В поисках веры

***

             Феликс просыпается лишь днём. Вымотанный произошедшим вчера, он соскабливает себя с кровати и бредёт в туалет. Отлив, Феликс быстро принимает душ и чистит зубы, выстраивая в голове план дальнейших действий. Вот только, чтобы выполнить первый задуманный пункт, ему необходимо поговорить с Чонином, а это то ещё испытание: наверняка последуют тупые шуточки. Вымученно вздохнув, Феликс отправляет бекон вместе с яйцами на сковородку, а сам берётся за телефон, который светится десятками пропущенных звонков и сообщений от Хёнджина. Вот же блять. С ним нужно будет обязательно поговорить, но сначала Чонин. Собрав свои яйца в кулак, Феликс нажимает на вызов и слушает длинные гудки.              — Чего тебе в такую рань? — недовольно ворчит Чонин, а Феликс выгибает бровь.              Рань? Время уже два часа дня.              — Мне нужен телефон Дерека, — отвечает Феликс, закусывая губу и морально готовясь к издёвкам. — Ты ведь знаешь, как с ним связаться?              Кажется, Чонин ещё не до конца проснулся, так как в трубке повисает тишина, прерываемая лишь его тяжёлым сопением.              — Дерека? Ты что, решил его у мужа отбить?              — Господи, сходи на хуй, — стонет Феликс, но затем серьёзно добавляет: — Извиниться перед ним хочу.              — О-о-о, вчера ваша свиданка с Хёнджином прошла продуктивно? — в голосе Чонина слышатся игривые нотки, вот только Феликсу не до веселья. — До тебя наконец дошло?              — Просто помоги, Нинни, — Феликс поджимает губы, ожидая ответа.              — Вообще, мы переписывались буквально пару раз, — задумчиво тянет Чонин. — Я попробую написать ему сейчас, но ты должен будешь мне рассказ о том, как прошло ваше свидание с Хёнджином.              Вот же паршивец. Феликс так отчётливо представляет наглую ухмылку Чонина, будто он сидит прямо перед ним.              — И ещё, — осторожно начинает Феликс. — Мне нужен сегодня выходной. Сможешь кого-нибудь выдернуть вместо меня?              — Да ты охуел там совсем?! Мы как должны программу проводить? — недовольно восклицает Чонин, а затем тихо буркает: — Я попытаюсь уговорить Марка, но даже не думай, что сможешь увильнуть от рассказа.              Дав клятвенное обещание выложить всё как есть, Феликс кладёт трубку и выключает плиту, на которой уже начал подгорать завтрак. Сообщение от Чонина с номером Дерека приходит довольно-таки скоро — и как он смог его раздобыть? По-быстрому затолкав в себя еду, Феликс набирает номер Дерека. Кажется, будто гудки длятся вечность. Так мучительно долго, что Феликс, струсив, уже хочет положить трубку, как слышит давно знакомый голос:              — Привет? Это кто?              Как же много раз Феликс слышал это «привет», и как же непривычно слышать его снова спустя столько лет молчания.              — Это я, — прочистив горло, отвечает Феликс.              — Вау, — шепчет Дерек. — Твой голос стал ещё ниже. Потрясающе звучишь.              От смущения полыхают даже уши.              — Спасибо, — бурчит Феликс. — Я… — начинает он, но не знает, как продолжить. — Я…              — Решил извиниться?              — Да, — Феликс облегчённо выдыхает: Дерек всё ещё знает его так хорошо.              — Я ждал этого, если честно. Долго ждал. Настолько долго, что уже успел выйти замуж, — хихикает он.              Феликс стыдливо опускает глаза в пол, разглядывая свои носки. С извинениями он и правда затянул. Сколько там уже прошло? Почти шестнадцать лет? Чуть ли не половина его жизни. Но лучше уж поздно, чем никогда. Так ведь?              — Прости меня, — говорит он. — Я знаю, что неправильно поступил с тобой, но не мог иначе.              В трубке слышится вздох. Дерек молчит, а Феликс не знает что сказать дальше. Да и надо ли? Это событие давно минувших дней, у них обоих уже совсем другая жизнь. Однако после продолжительной тишины Дерек всё же подаёт голос:              — Знаешь, ты был единственным светлым воспоминанием из моего юношества. С нашей первой встречи в том лагере я месяцами ждал лета, чтобы увидеть тебя, — откровение Дерека ползёт мурашками по телу. — Я всей душой ненавидел то место, но, когда ехал туда, думал лишь о тебе. О твоём смехе, твоей улыбке. Все ужасы, что ждали меня там, меркли на фоне встречи с тобой.              Феликс делает глубокий вдох, чувствуя, как мокнут глаза. Он выходит на улицу, устраиваясь на веранде, где уже вовсю палит горячее солнце, выжигая на сердце старые воспоминания. Чонин не знал всей истории. На самом деле никто не знал, а Феликс активно старался забыть, чтобы смочь жить дальше.              — Каждый раз, когда они показывали фотографии с целующимися парнями, а затем били нас током, мне было всё равно. Да, я чувствовал боль, но знал, что это не заставит разлюбить тебя, Феликс.              Зверь внутри просыпается и протяжно стонет, как и Феликс стонет, наваливаясь на ограду. Он утыкается лбом в деревянную поверхность, пока с лица падают крупные слёзы. Столько лет Феликс не вспоминал, не давал себе даже шанса вспомнить, а сейчас картинки прошлого обрушиваются на голову вместе с пожирающим стыдом. Ему причинили столько страданий посторонние люди, но вину почему-то чувствует он сам.              — Я не хотел, чтобы было так, — сквозь рыдания говорит Феликс. — Прости, прости меня. Моя мать тогда нашла твои письма, понимаешь? Я не мог ответить тебе, не мог…              — Феликс, — перебивает его Дерек. — Я не виню тебя. Просто беспокоился, что с тобой могли сделать что-то. Она ведь ничего не сделала тебе?..              — Нет-нет. Просто заперла меня дома до поступления и заставляла молиться часами, — хлюпает носом Феликс. — Я правда хотел написать тебе, как-то связаться, но… Господи, она даже пригласила отца Кевина, чтобы он изгнал из меня демона. Я не мог, прости, не мог. Так хотел, но не мог, — он говорит слишком быстро, отчего слова сливаются в месиво, однако Дерек его понимает.              — Тише, Ликс, тише. Я с тобой, уже всё хорошо, — Дерек говорит спокойно, словно убаюкивает, как это было когда-то.              Феликс физически чувствует его нежные прикосновения и лёгкие покачивания из стороны в сторону. Раньше, будучи детьми, после отбоя они сбегали из своих спален и прятались за туалетами, утопая в спасительных объятиях друг друга. Это началось в двенадцать и закончилось в семнадцать — их последнее лето в лагере, когда они виделись. А затем несколько лет мрака и ненависти к геям, которую Феликс еле переломил в себе, вырвавшись на свободу от родителей и сраной церкви, что была в одном квартале от их дома.              Он неоднократно жалел, что пошёл на тот ебучий выпускной со своей девушкой. Девушкой, которая даже не знала, что его сердце уже несколько лет принадлежало другому парню. И пока Феликс отплясывал под заводные песни, притворяясь нормальным, мать перерыла его комнату и нашла самое ценное, что было у него — письма от Дерека. И вот уже никакого Нью-Йоркского университета, а захудалый колледж Лос-Анджелеса вместе с невыносимым чувством вины и собственной неправильностью.              — Я хотел, чтобы всё было иначе. Ты не представляешь, как сильно я хотел.              — Знаю, Ликс. Знаю, — шепчет Дерек. — Я тоже хотел иначе. И я ждал тебя, долго ждал, но… потом я встретил Сэма, и… Я не мог ждать тебя вечность. Прости.              Феликс кивает, но вспоминает, что Дерек его не видит, поэтому говорит:              — Всё нормально. Ты и не должен был меня ждать. Я рад за тебя, правда. Чонин сказал, что ты вышел замуж и вы ждёте ребёнка? — уточняет он, не испытывая и доли злости на бывшего парня.              Дерек должен был двигаться дальше, пока Феликс заперся внутри себя и не мог сделать даже шага.              — О да, — Феликс слышит улыбку в ответе Дерека. — Через пару недель у нас родится дочка. А Сэм невероятный. Он уговорил меня обратиться за помощью и всегда поддерживал. Я люблю его, Ликс.              Это удивительно приятно слышать. Феликс будто наполняется светлой надеждой, что и он сможет так: отпустить прошлое, принять себя и стать счастливым. Обязательно сможет.              — Ты заслужил счастье, — говорит Феликс, стирая подсыхающие слёзы.              — И ты тоже, Ликс. У тебя кто-то появился? Или что тебя натолкнуло на разговор со мной?              Ощущение, будто Дерек читает его мысли, несмотря на огромное расстояние между ними. Знает Феликса лучше, чем Феликс сам себя.              — О Боже, — теперь щёки заливает румянцем, — да, мне кое-кто нравится, но я поступил как мудак.              — Надеюсь, это было не пять лет назад? — беззлобно посмеивается Дерек. — Ещё ведь не поздно всё исправить?              — Не поздно. Я постараюсь это сделать сегодня, — Феликс закусывает губы и отрывает от уха телефон, чтобы свериться со временем — уже начало четвëртого.              — Тогда желаю тебе удачи, Ликс. Не упускай этого парня, ладно?              Феликс расплывается в улыбке и обещает сделать всё возможное. Они прощаются, но не навсегда, давая друг другу обещание обязательно встретиться. Завершив звонок, Феликс тут же открывает переписку с Хёнджином, где уже десять часов висят непрочитанные сообщения.        Hw.Hyunjin: Поговори со мной, пожалуйста Hw.Hyunjin: Не закрывайся. Давай всё обсудим Hw.Hyunjin: Мы сможем преодолеть, что бы там ни было. Прошу тебя, Феликс              Чёрт. Ну вот и что он за придурок? Хёнджин наверняка сходит там с ума, а Феликс сбежал как последний трус. Набравшись храбрости, он пишет в надежде, что Хёнджин ещё не передумал.              

Felix_queen: прости, что свалил

Felix_queen: я еблан

Felix_queen: мы можем поговорить?

             Сообщения очень быстро оказываются прочитанными, но в ответ Хёнджин присылает лишь адрес. Что ж, остаётся надеяться, что Хёнджин не решил его отпиздить за такой проëб. Надев узкие спортивные штаны с прорезями, майку и джинсовку, Феликс вбивает адрес в навигатор своей машины, выезжая на дорогу. Руки на руле нервозно подрагивают, в голове Феликс выстраивает речь, чтобы вымолить прощение, но постоянно путается, срываясь на мат. Ну и хуйня же.              По мере приближения к нужному месту сердце начинает биться всё чаще: слишком знакомые улицы. Чëрт. Он даже не обратил внимания на адрес, а ведь тот буквально в нескольких кварталах от его родительского дома. Стараясь не вспоминать, не думать о той самой церкви, что находится буквально в десяти минутах отсюда, Феликс крепче сжимает руль. Он останавливается около довольно большого дома — по крайней мере, для одного человека. Возможно, тут Хëнджин жил со своим бывшим мужем?               Феликс выбирается из машины и ставит её на блокировку ровно в тот момент, когда на крыльце появляется Хёнджин. Он выглядит таким… мягким, уютным, домашним в короткой белой рубашке и простых узких брюках. Невероятно красивый даже без макияжа.              — Привет, — первым говорит Феликс, неловко засовывая руки в карманы рваных треников. — А где мы?              — Это дом моих родителей, — Хёнджин заправляет тёмную прядь себе за ухо.              — Чë? — вот теперь коленки реально дрожат. — Ты решил представить меня своим родителям после одного поцелуя?              Признаться честно: ссыкотно до пизды. Может, съебаться, пока не поздно? Феликс тут только начал свою тягу к членам признавать, а его уже под венец тащат, что ли? Нет, в целом он не против, давно уже пора, но…              Ор чайки вызывает улыбку. Хёнджин смеётся, прикрывая рот ладонью, и качает головой.              — Я временно переехал к ним после развода, да как-то всё затянулось. И вчера же говорил, что у нас семейный обед. Уйти с него я не могу, а если бы отказал тебе, то ты бы струсил, — объясняет он. — Мы не будем обозначать наши отношения, ладно? Просто познакомишься. Они тебе понравятся.              Точно, обед. Совсем из головы вылетело, да и не до того было.              — А я им?              Портить первое впечатление о себе не хочется. Ну, вдруг у них там с Хёнджином серьёзно всё замутится?              — Понравишься, — с мягкой улыбкой на губах Хёнджин ведёт головой в сторону дома, тем самым приглашая Феликса внутрь.              — Но я в спортивках, — Феликс кивком указывает на себя. — Ты б хоть предупредил. Я надел первое, что под руку попалось.              Он уверен, что на майке где-то есть даже пятно от соуса, поэтому плотнее запахивается джинсовкой. Ладно хоть, её взял. А вот дырки на штанах никак не спрятать.              — Если бы предупредил, ты бы не приехал, — хмыкает Хёнджин и протягивает руку в его сторону. — Доверишься мне?              Посмотрев на крупную ладонь, Феликс хватается за неё, переплетая их пальцы. Ток долбит по нервам, но не причиняет боли — наоборот, даже как-то приятно? Есть лишь лёгкое волнение, смешанное с предвкушением от встречи.              — А они это, — Феликс останавливает Хёнджина около выхода на задний двор. — Точно нормальные? — Хёнджин непонимающе выгибает бровь, поэтому приходится добавить: — Ну, к геям они как? Ты лишь говорил, что они охренели от твоего признания.              Хёнджин начинает громко ржать.              — Я был в браке с мужчиной шесть лет. Конечно они нормально относятся к геям. Расслабься, Феликс.              — Это что-то из разряда «если грустно, то не грусти», — буркает он, но всё же делает несколько глубоких вдохов и выдохов, перед тем как выйти на задний двор.              Они незаметно размыкают руки и проходят к большому столу, где уже сидит несколько человек: родители Хёнджина и, по всей видимости, Йеджи со своим мужем.              — Это Феликс, — представляет его Хёнджин. — Он мой… приятель.              Феликс замечает, как щёки Хёнджина покрываются лёгким румянцем, и немного кланяется в приветствии. Ну, надо ж манеры хотя бы показать? Может, это сгладит восприятие от его рваных треников и замызганной соусом майки.              Мама Хёнджина — Харин — оказывается невероятно очаровательной. Она щебечет над Феликсом, будто это её второй сын, постоянно подкладывая ему в тарелку свиные рёбрышки, картошку и овощной салат.              — Худой какой, — сетует она. — Ешь давай. Ваша холостяцкая жизнь плохо сказывается на здоровье. Хёнджин вон, — указывает Харин в сторону сына, — совсем исхудал после развода.              — Мам, — Хёнджин закатывает глаза, принимая ещё порцию рёбрышек от матери.              — Не мамкай, — цыкает она. — Муж тебе нужен хороший. Чтоб детей тоже хотел, а не как этот твой, — Харин заметно морщится, не произнося имени бывшего мужа Хëнджина, и обращается к Феликсу: — А ты, Феликс, детей хочешь?              — Ощеньф, — сквозь набитый мясом рот отвечает Феликс, из-за чего кусочек еды вылетает на тарелку.              Что ж, с манерами он тоже проебался. Чувствуя, как горит лицо, Феликс хорошо пережёвывает пищу и делает большой глоток колы. Он косится в сторону Хёнджина, который тоже весь красный, будто помидор. Харин же переводит взгляд то с Феликса на Хёнджина, то обратно и подозрительно щурится.              — Милая, отстань ты от них с детьми, — успокаивает жену Джун. — Когда надо, тогда и обзаведутся.              — А ты не лезь, — бросает Харин и оборачивается вновь к Феликсу с Хёнджином. — Приятели, говорите? Ты, Феликс, тоже гей?              Пожалуй, возвращаться к еде было откровенно хуëвой идеей: новый кусок мяса застревает в горле, перекрывая доступ к кислороду. Феликс закашливается, а Хёнджин опять хлопает его по спине, за что получает взгляд, полный мучений. Ну Феликс же говорил ему, что так делать нельзя…              С горем пополам мясо падает в желудок — Феликс жадно глотает воздух и вытирает лицо, на котором аж слёзы выступили.              — Я не гей, — отдышавшись, отвечает он. Рядом Хёнджин поджимает губы, утыкаясь взглядом в тарелку, поэтому Феликс добавляет: — Но парни мне нравятся.              Произнесённое в кругу людей откровение влечёт за собой нереальное чувство свободы. Ощущение, будто Феликса сковывали цепи, которые он никогда не замечал, а сейчас даже дышать легче. Они сталкиваются с Хёнджином взглядами, и преступно пухлые губы изгибаются в улыбке. Под столом Хёнджин сжимает его ладонь, вновь сплетая их пальцы, а Феликс хочет завизжать во всё горло от переполняющего восторга.              — Нравятся, говоришь, — Харин как-то уж слишком коварно улыбается и стреляет глазами в сторону сына. — А Хёнджин тебе как?              — Боже, мам, — Хёнджин свободной рукой прикрывает своё пылающее лицо, а второй — сильнее сжимает ладонь Феликса.              Так, разговор заходит туда, куда изначально не планировался. Вроде как они решили не обозначать свои отношения, и знакомство должно было быть чисто дружеским, а не таким. Но, может, плевать? Всё равно уже это самое знакомство по пизде пошло. Да и чего тянуть кота за яйца? И так Хёнджину нужно было признаться. Отложив вилку, Феликс выпрямляет осанку и со всей серьёзностью, на которую в принципе способен, смотря в глаза Харин, говорит:              — Нравится.              Теперь Хёнджин так сильно стискивает руку, что Феликс крякает от неожиданности, привлекая ещё больше внимания. Харин же, довольная его ответом, хлопает в ладоши и радостно восклицает:              — Так вы встречаетесь! И давно?              — Мам, — подаёт голос Хёнджин, который, кажется, изобрёл новый оттенок красного своим лицом. — Давай поговорим об этом позже?              — Ох, милый, у тебя мужчина появился, а ты молчишь! — Харин прям светится, пока рядом сидящий Джун удручённо вздыхает, с сочувствием поглядывая на Феликса. — Рассказывайте давайте всё. Как познакомились? Кто признался первым? Когда детей плани…              — Господи, мама! — вклинивается Йеджи. — Отстань от них, иначе они сейчас от смущения воспламенятся. И вообще, у меня же новости есть. Вы их послушать не хотите?              Феликс бросает в её сторону полный благодарности взгляд. Ну и классная же сестра у Хёнджина.              — Говори, милая, — просит Джун, явно желающий перевести тему. — Что у вас там за вести?              Йеджи широко улыбается, ластясь к своему мужу Итану, и выдаёт:              — Мы ждём ребёнка!              Ну пиздец. Все вокруг сговорились, что ли? Почему Феликса окружают одни беременные женатики? Господь совсем не милостив, как бы ни говорил отец Филипп. Пока все переключаются на Йеджи с Итаном, осыпая их поздравлениями, Феликс поднимает взгляд на небо, одними губами произнося: «Ты редкостный говнюк, Господь».              К счастью, тема беременности Йеджи затмевает собой прошлую, и от Феликса с Хёнджином отстают. Временно. Феликс то и дело ловит взгляды Харин, которые будто бы говорят: «С вами мы ещё всё обсудим».              На улице постепенно начинает темнеть, а Феликс чувствует себя всё свободнее, находясь в кругу семьи Хёнджина. Они совсем другие: открытые, подшучивающие друг над другом, заботливые и поддерживающие. Ужины же со своей семьёй навевают на Феликса лишь тоску. На них всегда было строго, мнение Феликса не учитывалось, ему в принципе постоянно затыкали рот, не давая высказываться, но давая понять, что он ниже всех по статусу. А здесь Джун с интересом вступает с ним в дискуссию о грядущих выборах, в чём-то соглашаясь, в чём-то не очень, но не пытаясь его переубедить — принимая. Они все настолько расслабляются, что Хёнджин даже устраивается головой у него на плече, рукой под столом поглаживая по бедру — ток приятно щекочет.              Всё так хорошо и так искреннее — не верится. Феликс лениво потягивает колу, краем уха слушая разговор семейства Хван, но настораживается, когда речь заходит о религии.              — Да, служба сегодня была просто чудесная, — Харин поддерживает дочь.              — Вы верующие? — прочистив горло, спрашивает Феликс.              Руки мелко подрагивают, и, чтобы как-то унять нервозность, он начинает теребить салфетку, лежащую на столе. Хёнджин шепчет ему на ухо: «Всё нормально», сжимая бедро сильнее.              — Конечно, — кивает Харин. — И церковь у нас тут прекрасная. Такие люди в ней хорошие работают, не то что в прошлой, — она хмурится, легонько стукнув по столу кулаком.              — Дорогая, не стоит вспоминать, — Джун мягко целует жену в висок, но Харин лишь фыркает.              — Да их нужно закрыть! Представляешь, Феликс, в прошлой церкви мне заявили, что мой сын грешен и ему нужно покаяться! Покаяться за свою любовь! Это ещё что такое? Куда смотрит государство?              Феликс шумно сглатывает, утыкаясь взглядом в деревянную поверхность стола.              — Мам, давай не будем, — начинает Хёнджин, но его перебивают:              — И ты туда же! Это неправильно. Нужно бороться за свои права, милый, — отчитывает Харин сына. — Я уже несколько раз писала на них жалобы, но пока приходят лишь отписки. Ну ничего, мы тут с отцом Ричардом поговорили, он обещал помочь приструнить их. Представляете, у них даже детский лагерь есть! Говорила я с одной прихожанкой оттуда, она мне такие ужасы рассказала. В том лагере всё ещё геев лечат, — она морщится на последнем слове и воротит носом. — У нас, между прочим, конверсионную терапию давно запретили. Они закон нарушают, а вы предлагаете мне успокоиться?              Холодный пот выступает на спине. Феликс старается дышать ровно, но дыхание всё равно сбивается от прорывающихся в сознание воспоминаний. Подобных мест по стране полным полно, и, возможно, это банальное совпадение, но уточнить стоит, ведь она находится совсем недалеко оттуда, поэтому Феликс осторожно спрашивает:              — Что это за церковь?              — Которая на углу Каунсил-стрит и Север-Юнион-стрит. Там заведует всем отец Кевин. Отвратительный человек. Он предложил мне обряд экзорцизма, чтобы Хёнджина очистить от демона. Это что за средневековье такое?              Горло сжимает от спазма. Отца Кевина Феликс вряд ли когда-нибудь забудет. И жив ведь ещё, старый урод. Но если они ходили в одну церковь, почему Феликс вообще не помнит Хёнджина? Он же ни разу не пропускал службы, а парня своего возраста точно бы заприметил и обязательно попробовал бы подружиться.              — Давно вы живёте в этом районе?              — Переехали сюда, когда мне было шестнадцать, — отвечает Хёнджин. — А что? Ты тоже жил здесь?              Феликс кивает, чувствуя, как к нему притягиваются взгляды, а глаза начинают слезиться.              — Мы с родителями ходили в ту церковь. Я… я ездил в их лагерь.              — Ох, милый, — Харин становится мягче и протягивает к нему руку, сжимая ладонь, в которой салфетка превратилась уже в мелкую крошку.              Подняв на Харин взгляд, Феликс видит: она всё поняла.              — Мне очень жаль, — шепчет она, а Джун рядом с ней кивает. — Дети не должны страдать.              Шмыгнув носом, Феликс сжимает ладонь матери Хёнджина в ответ, наполняясь благодарностью. Семья Хёнджина не задаёт вопросов, Харин же осторожно называет Феликсу адрес их новой хорошей церкви, куда он может обратиться за помощью. Оказывается, в мире есть действительно много религиозных мест, где принимают таких как они с Хёнджином, что вселяет надежду на лучшее. Пытаясь разрядить обстановку, Харин хвастается, что отец Ричард из их церкви венчает гомосексуальные пары, на что Хёнджин смущённо стонет, прячась лицом в плече Феликса.              — Это вам на заметку, мальчики, — широко улыбаясь, говорит она.              Теперь и Феликс хочет спрятаться от её намекающего взгляда.              — Да больно Хёнджину это надо, — хмыкает Йеджи. — Он с нами на службы даже не ходил.              Теперь понятно, почему Феликс не помнит Хёнджина: они банально не пересекались. Интересно, как бы сложилась его жизнь, если бы Хёнджин хоть раз пришёл на воскресную службу?              — Если для Феликса это важно, то… — Хёнджин приподнимается с его плеча, но осекается, когда в него впиваются взгляды.              Он краснеет кончиками ушей и присасывается к стаканчику с колой, отворачиваясь от присутствующих. А вот Феликса переполняет странная нежность и благодарность. Чёрт, Хёнджин не против с ним обвенчаться. Это так… важно. Нужно. Правильно.              — Да мой братишка втюрился по самые яйца, — разряжает атмосферу Йеджи, на что получает нагоняй от матери.              Сердце в груди отзывается, а зверь удовлетворённо урчит, сворачиваясь клубочком. Пока семейство Хван вступает в новую перепалку, Феликс ведёт ладонью по бедру Хёнджина, привлекая его внимание. Всё ещё смущённый, Хёнджин оборачивается, неловко улыбаясь и покусывая губу. Феликс наклоняется ближе и шепчет Хёнджину на ухо, чтобы никто не услышал:              — Я тоже не против однажды обвенчаться с тобой.              Слышится тихий вздох, а после Хёнджин вскакивает, чем привлекает взгляды своего семейства.              — Думаю, нам пора, — он тянет Феликса за рукав джинсовки, заставляя встать. — У нас обоих завтра работа, так что…              Вот же лжец. Хёнджин прекрасно знает, что по понедельникам у Феликса выходной.              — Да-да, как же, — хмыкает Йеджи, хитро поглядывая на них.              Они быстро прощаются с семьёй Хёнджина, извиняясь за столь резкий уход. Когда они выходят за калитку, в спины прилетает крик Йеджи:              — Я жду приглашения на свадьбу!              Уткнувшись глазами в свежескошенный газон, они доходят до машины Феликса в неловкой тишине. Нужно что-то сказать, но слова не лезут наружу. От мучительных страданий его спасает Хëнджин:               — Мы с тобой… Я бы хотел поговорить насчёт вчерашнего, — спокойно говорит он, а Феликс согласно кивает. Им точно стоит всё обсудить. — Тогда на твою дурацкую веранду? С неё тебе некуда будет бежать.              — Чë это она дурацкая?! — обиженно восклицает Феликс. Веранду он свою обожает.              Но Хёнджин не отвечает, а лишь посмеивается, направляясь к пассажирскому сиденью. Феликс бурчит под нос, пристёгиваясь ремнём безопасности и выезжая на тихую улицу в направлении собственного дома.                    

***

      Несколько банок пива отправляется в мини-холодильник, а Феликс вместе с Хёнджином усаживается на деревянную веранду. Скинув кеды, Феликс вытягивает ноги, наслаждаясь приятным ветерком. Банки «пшикают», Феликс делает большой глоток — охлаждает. Чуть ли не мыча от удовольствия, он прикрывает глаза. Хороший выдался день, и его завершение ничуть не хуже.              — Спасибо, что приехал, — нарушает тишину Хёнджин. — Если честно, я очень хотел, чтобы ты познакомился с моей семьёй и смог увидеть, что не все верующие такие, как твои родители. И прости за напор моей мамы, — говорит он, потирая нос. — Она иногда… слишком обо мне беспокоится.              Ох. Такое слышать приятно: Хёнджин действительно переживал и думал, как помочь. И пусть Феликс пару раз налажал, да и припёрся в непотребном виде, всё действительно прошло классно.              — Это тебе спасибо, что дал увидеть другую сторону веры, — отвечает ему Феликс, отпивая пиво. — Твоя семья очень сильно отличается от моей.              — Расскажешь свою историю, Феликс?              Хёнджин подбирается к нему рукой, накрывая ей ладонь Феликса — тепло. Закусив губу, Феликс кивает и собирается с силами, чтобы начать этот непростой разговор. Свою историю он никому и никогда не рассказывал, даже Чонину нагло напиздел о связи с Дереком, перевернув некоторые вещи, а о большей части вообще умолчав.              — Сколько себя помню, меня всегда брали в церковь на службы. Каждое воскресенье мы приходили всей семьёй и проводили там кучу часов. Пока я был совсем маленьким, мне разрешали просто стоять рядом, но уже с трëх лет мать стала заставлять меня учить молитвы. Я, кстати, очень рано начал читать с её подачи, поэтому, когда пошёл в школу, мной было прочитано несколько десятков книг. По большей части они все были о религии, — морщится Феликс, вспоминая проведённые за чтением часы. — Но порой и классика перепадала. Представляешь семилетнего ребёнка, который радуется Фицджеральду или Драйзеру? Но даже заумные книги были лучше очередного прочтения Библии.              — Если честно, я удивлён. Ты не выглядишь, как человек, который… Ну, ты понял. Прости.              Но Феликс не обижается, а заходится смехом, легонько толкая плечом Хёнджина.              — Знаю. Но раньше я был не таким. Прилежный мальчик в вечно выглаженных рубашках и брюках, а теперь посмотри на меня, — Феликс кивает на рваные треники и замызганную майку. — Со мной никто не хотел дружить. В школе я был незаметным одиночкой. Настолько незаметным, что надо мной даже не издевались, — грустно хмыкнув, он делает новый глоток. — Вся моя жизнь крутилась только около церкви, и первый друг у меня появился тоже там.              Хёнджин подсаживается ближе, соприкасаясь плечом с его, и переплетает их пальцы. Феликс смотрит на образовавшийся замок и будто бы возвращается в своë детство. Набрав полную грудь воздуха, он тихо признаётся:              — Ты не первый парень, который мне понравился.              — Я догадывался, — признаётся Хёнджин в ответ, отчего брови у Феликса ползут вверх, а рот открывается. — Чонин как-то намекнул, что тяга к членам для тебя не секрет. Он так и сказал, — спешит объясниться он.              — Вот же мелкий…              Хрена с два ему, а не подробный разговор о свидании с Хёнджином! Остаётся надеяться, что хотя бы Минхо с Крисом он не разболтал ничего лишнего, хотя, судя по их шуточкам, те тоже о чём-то да знают. Невыносимые засранцы. Нужно будет не забыть не приглашать их на свою свадьбу. Кажется, его лицо выглядит весьма красноречиво, так как Хёнджина прорывает на смех. Прикрывая ладонью рот, он старается успокоиться и просит прощения:              — Извини, просто ты не выглядишь так, будто хоть для кого-то будет новостью твоя ориентация.              В возмущении открыв рот, Феликс уже хочет возразить, как Хёнджин его останавливает, примирительно сжимая плечи.              — Так кто был тот парень?              Спесь сбивается мгновенно. Грустно улыбнувшись, Феликс смотрит вдаль на горизонт и отвечает:              — Его звали Чак. Мы познакомились, когда мне было десять. Он был старше меня на два года, его семья тогда только переехала к нам по соседству. Сдружились мы довольно быстро, так как наши семьи были самыми отбитыми и таскали нас чуть ли не каждый день на собрания прихожан после работы, — он закатывает глаза, вспоминая те скучные вечера, но затем мягко улыбается, вспоминая и то хорошее, что было тогда. — Пока взрослые вели нудные разговоры и перемывали кости нашим недостаточно праведным соседям, мы становились детьми. Обычными такими, которые любят по деревьям лазить, играть в войнушку и читать комиксы. Но… все мы взрослеем, и я тоже повзрослел. Стал замечать, что Чак очень даже красивый; у него были острые коленки, тонкая фигура и невероятные зелёные глаза, — Феликс сжимает ладонь Хёнджина и переводит взгляд на его лицо — он тоже красивый. Безумно. — Как оказалось, наша симпатия была взаимной, и однажды мы поцеловались, сидя у меня в комнате. Это был наш первый и единственный раз. Моя мать нас застукала и устроила огромный скандал, после которого семья Чака переехала. С тех пор я его не видел, а меня… меня стали каждое лето отправлять в религиозный лагерь.              — Мне жаль, правда, — шепчет Хёнджин. — Ты не заслужил этого наказания.              Во рту оседает горечь, а грусть по утраченному детству будто ломает кости, крошит их в мелкую пыль. Но Феликс встряхивает головой, сбрасывая негативные мысли: это было давно, и прошлого не изменить.              — Тогда мне казалось иначе. Я думал, что совершил ужасный грех, поэтому послушно молился и дома, и в школе, и в лагере. Ночами я рыдал в подушку, чувствуя себя таким неправильным и грешным. Меня постоянно преследовал страх, что если я буду недостаточно молиться, то обязательно попаду в Ад.              — Ты же сейчас понимаешь, что это не так? — спрашивает Хёнджин, проводя пальцами свободной руки по лицу Феликса.              Опустив голову, Феликс виновато отвечает:              — Не совсем? Не знаю. Я вроде понимаю мозгом, что это всё бред, но то, что мне так долго вдалбливали в мысли, всё равно прорывается.              — Мы справимся с этим, — Хёнджин тянет его за подбородок наверх, заставляя посмотреть на себя. — Обязательно справимся.              Благодарно кивнув, Феликс возвращается к своему рассказу:              — В лагере было скучно. Пиздец как. Там большинство детей реально верили во всю ту херню, что им впаривали. Они считали, что мы избранные, что именно Бог выбрал нас для важной миссии, — Феликс делает голос грозным, пародируя служителей церкви из лагеря. — Я в это не верил, а вот в кару — да. Но на второе лето мне очень повезло, и я встретил Дерека. Нас вместе водили на терапию, которая вроде как должна была излечить от тяги к парням. Там были мужчины, которые заявляли, что избавились от своей болезни и мы тоже сможем. Нам показывали всякие картинки с влюблёнными мужчинами, а затем… — он запинается, чувствуя, как по телу проходят разряды, — нас били током. Каждый день после ужина они делали это с нами, пока другие дети готовились ко сну.              Глаза Хёнджина слезятся, он шумно выдыхает и, разомкнув сцепленные руки, крепко обнимает Феликса, зарываясь лицом в его короткие тёмные волосы. Удары тока постепенно стихают.              — Они ужасны. Такие мрази. Я… я не представляю, как ты выдержал это, — стонет ему на ухо Хёнджин. — Так не должно быть никогда и ни с кем. Теперь я понимаю, почему моя мама борется с этим, — отстранившись, Хёнджин стирает со своего лица слёзы, после чего смахивает влагу со щёк Феликса, который даже не заметил, в какой момент стал плакать. — Их всех надо засудить за пытки.              — Тогда время было другое, да и сами эти мужчины были запутаны, — отвечает Феликс. — Я не оправдываю их действий, но знаю, что они тоже страдали.              От длительного монолога пересыхает горло, и Феликс отпивает из бутылки, чтобы вернуться к своей истории. Алкоголь развязывает язык, позволяя говорить всё, что есть на уме, безо лжи, не скрывая.              — Мы с Дереком хорошо проводили время вместе. После отбоя сбегали из спален и прятались за туалетами, чтобы залатать друг друга. Просто как друзья, ничего такого. Но, когда нам исполнилось по пятнадцать, мы поняли, что наши чувства не совсем дружеские, и начали встречаться. Он жил в Глендейле. Из-за родителей мы не могли видеться, поэтому писали друг другу письма.              — Как романтично, — тихо говорит Хёнджин — его горячее дыхание опаляет шею, отчего лёгкая дрожь проходит по телу.              — Вот только причины бумажных писем не были столь романтичными. У нас не было ни свободного доступа в интернет, ни пейджеров, ни телефонов, так что простые бумажные письма. Поначалу наши родители просматривали их, поэтому мы были осторожны, но потом они то ли заебались проверять их, то ли поверили, что мы раскаиваемся и думаем лишь о вере, так что… письма стали откровеннее, — щёки припекает от воспоминаний о содержимом тех писем. — В общем, — прочистив горло, продолжает Феликс, — хоть мы и встречались, но единственное время, когда мы могли быть вместе, у нас было лишь в том сраном лагере.              — Хоть что-то хорошее в том месте, — с грустью говорит Хёнджин, а Феликс кивает, соглашаясь.              — Собственно, там и случилась моя первая интимная близость с парнем, — смущаясь, рассказывает он. — Перед этим я лишь перепихнулся со своей одноклассницей, но ещё до того, как мы с Дереком начали наши отношения. Хотел проверить, нормальный ли я. Не скажу, что мне не понравилось, но это сильно уступало обоюдной дрочке с парнем. Очень сильно, — Хёнджин хихикает, игриво дёргая бровями, чем ещё сильнее вгоняет в краску Феликса. — Я всё ещё не гей!              — А я этого и не говорил, — задорно шепчет Хёнджин и подмигивает, но затем вновь становится серьёзным. — Если ты встречался с парнем, то почему всё изменилось?              В груди скребëтся зверь, с протяжным воем оплакивая прошлое и допущенные ошибки. Всего случившегося можно было избежать, будь Феликс осмотрительнее, но он слишком расслабился, поверив, что матери нет дела до его друга из религиозного лагеря. Однако было.              — Это случилось в день выпускного. Мы с Дереком хотели поступить в Нью-Йоркский университет, у нас обоих были девушки для прикрытия, поэтому родители согласились отпустить нас в другой штат. Для них мы были просто лучшими друзьями, которые излечились от своей гомосексуальности, — Феликс вздыхает, чувствуя вину перед той девушкой. — Но пока я был на выпускном, моя мать нашла наши письма.              — О нет, Феликс… — Хëнджин сжимает его сильнее в объятиях и судорожно вздыхает.              Проглотив растущий в горле ком, Феликс продолжает:              — Дома меня ждал Ад. Если я раньше молился по три раза в день, то после этого я молился часами. Мне даже в туалет не давали сходить, заставляя стоять коленями на рисе. Естественно, ни о каком Нью-Йорке больше речи не шло. Мать подала мои документы в лос-анджелесский колледж, а денег, чтобы свалить, у меня не было, поэтому пришлось остаться. Да и после тех недель, проведённых дома, мне настолько промыли мозги, что я вновь поверил в свою греховность и не позволял себе думать о парнях, будто и не было тех лет с Дереком, — Феликс ненадолго замолкает, пялясь в одну точку. Даже сраные удары током не смогли его заставить разлюбить, а мать — да. — Я был жутким гомофобом, вот прям… очень. Это изменилось, лишь когда я ушёл из колледжа и поступил в университет на актёрское. Мне удалось выбить стипендию, но приходилось нелегально работать, чтобы оплачивать обучение. Я, кстати, умею мастерски стричь марихуану.              — Чего? — брови Хёнджина ползут вверх, а губы растягиваются в улыбке. — Ты серьёзно?              — Не осуждай, — смеётся Феликс. — И вообще, теперь это легально!              Улыбаясь, Хёнджин качает головой и толкает его плечом. Феликс же чувствует облегчение: спустя столько лет он наконец рассказал всю историю целиком, не боясь осуждения.              — Был большой скандал, когда мать узнала, что я перевëлся. Так что пришлось сваливать из дома. Новые круги общения в универе избавили меня от неприязни к геям, но я всё равно не мог принять себя, поэтому постоянно встречался с девушками. Правда, из этого мало что выходило. Всё было не так, как с Дереком. Даже не на треть.              — Крис и Чонин не в курсе всего этого, верно? — спрашивает Хёнджин, крутя в руке банку пива. — У нас с ними заходил разговор о тебе, но они ничего подобного не говорили.              Немного стрёмно перед друзьями, которые рассказывали ему всю подноготную своей жизни, а Феликс так и не открылся перед ними: он сам активно пытался забыть весь ужас, что произошёл с ним.              — Не-а, — подтверждает его догадку Феликс. — Чонину я на пьяную голову наплёл, что однажды подрочил со своим одноклассником, а Крис вообще не знает ни о чём. Наверное, стоит им рассказать, когда я буду готов к этому.              — Спасибо, что рассказал мне, — тихо говорит Хёнджин, протягивая к нему ладонь. — Это очень важно.              Феликс осторожно касается его руки, гладит пальцы, обвивает их своими — забытое, непривычное, но что-то правильное.              — Давно нужно было это сделать. И я рад, что именно ты услышал её первым, — Феликс поднимает взгляд и замечает, как пристально за ним наблюдает Хёнджин. — Ты действительно мне нравишься. Прости, что не ответил сразу.              Хёнджин кивает, пододвигается ближе — его тёплое дыхание, смешанное с нотками алкоголя, можно почувствовать на лице. Хочется прикоснуться к его губам, аж собственные покалывает от желания. Зависнув на них, Феликс шумно сглатывает, уже тянется за поцелуем, как вспоминает кое-что важное.              — Что насчёт Уилла?              — Я поговорил с ним ещё вчера, — вздохнув, отвечает Хёнджин. — Но он нормально отнёсся к этому. Думаю, мы можем стать неплохими друзьями.              Прищурившись, Феликс всматривается в лицо Хёнджина. Друзья-геи, которые ходили на свидание? Как-то это… Додумать не даёт Хёнджин, что облизывает свои блядские губы и спрашивает:              — Так, значит, будешь моим парнем?              Статус, конечно, неплохой, но разве нельзя сразу перейти на последний уровень?              — Может, сразу мужем? — хихикает Феликс и отрывает от жестяной банки колечко. — Как там это делается-то, блять…              Он берёт ладонь Хёнджина в руку и подносит импровизированное кольцо к мизинцу, надевая на первую фалангу — всё же слишком маленькое. Со стороны Хёнджина слышится смешок, он поглядывает на своё новое украшение и широко улыбается.              — С ума сошёл? Я не выхожу замуж после одного свидания!              — Да ладно тебе, я женился на своём первом же, — отмахивается Феликс.              Крик чайки заполняет задний двор — Феликс не может удержаться, заходясь и сам в хохоте.              — Ладно, я согласен, — сквозь смех отвечает Хёнджин.              Феликс давится воздухом.              Чего, блять?              Выпучив глаза, он неверяще смотрит на Хёнджина, пока тот хрюкает в новом приступе смеха, наблюдая за его вытягивающимся лицом.              — Струсил? Не надо было предлагать, если боялся положительного ответа!              Кажется, Феликса опять берут на слабо.              — Я и струсил? Да можем хоть сейчас это сделать! — восклицает он, оскорблённый неверием в его намерения.              Но Хёнджин лишь продолжает смеяться, откидываясь на пол веранды — он тянет за собой Феликса, и они вместе укладываются на деревянную поверхность. Феликс рассматривает его лицо, скользит подушечками пальцев по родинкам и проходится по контуру невыносимо притягательных губ. Хёнджин подаётся навстречу руке, приближается, стремительно сокращая то малое расстояние, что было между ними.              — Феликс, — зовёт Хёнджин. С трудом оторвавшись от разглядывания красивого лица, Феликс смотрит ему в глаза. — Я стану твоим мужем.              И Феликс уверен, что действительно станет. На губах чувствуется мягкое прикосновение — по телу вспышками мелькает ток, но он больше не причиняет боли. Наоборот, что-то охренительно приятное покалывает нервы. Феликс отвечает на поцелуй, позволяя Хёнджину проникнуть в рот — языки сталкиваются: то сплетаются, то ласкают друг друга, то яростно пытаются установить главенство. И это так… охуенно. То, чего не хватало Феликсу с женщинами: напора, властности, равенства. Хёнджин не боится брать на себя инициативу: толкается языком глубже и ведёт ладонью по боку, проникая в прорезь майки. Вместе с рукой Хёнджина кожу гладит прохладный вечерний ветерок, и Феликс начинает мелко дрожать.              — Всё нормально? — разорвав поцелуй, спрашивает Хёнджин.              — Охуительно, — на выдохе отвечает Феликс и закидывает на бедро Хёнджина ногу.              — Ты такой романтик, — сквозь смешок говорит Хёнджин, проводя рукой по голени и проникая ей в дырку штанины на колене.              Мурашки с новой силой ползут по телу. Феликс прижимается к нему вплотную, утыкаясь носом в шею — Хёнджин всегда пахнет чем-то цветочным. Зверь внутри сворачивается в клубок, довольно урчит, перебирая лапами, и чувствует себя свободным. Как и Феликс ощущает это невероятное облегчение, не пытаясь больше быть кем-то, кем он не является.              — Я на протяжении нескольких лет писал любовные письма, так что могу быть и романтичным вообще-то.              — Пока мне не напишешь такое, ни за что не поверю.              — Хэй, — Феликс обиженно кусает Хёнджина за подбородок. — Напишу ведь.              Рука Хёнджина вплетается в его волосы, массируя затылок. От такого действия Феликс и сам готов заурчать, словно довольный тигр.              — Ты рассказал мне свою историю, но что было вчера? Когда ты сбежал с пляжа?              — Оу, это…              Пока на небе загораются звёзды, Феликс пересказывает события последних суток: о церкви, о знакомстве с отцом Филиппом, о разговоре с Дереком. Хёнджин крепко обнимает его, внимательно слушая, комментируя и поддерживая Феликса в решении вернуться к вере и обратиться за помощью. Они так и засыпают на веранде заднего двора, прижимаясь друг к другу, с ощущением наступления новой жизни.