FREEZE

***

Когда на границе вспыхнули боевые действия, отца Чана, дослужившегося до командира, сразу же направили на поле боя. Сам Чан тогда был ещё слишком юн и не смог последовать за ним добровольцем. О чем очень сожалел, каждый раз теребя в пальцах драгоценные клочки бумаги с неровными закорючками родной руки. Отца и его отряд унесла война. Получив новости, Чан не вылезал из его кабинета, впитывая каждое слово из его дневников. И с каждым днём в нём всё сильнее укреплялась мысль: он должен сделать всё возможное, чтобы остановить эту бесконечную бойню. Спасти бесчисленное количество судеб. Он сможет. Он справится. И не важно, на какие жертвы придётся пойти. Если потребуется положить ради мира свою жизнь, он готов. Наверное, так же мыслил его отец, в последний раз переступая порог дома. А Чан всегда был весь в него. Вот и пошёл по его стопам. С его дневником в сумке. С горящим пламенем в сердце.

***

Но даже с осознанием, чем именно придётся пожертвовать, рваться на клочки было слишком больно. Первый убитый человек. И он рыдал так, что думал – больше никогда не сможет снова собраться в одно целое. Собрался. Товарищи, с которыми они делили припасы в окопе, зная, что поставок не предвидится в ближайшую неделю. Вокруг холод, промерзшая земля – едва ли найдешь еду. И всё равно на их лицах сияли улыбки, а воздух сотрясал смех. Песни под гитару в лагере. Первая симпатия – красивая девушка, делавшая ему перевязки и заливавшаяся краской, когда он ее благодарил. Враг прорвал оборону. И все они умерли. Чан и сам едва остался жив – всего лишь крупно повезло, что он потерял сознание от кровопотери и его не проверили. Думал, не выживет. Думал, не выдержит, сломается от боли. Но нет. Он упрямо пошёл вперёд. Из пехоты – в разведчики. Тихо-тихо – по следам врага. Сколько раз он прошёл по самому краю? Сколько раз мог допустить ошибку и отправиться вслед за своими товарищами? Но не провалился. Получил у врага позывной – "Бешеный Волк". Собирал данные очень тихо. Аккуратно брал пленных. А потом допрашивал. И не было такого человека, которому он не смог бы развязать язык. Его боялись. На чужой стороне он стал той целью, что непременно нужно было уничтожить. Но Чан, узнав об этом, пошутил, что волка поймать тяжело, а уж бешеного – невозможно. Разорвёт на клочки. К двадцати одному Чан обзавёлся поседевшими висками и аритмией. Сломанной и неправильно сросшейся ногой. Двумя десятками шрамов на теле и сотней дыр в душе. Но ещё и надеждой принести стране победу. Разведотряд под его командованием с момента формирования не совершал ошибок и потому заимел доверие высшего руководства. Когда наступил переломный момент, именно их направили разведать обстановку. И всё, как всегда, шло гладко. Под ногой ни один камень не хрустнул, ни одна птица не сорвалась с ветки и не вспорхнула в затянутое пеплом туч небо. Они не совершили ошибок. Но их поджидали заранее. Половину отряда убили. Вторую половину взяли в плен. И жестоко пытали.

***

Переживая в плену каждую невыносимо мучительную минуту, Чан гадал, что же произошло. Был ли в их рядах шпион. Или утечка информации произошла по воле случая. Сцепив зубы, он смотрел, как одного за другим убивают его товарищей. Его заставляли на это смотреть. Пытались сломать всеми возможными способами, чтобы добыть информацию. Но Чан терпел. Душевную боль и физическую. Бесконечно умоляя высшие силы о скорейшей смерти. Но они оказались глухи к его мольбам. Вынуждая терпеть снова и снова. Каждую рану. Каждый новый шрам. Но когда терпеть оказалось совсем невозможно, произошло чудо. Бесконечно изводящий его допросами офицер, глядя на его низко опущенную уже много дней голову, посчитал, что он наконец сломался. Нагнулся к нему слишком низко, желая заглянуть в его пустые глаза. И этой самой резко поднявшейся головой получил удар в челюсть, а затем его свалили подсечкой ноги. Держащие его несколько месяцев в плену сделали крупную ошибку, думая, что время уничтожит его желание бороться. Чан специально усыплял их бдительность. Пока они перестанут его бояться, снизят охрану, посчитают, что запирать его на тысячу замков – лишняя трата ресурсов. Всё равно волк скоро сам сдохнет от своего бешенства. Но Чан не сдался. Вырубив своего мучителя, он украл ключи и оружие. Безжалостно пристрелил его и всех, кто встал на пути к побегу. Вырвался на мороз и брел по бесконечной снежной метели, капая кровавыми каплями на безупречно белое покрывало. Видел перед глазами лица ныне мёртвых товарищей. Слезы застывали на щеках льдом. Хотелось сомкнуть ресницы. Завернуться в пушистый снег и никогда больше не просыпаться. Но он делал один упрямый твёрдый шаг. Второй – хромающий. Шёл, пока всё же не упал, согнувшись от усталости и боли. Дальше всё было смутно. Его нашёл лесник, делавший ежедневный обход. И Чан не знал, правду он сказал или нет, но выжил он только потому что рядом с ним сидел и жалобно выл волк. Он и привлек внимание мужчины. Выжив в таких опасных условиях, пройдя через мучительные испытания, Чан всё ещё рвался в бой. Едва встав на ноги, разузнал о местонахождении ближайшего лагеря и направился обратно на фронт.

***

Всё должно было быть хорошо. Он должен был просто вернуться в строй и продолжить бороться за справедливость, в которую верил. Но...

***

Если бы Чана спросили, что болит сильнее – открытая рана от медленно срезаемой плоти или рана, нанесённая в сердце словами... Он бы выбрал слова...

***

– Что это значит? Глаза широко распахиваются. Чан едва не теряет равновесие, но хватается за край стола. – Стоящее над твоим отрядом командование состояло сплошь из предателей. И ты героически убивал своих, – серьёзно вещал из-за стола его теперь уже новый командир. Но Чан слышал его как сквозь толщу воды. Погружаясь в пучину отчаяния всё глубже и глубже. – Однако предательства с их стороны начались за два месяца до вашего пленения. Если верить твоему докладу, а я верю, вас попросту использовали. А потом, в решающий момент, сообщили врагу о вас заранее, чтобы убрать. Вы стали преступниками не по своей вине и внесли свой вклад в победу над врагом, но... Чан устало прикрыл ладонями лицо. – Но преступления мы совершали. И нас уже объявили сообщниками предателей на всю страну. Что меня ждёт по возвращении? Виселица? Чан действительно устал. Он считал неровные удары сердца о грудную клетку. И всё ждал, когда упадёт замертво. – Либо виселица. Либо ты можешь не возвращаться. – донёсся до него ответ. – Предлагаете мне самому пустить себе пулю в лоб? – проговорил Чан. Не хватает воздуха. Больно. – Предлагаю начать новую жизнь в любом месте, какое выберешь. Главное, не светись среди старых знакомых. И всё будет в порядке. Дальше командир говорил про открытие счета в банке – ему не дадут умереть с голоду, будут оказывать хорошую поддержку. Увещевания, что его превращение из героя в злодея – ни в коем случае не его вина. Но поймут это далеко не все, и будет гораздо лучше, если Чан исчезнет, заживёт тихой жизнью где-нибудь... Очень далеко. * Он был ранен бесчисленное количество раз. Но слова правда ранили сильнее пуль. И ножей. Осознав, что в конце концов прожил бесполезную жизнь, Чан чувствовал себя раздавленным. И вновь задыхался от рыданий. Как в первый раз, когда запачкал руки в чужой крови. Он всего лишь хотел спасти как можно больше людей. Но на деле стал пешкой в чужой игре. И не знал, ради чего ему теперь продолжать жить, если его идеалы втоптали в грязь. Были ли его товарищи в курсе, что их руками творят злодеяния? Были ли все они так же честны, как он, Чан? Или в их рядах все же были злодеи? Мертвых не поднимешь и не спросишь. Чудо, что ему самому поверили и оставили на свободе. Но, честно говоря... Он был бы счастлив сгнить за решетками в самой паршивой тюрьме. Больно. Чану всегда было больно.

***

Чан приоткрыл глаза. Сердце колотилось о грудную клетку как ненормальное. – Тебе снился кошмар? – внезапно услышал он голос. И только тогда осознал, что всё, что он видел, уже давно осталось в прошлом. Чан лежал в своей комнате. В Снежной Стае. И рядом с ним сидел Чанбин, оставленный для присмотра. Чан снова прикрыл глаза. Перевернулся на бок, отворачиваясь от него. Вместо ответа он спросил: – Сколько прошло времени? Чанбин взглянул на тикающие на стене стрелки. – Тридцать две минуты. Чан вздохнул. Его жизнь уместилась в тридцать две минуты кошмара. Кошмара, что он вновь прожил. Слезы и боль были настоящими. Даже сейчас, очнувшись, он чувствовал, будто каждый шрам вновь превратился в рану. Будто грань между сознанием и подсознанием стерлась. И сон стал явью. Чан разглядывал царапины на своей ладони. Хорошо, если это был просто сон. Но что-то он сомневался. И если виной ему действие неизвестного яда, то он вернётся. Чан знал, что все его кошмары будут одинаковы. Вся его жизнь – сплошной кошмар. И если подсознание вновь и вновь будет заставлять его проходить эти испытания, однажды Чан может не выдержать и просто умереть во сне. Если именно таков был план его бывшего подчинённого, то он оказался гораздо умнее, чем Чан представлял. Так от чего же он умрёт? От боли, что вновь станет реальной, или в побеге от неё, не позволяя себе спать? Чан пока не знал. Но был точно уверен, что самостоятельно противоядие в ближайшее время не найдёт. А стоит подключить Стаю на помощь, поползут слухи, что глава стал уязвимым. И особенно отчаянные обязательно явятся за его головой. Да. Возможно, произошедшее с ним — знак, что он пожил достаточно. Но Чан не переставал мысленно вздыхать. Ему бы времени. Ещё совсем немного. У него под боком теперь Белый Крольчонок. Без него его обязательно загрызут. Чанбину нужно стать сильным. Только тогда Чан будет согласен спокойно уйти. А до этого, ради парня, за которого поручился и которому пообещал новый шанс на жизнь, он пройдёт через сотню кошмаров. Чан нужен Чанбину. Чан его не бросит.

***

Чанбин чувствовал, что Чан совсем не в порядке. Слышал его беспокойство. Ему очень хотелось протянуть руку, поддерживающе коснуться плеча. Но Чан снова уснул. И Чанбин побоялся нарушить его беспокойные грёзы. Какие призраки посещают Чана в кошмарах? Что за истории шепчут ему на уши, заставляя вырываться из горла стон? Чанбин хотел бы знать. Хотел бы обнять Чана. Чтобы спрятать от них.