Сердце акулы

Они сидят в полицейском участке. Пот с них льёт ручьём, потому что в здании нет ни одного чертового кондиционера. Волосы прилипли ко лбу. Они не держатся за руки, потому что те мокрые и противные. На молодых людях нет лица, их погребает под собой лавина мыслей. В черепушке, покрытой угольно-черными прядями, бушуют повторяющиеся сюжеты с самого начала, но в случайном порядке. Она не может уехать — это стало ясно, когда она бросилась грудью на пистолет, лишь бы защитить Рэйфа. Всё, что угодно, отдать, чтобы он был цел, невредим, здоров. Часть неё всё ещё неистово сопротивлялась. Волчица, желающая ему только счастья, подкидывала подходящие картинки. Вот их взгляды пересеклись, когда он ввязался в драку за экраном уличного кинотеатра. В его глазах — море страха, самого искреннего, за её безопасность. А вот он осматривает её руки на кухне, говнясь как последний мудак, но лишь по той причине, что винит себя и ставит её благосостояние выше всего остального. Следующий ментальный фотоснимок не совсем вписывается в ряд. Раньше ей казалось, что утопленное новенькое плавсредство Топпера — это очень серьёзно и страшно. Забавно, на лицо даже лезет неуместная ухмылка. Дальше — он сидит на холме и рассказывает ей о том, как хладнокровно и жестоко его отец избил Барри. И вот уже после того, как Питеркин умерла, он обнимает сына, чтобы заставить его успокоиться и замолчать, а не потому, что любит его. А потом заставил её поехать с ними, угрожая ей менее приятными методами убеждения. Постепенно перед ней выстраивался, грубыми мазками, другой образ происходящего. Волчица не первый год была соседкой акулы в её голове, а потому знала её. Знала, что нужно просто заменить одну цель на другую. Хотя бы на время это сработает. Кэл отчаянно цепляется за хорошие воспоминания о Рэйфе, вытесняя плохие. Она планировала не исправить его, но построить с ним другую жизнь. Но тогда не знала, насколько сильно он был сломан. Вероятно, никто не знал, даже сам парень. Но это ничего не меняет на самом деле. Нужно просто найти способ освободить его от гнёта отца. Все трое оборачиваются на вошедшего полицейского, который просто пришёл забрать папку со своего стола. И тогда Уорд подаёт голос, окончательно вырывая Аккелию из борьбы с самой собой: — Это была она… Там была она, да? Наша Сара, — лицо его было озарено болезненной надеждой. Похоже, он тоже сомневался в том, что ему это не привиделось, в своём рассудке. — Да, это была она, — устало прикрыв глаза, ответил Рэйф. Девушка только мелко закивала в подтверждение его слов. — Она жива, — вздох облегчения. — Только вот не пойму, о чем ты думал? Когда стрелял в неё? Ладно хоть не попал. Нельзя стрелять в родную… — Попал. — У неё кровь в жилах встала. Он также был погружён в размышления, а она всё скинула на шок. Теперь стало ясно, вокруг чего крутились его мысли. Придерживаться своего выбора становилось сложнее с каждой минутой. — Что? — Отец явно был в ужасе. — Я попал в неё. — Лицо, лишённое чего-либо, помимо усталости, качнулось в сторону родственника. — Ты ранил её? — вопрос, быстро оглянувшись на дверь. — Я хотел попасть в Джона Би. Это вышло случайно, она попалась под руку. Дыхание, которое люди обычно осуществляли, не задумываясь, опять начало казаться трудно выполнимой задачей. Удивительно, но она ему верила. Подстрелить сестру он не хотел. Сначала они чуть не погибли во время шторма, а теперь это. Будто бы Смерть ходила за Сарой с заточенной косой. Если смотреть правде в глаза, то можно легко понять — этим всё и должно было закончиться в аэропорту. Но беду отвело. Отведёт ли на этот раз? За размышлениями Стоун, которая только обрела Сару и теперь могла вновь потерять, упустила часть разговора. И услышала только: — Меня не волнует то, что я попал. — Он признался в этом просто, словно ничего такого и не сказал. Уорд пытается до него донести, что так нельзя, а он в ответ припоминает всё возможные грехи родственницы. — Замолчи, заткнись… — шепчет мужчина, что не заставляет его остановиться. — Когда до тебя уже дойдёт? Когда она всех нас поубивает? — лихорадочно шепчет Кэмерон. Разговор заходит в тупик. Кэл кладёт руку на его локоть. — Он просто запутался. Ему нужно отдохнуть. Мы выйдем проветриться. — Извинившись перед пришедшим сотрудником, она вывела его на улицу, ненавязчиво удерживая за запястье. Когда они оказались снаружи, блондин прислонился к перилам спиной, а она встала напротив, едва не касаясь его ноги полусогнутым коленом. Казалось, что на улице было даже лучше, дышалось легче. Не было духоты стен. Не было напряжения. Не было старшего члена семьи. Скользнув большим и указательным пальцами в карман, акула вытащила мятую пачку с зажигалкой и закурила. В такую погоду пагубная привычка была скорее обременительной: сигарета сгорала быстрее, а дым драл горечью пересохшее горло. — Ну? — подняв голову, посмотрел на неё с вызовом. — Что? — идеальные тёмные брови взметнулись вверх. — Думал, ты сейчас ввернешь не менее изнурительную лекцию, — мокрые пряди качались перед глазами, скрывая некую сложную эмоцию. Не разочарование и не смятение… Сместив нижнюю челюсть так, чтобы не дымить ему прямо в лицо, выдохнула и сказала: — Чтобы вызвать у тебя чувство вины? Я сомневаюсь, что это возможно. — Она сложила одну руку под грудью, а локоть второй уперла в первую, чтобы удобно было затягиваться. — А ещё я думаю, что у нас есть проблемы посерьезней, чтобы тратить время на обвинение тебя в том, чего ты не хотел совершать. Стоит ли испытывать раскаяние за то, чего ты не хотел совершать? В данном случае, наверное, стоит. Но опять же, даже не близко к верхушке наших приоритетов. Она говорила об этом просто, словно раскладывала в правильном порядке дано детской загадки. Но в действительности же это было глубоким проявлением принятия. В особенности потому, что это шло вразрез с её принципами. В отведённом в сторону взгляде она уловила тонкий намёк на благодарность. Больше всего сейчас ей хотелось к нему прикоснуться. Совсем недавно он обнимал её, держал в своих руках. Но между ними была пропасть из неопределённости и неловкости. Рэйф не был уверен, что между ними происходит, ведь ещё утром она обрывала последние нити привязанности между ними, а потому не предпринимал попыток сблизиться. Ей нужно было найти способ, слова, чтобы сообщить ему, что она передумала уходить. Но сейчас она ещё не была к этому готова. Поэтому они так и стояли молча на едва приличном расстоянии друг от друга.

***

Неизбежно, как сезоны сменяют друг друга, а одна дата — другую, на Багамах стемнело. Полицейские отвезли их к месту, где тем удалось перехватить украденное. Молодые люди сидели на канате между оградительными столбами набережной. Поговорив с сотрудниками, Уорд подошёл к ним со словами: — Поверить не могу, всё здесь. Если не ошибаюсь, всё на месте. Господи! Он неловко присел рядом с ними на ограждение. Кажется, его слова совсем не трогали Рэйфа. Мужчина тоже это заметил: — Рэйф, я знаю, ты расстроен. Тебе не по себе, но не надо себя корить. Я знаю, ты не хотел её ранить. Полиция проверила всё больницы и морги… Её там нет. Это хорошо, значит, с ней всё в порядке. Парня здесь не было. Его сознание витало где-то далеко. Но Кэл не до конца понимала, что не так в словах его отца. — А что, если со мной не всё в порядке? — его голос был пугающе пустым, будто бы он уже сам был давно мёртв. Подчиняясь внезапному порыву, она тянет к нему руку, но ладонь замирает на полпути. Пальцы тревожно дрожали в свете красно-синих мигалок. — Что, прости? — Я не в порядке… — вторит сам себе в каком-то неадекватном угаре. — Нет, не правда, у тебя всё хорошо! — Нет, папа, не хорошо… — не смотрит на старшего Кэмерона, глаз не сводит с его сына. — Мы поедем домой, хорошенько выспимся, съедим по стейку… Уверен, завтра ты проснёшься другим человеком. «Ага, конечно, как будто бы это всё сотрёт ластиком. Он станет человеком, который никого не убивал.» Глаза блондина закатываются болезненно, нездорово. Он склоняется вниз, упираясь ладонями в лицо, будто бы это могло прогнать боль из его головы. — Пап, я думал, что всё нормально, но нет… — Ну всё, возьми себя в руки, — Уорд положил руку на его спину, изображая участие. Но пока он не видел, кивнул Аккелии. Этот жест мог означать только одно: «Угомони его. За этим ты здесь». Ей не нужна была команда, потому что она сама этого хотела. Или всё же нужна, потому что она боялась сама добровольно приблизиться? Будущий-вроде-как-жених встаёт на ноги, продолжая бормотать под нос: — Меня преследуют одни и те же мысли… И я не знаю, могу ли их контролировать. И я боюсь, как бы чего не вышло. Я не знаю, сколько ещё дерьма смогу выдержать! — она встала, пытаясь следовать за ним шаг в шаг, но вряд ли Рэйф сам знал, куда его несут ноги. Поэтому выскочила прямо перед ним, решительно положила руки на щеки, поглаживая подушечками больших пальцев. — Эй-эй, солнце. Я тебя услышала. Давай поедем домой, ты всё мне расскажешь об этих мыслях. А я потом поговорю с твоим отцом, донесу всё это до него, обещаю. — Смотрит в глаза и не встречает сопротивления. Кажется, он уже был согласен на всё, когда она ласково обратилась к нему. — Он меня не слушает… — мямлит по инерции. — Я знаю, я знаю, — сердце льётся реками скорбящего отчаяния по нему. Чтобы заставить проклятущий орган прекратить, обнимает его, прижимается всём телом, к самой груди. Чувствует, как он носом утыкается ей в плечо, вдыхает глубоко, часто, пытаясь успокоиться. Руки не очень ловко приходятся по её спине, пока не останавливаются на ткани одежды, сминают изо всех сил, едва ткань не трещит. А она губами одними говорит его отцу: «Вызывай машину!».

***

В силу употребления им определённых запрещённых препаратов, работа сознания и вообще процессы восприятия окружающей действительности у него были изменены, повреждены. Но Рэйф к этому даже почти привык. По крайней мере, начал замечать некоторые закономерности. Иногда, после кайфа, приступа агрессии или истерики, он попадал в вакуум. Словно плыл в невесомости, не понимая, где он и что делает, забывая, как попал в ту или иную точку пространственно-временного континуума. Вот и сейчас не помнил, что было до. Как он попал в эту машину? Догадывался, что её арендовал его отец, но точно сказать не мог. Как долго они ехали? Неизвестно. На его плече уложила голову черноволосая девушка. Он повернулся, чтобы рассмотреть её милое, драгоценное лицо. Безмятежное. Она тихонько посапывала, наверное, устала. Не обременённый каким-либо фоном для мыслей, думал только о том, что было для него важнее всего. Что было центром его существования. То есть, о Кэл. Шестерёнки сознания поворачивались с трудом, очень неохотно. Но вот из плотного серого тумана появляется первое воспоминание. Он качает её в танце, сжимает изящную плоть сильнее, чем стоило бы. И обещает, сам себе обещает, что обязательно её защитит. Что бы ни случилось и что бы ни потребовалось ради этого сделать. Одно растворяется, как сахар в воде, чтобы уступить место следующему. Как она смело, без тени сомнения или неискренности, говорит о том, что из него получится хороший бизнесмен. И сразу же, в довесок, как она спокойно принимает его обещание вернуть деньги. Аккелия не только верила в него и ему, но и всегда была рядом. Она выгрызала это право, когда он запрещал и отталкивал. И тогда, когда случилось ужасное, когда было разумнее всего бежать подальше, обнимала его плечи, стараясь иссушить слезы. Снимала с него одежду в алых пятнах преступления против жизни, причесывала и отпаивала холодным чаем. Крепко держала за руку, когда нужно было встретиться с гневом отца один на один. Была крепким плечом, когда его сестра пропала в чёрных водах, напрочь забыла о своём горе, задвигая его в самый дальний угол. Вдруг из всех картинок выделяется явно голос отца. Режущий извилины словами о том, что он её обманывает, и когда она это поймёт, её пронзит боль. Вот он стоит на пороге её комнаты и обещает ей, что никогда больше никто не причинит ей боли. Обещает, потому что так нужно, чтобы она вновь прикоснулась к нему со всей этой своей теплотой. Обещает, что не повторится то, что разбило её на миллион зеркальных осколков, а для него было просто и естественно, как смять жестяную банку подошвой ботинка. А потом он нарушил свою клятву. Не чьими-то чужими руками, не пустив на самотёк, не из невежества, а своими руками, бесконечно уверенно, в совершенстве сознательно. Получалось, соврал. Получалось, его отец оказался прав. Теперь он никогда не забудет её испуганное лицо. Широко распахнутые глаза загнанной в угол жертвы. Боящейся его Кэл. В груди разверзается пропасть боли, которой он так боялся. Он знал, что однажды игнорирующий очевидное разум даст слабину. И теперь в груди что-то отчаянно щемит, глаза пощипывает от слез, пробивающих себе дорогу с неистовством стихии. Ему кажется, что его тело покрывается трещинами, что через пару мгновений оно посыпется пылью. Но сквозь трещины можно увидеть свет. Несмотря на всё, что он с ней сделал, она защищала его, подвергая себя смертельной опасности. Что-то внутри него откликается на лучи её преданности. И, не в силах обернуть это в слова, в решение, в конкретный выбор, парень просто чувствует, что будет хранить в себе это. Будет бороться до последнего вздоха, чтобы проклюнувшееся зацвело во всю силу. Если ещё не всё потеряно, он попробует всё исправить.

***

Какая-то кочка, качнувшая машину, разбудила Аккелию, но она отказалась открывать глаза, пока они не окажутся на месте. Так она оказалась в сюрреалистичном пространстве между сном и бодрствованием. Что-то тёплое уткнулось ей в голову ненадолго. А потом шёпотом: — Просыпайся, мы приехали, — и пришлось перевести себя в вертикальное положение, потирая сонные глаза. Осознание пришло не сразу. Рэйф что, поцеловал её? Они устало выгреблись из транспорта. После незапланированного вечернего сна вернулись воспоминания. Они должны были поговорить. Желательно закончить, пока Уорд не вернулся. Девушка подняла взгляд на парня, и тот удивительно спокойно кивнул. Акулы поднялись на второй этаж и зашли в его комнату. С каждой ступенькой она всё больше нервничала. Она знала, что хочет сказать, но не знала, как это сделать. Стоун втянула ртом воздух, словно это помогло бы набраться решительности, и села на край кровати. — Прежде чем ты со мной поделишься, мне нужно тебе тоже кое-что сказать. «Блять, что со мной? Почему я перед ним робею как школьница?» Кэмерон присел перед ней на корточки и посмотрел снизу вверх. Это положение сразу же напомнило о том, как совсем недавно перед ней так сидел его отец, отчего появилось отторжение, захотелось отодвинуться. Но в его глазах не было притворства или угрозы, только… Это было почти благоговейное восхищение? — Я хотела сказать… Можешь ранить меня, унижать, если так надо. Я всё понимаю, правда. Только давай вернём всё, как было раньше. Я хочу быть рядом. Мне нужно быть рядом, понимаешь? — Когда он так смотрел на неё и внимательно слушал, говорить было сложно. Она не понимала, почему, но голос её сорвался, казалось, она вот-вот расплачется. Он взял её руку в свою резко, поспешно, сжимая меж пальцев крепко. — Никогда такого никому больше не говори, поняла? — голос стал ниже на пару тонов. Он нахмурился и посмотрел ей в глаза. — Даже мне. Пару мгновений она растерянно, испуганно хлопает ресницами. Только сейчас улавливает, что боялась его реакции на своё откровение. Боялась, что ударит, оттолкнет, когда она была так уязвима. Глаза Рэйфа опускаются на её ноги. Он не знает, как ещё её убедить. Видит колени, которые когда-то были идеально гладкими. Теперь они шелушатся, потому что на них заживают ссадины после того, как она упала в аэропорту. Поднимает взгляд выше и видит в темноте очертания синяка. Уродливое тёмное пятно растеклось кляксой по равнинам подтянутой кожи. И это сделал он. Парень нагибается и целует гематому в одном месте, потом в другом, третьем. Она не двигается, даже дышать себе не позволяет. — Никогда, никогда, никогда больше, — тихо шепчет он, когда приподнимается над её телом. И в этом простом жесте так много всего. Сожаления, извинения, обещания, заботы… — Рэйф… — тихо зовёт его. Не смутиться уже невозможно, когда он целует её ноги после того, как сам ранил, после того, как между ними стояла стена холода. Он поднимает голову, и в глазах она видит, что все двери распахнуты. В нём не осталось ничего, что было бы для неё тайной. И ему тоже страшно. Там ещё никто никогда не был. И поэтому и совсем не потому, она опускает голову ниже, чтобы встретиться с ним губами. Врезается грубо, между ними всё распадается на атомы, до первоначального состояния. Они исчезают друг в друге — разомкнуть губы, только чтобы снова к ним припасть. Кэл нежно проходится языком по его коже, отчего он хватается за её плечо, чтобы не упасть. Её руки ложатся ему на шею, пальцы зарываются в волосы, сжимают их. Ей воздуха мало, ей его мало. Ему недостаточно этих касаний, ему всегда будет недоставать её. Сквозь поцелуй, который заставил бы все океаны Земли закипеть, он слышит приглушённый всхлип. Отодвигается, чтобы посмотреть на лицо. Тонкие дорожки слез бороздят лицо. Она тихо плачет, почти беззвучно, но глаза отвечают на незаданный вопрос. Плачет от счастья. Кэмерон бросается к ней диким зверем, нападает на лицо. Горячие губы целуют лоб, щеки, собирая солёную влагу, нос, глаза. Снова и снова на неё обрушивается ливень из его неудержимых чувств. Потерявшись в пространстве, не знает, куда деть замершие в воздухе руки, не замечает, как дыхание оказывается на шее, обжигает. Сердце в груди колотится, требует стать с ним ещё ближе. И подчиняясь его зову, она совершенно не находит времени думать. Аккелия находит тонкую кожу шеи, под которой напряжённые вены видны. Нежно покрывает поцелуями, поднимаясь всё выше, пока не находит мочку уха и слышит судорожный вдох. Руки Рэйфа бережно поглаживают талию, поднимаются выше, еле ощутимо проводят по топику. Самые кончики пролезают под ткань, а потом ладонь сжимается на груди, срывая бутон первого стона. Терпение — уже невозможность, уже без вариантов длительности, уже из сферы фантастики. Девушку, кажущейся такой маленькой с этими большими заплаканными глазами, он поднимает на руки, чтобы мягко положить на середину кровати. От испуга, не чувствуя под собой никакой опоры, кроме его рук, прижимается к плечу. Рэйф нависает над ней, его лицо трогает скромная улыбка: — Ты уверена? — простой вопрос, который он никому не задавал. Он никогда не спрашивал, лежащие под ним никогда не имели претензий. Стоун один раз чётко кивает. Его пальцы цепляются за топик, она поднимает руки, и тот летит куда-то в сторону. Он припадает к оголенному телу, словно к святому источнику. Рука сжимает грудь, пока вокруг соска второй скользит язык. Покрывало под её рукой сминается, она выгибается навстречу ему, ища ещё больше соприкосновений бездумно. Внутри клубок чувств оборачивается новыми нитями, нитями возбуждения и пламени страсти. Но не той, когда важно лишь тело, когда хочется рвать одежду из-за вожделения. А когда хочется отдать кусочек души, открыться больше положенного, касаться, боготворя. Кэмерон выпрямляется, чтобы избавиться от футболки, но нервно дёргает слишком сильно, застревает, не попав головой в ворот. — Тихо, тихо, — шепчет Аккелия, успокаивая тревожный порыв, садясь. Сама берётся за край и поднимает ткань, пока она не освобождает его из своего плена. Но волчица не откидывается обратно, вместо этого руками исследует открывшуюся область, стараясь запомнить, выучить наизусть всё, что видит. Мажет по рёбрам губами, вызывая дрожь. Языком ведёт по животу, доставляя удовольствие одним лишь тем, что это именно она. Пуговица поддаётся ей, затем молния, и элемент одежды падает на пол. Рэйф подаётся вперёд, заставляя её лечь обратно. Цепочка поцелуев опускается всё ниже, пока не достигает границы шорт. Расстегнув, тянет на себя, наблюдая с нежностью за тем, как её ножки выскальзывают наружу. Он берёт её под коленом и касается губами внутренней стороны бёдра. Поднимается всё выше, опаляя своим теплом, выуживая стоны, которые становятся всё громче по мере приближения. Он хочет слышать её голос, он хочет знать наверняка, что ей точно приятно. Неожиданно ему стало важнее её удовольствие. Он готов был без страха отдавать и отдавать, потому что знал, что вернётся в стократном размере. Его рот касается её нижнего белья, пока она напрягается под его руками, бессильно извиваясь. А потом он избавляет её от него, чтобы больше между ними не осталось ничего. Он смотрит на неё, и она снова кивает. Рэйф сует руку в тумбочку рядом, вытаскивая небольшую блестящую упаковку. Пока он надевает презерватив, Кэл глубоко дышит. Когда она представляла, как это произойдёт, если произойдёт, а представляла она это много раз, она всегда думала, что будет сомневаться, будет полниться страхом пожалеть об этом позже. Но ничего подобного в голове не было. Девушка была кристально уверена, что хочет это сделать. Что так будет правильно. Что может быть правильнее проявления их чувств таким образом? Она уже дала ему ответ. Согласилась перейти черту, у которой они балансировали несколько лет, сознательно не пересекая. Возможности вернуться назад, отменить совершенное, не будет. И это её полностью устраивало. Член парня упёрся в неё, слегка потерся о влажную промежность, дразня, заставляя заскулить от желания и податься вперёд. Блондин медленно ввёл его внутрь, отчего Аккелия глухо простонала. И через секунду увидела его, нависшим над ней. Он опустился, чтобы оставить на её губах сладкий, томящий поцелуй. Первый толчок в самую глубь её естества, казалось, что он был создан какой-то высшей силой, чтобы наполнять её, а она была создана, чтобы принимать его в себе, словно две части целого, идеально соединяющиеся друг с другом. Его рука расположилась рядом с её головой, он переплел их пальцы в знаке бесконечной привязанности. Он двигался медленно, никуда не спеша, растягивая процесс, делая его бережным и совершенно всеобъемлющим, неизмеримым. Потому акула могла водить по его лицу ладонью, целовать его щеки, лицо, когда им не нужно было хватать ртом воздух. Что было между ними? Можно ли это было назвать заветным словом? Тем словом, которое она боялась произнести даже в мыслях. Не потому, что боялась самого чувства, идеи о нём. А потому, что боялась, что он услышит, прочтёт в её глазах. Или они оба всё поняли, когда услышали ускорившееся сердцебиение друг друга, которое потом ещё долго возвращалось к норме? Или всё было очевидно для стороннего наблюдателя, который мог увидеть, как они обнажённые уснули под одним одеялом, переплетаясь телами, так и не отпустив рук?..