпаться и на кровати и его, и ребенка видеть. Чтобы гулять втроем летом в каком-нибудь парке. Чтобы в детский сад отводить по очереди, а потом и в школу. Всё как у обычных людей. Это и ждёт Асию. Она так долго рвалась к этому. Все мысли, которые до этого в ней как лихорадка сидели, рядом с Валерой пропадают. Она не говорила о своем решении умереть. Она вообще эту тему не поднимала. Она не знала, что на неё нашло тогда. Не забудет Кощея. Порой сомневалась в том, что не любит его. Порой думала, что любит. Порой считала, что свяжет с ним свою жизнь. Даст растить ребенка. Пока сама будет на кухне плакать каждый вечер. Нет, такая жизнь точно не для неё. Пусть жизнь будет необычной, красочной, но с Валеркой. С её Турбо. Сама судьба этот день и ненавидела, и обожала. Мамы своим детям будут эту историю рассказывать на ночь, словно какую-то страшную сказку. А на перемене какие-нибудь школьники будут сравнивать Вову и Кощея в силовой массе. Подружки Асии её обсуждать будут. Будут слухи ходить по Казани родной. Но всё это неважно будет. Сам Марат вскоре до конца Валеру простит, хоть и боль до сих пор сидит, но простит Туркина. Ради Асии простит. Вова с её импульсивными решениями начнёт мириться. И всё станет как прежде. Или нет?