В поисках веры

***

      Глаза еле открываются — хоть спичками подпирай. Феликс намазывает тосты арахисовой пастой, пока на сковороде шипят яйца со шпинатом и сосисками. Видок у него прям не очень: под глазами заметные тёмные круги, на лице следы от подушки, а губы выглядят так же блядушно, как и у Хёнджина. Он будто сосал всю ночь напролёт, а не просто целовался со своим женихом. Ну и совсем немного подержал член во рту — с кем не бывает.              — Утро, — хрипит всё ещё голый Хёнджин, выбравшийся из душа.              Феликс засматривается на его подтянутое тело, стекающие по коже капли воды, проступающие мышцы, весьма округлые ягодицы, линии, уходящие к паху, опущенный член… Ебать. Во всех смыслах. Шумно сглотнув слюну, Феликс возвращается к готовке. Хёнджин подходит сзади, целует его в плечо и там же устраивается подбородком, обвивая руками талию.              — Доброе, — наконец отвечает Феликс, отключая плиту и перекладывая завтрак на тарелки. — Ты всегда ходишь голым по дому?              — Мне нечего стесняться, — Хёнджин пожимает плечами, будто в этом нет ничего необычного.              Что ж, в этом он прав. Задница у Хёнджина отпадная, пресс немного проглядывается, мышцы на руках и ногах выпирают, а член… Многие бы позавидовали, в общем. Да и в целом Феликс узнал о нём весьма занятную вещь. Не то чтобы его смущает нагота Хёнджина, просто как-то непривычно видеть обнажённого человека в своём доме не во время секса. Раскрепощённость Хёнджина поражает. Он вообще продолжает удивлять Феликса раз за разом: ночью вот вытащил наружу всю свою блядушность и напор, сейчас — это.              — А я раньше в трусах по дому стеснялся ходить, — признаётся Феликс. — Для родителей подобное было табу, так что я, даже когда стал жить один, всегда ходил в одежде. Лишь со временем забил.              — М-м-м, — мычит Хёнджин, оглаживая его живот и бока, — надеюсь, ты часто будешь ходить без одежды. Мне так больше нравится, — шепчет он на ухо, затем мимолётно целует.              Щёки обдаёт жаром. Не давая мыслям утечь в ненужное русло, Феликс отпихивает Хёнджина и приглашает его к завтраку. Они решают перекусить на веранде — приходится настоять, чтобы Хёнджин оделся, на что тот недовольно морщится, но всё же натягивает первые попавшиеся под руку широкие шорты и майку Феликса.              Хоть и половина десятого, но на улице уже довольно жарко, ситуацию спасает лишь приятный ветерок, щекочущий открытые участки кожи. Хëнджин, как обычно, морщится, заталкивая в себя еду, из-за чего Феликс не удерживается от смешка: он выглядит таким страдающим, словно испытывает нестерпимую зубную боль, а не ест вкусный завтрак. Прошлой ночью, пока Хëнджин отсасывал ему, это выглядело весьма пошло и возбуждающе, сейчас же веселит.              — Как ты вчера умудрился рассказать всё Крису и Минхо? — спрашивает Феликс.              — А-а-а, — тянет Хëнджин, краснея щеками. — Случайно вырвалось. Они слишком напирали, всё выпытывали у меня, как далеко мы в отношениях продвинулись. Вот я и ляпнул. Прости.              — Да ладно, — машет рукой Феликс, поедая поджаренный тост. — Они не такая уж проблема, а вот Чонин меня заебëт. Он каждый день на работе припоминает мне о том, что я члены не люблю.              Любимый смех чайки разносится по заднему двору, из-за чего губы Феликса расплываются в улыбке. Хëнджин такой несуразный. Вроде и выглядит как статный серьёзный мужчина со своим бизнесом и длительным браком за плечами, а в итоге так глупо смеётся, ходит по дому голышом и страдальчески ест. Всё ещё в голове не укладывается, что Майкл не захотел заводить с ним детей. Феликсу кажется, что из Хëнджина выйдет прекрасный отец, да и муж тоже.              — Ты пока не думал поговорить с ними и всё рассказать?              Феликс замирает с тостом в руках. Разговор с Чонином. Точно. Как-то всё из головы выветрилось из-за последних событий.              — Я… я вроде как поговорил вчера с Чонином, — неуверенно начинает Феликс. — Он всё понял.              Хёнджин, оторвавшись от завтрака, окидывает его взглядом, будто оценивает, можно ли продолжать эту тему.              — И как всё прошло?              — Да нормально, — пожимает плечами Феликс. — Чонин даже разнылся немного, — о том, что и сам хлюпал носом, Феликс предпочитает умолчать. — А с Крисом и Минхо… я пока не готов говорить, хоть и понимаю, что надо.              Хëнджин понимающе кивает.              — Не торопись. Уверен, они всё поймут, но если ты не готов, то не надо, — он легонько сжимает ладонь Феликса, ободряюще улыбаясь. — Кстати, мама опять активизировалась в попытках закрыть ту церковь.              Во рту появляется горечь, а уголки глаз щиплет. Уткнувшись взглядом в тарелку, Феликс невзначай спрашивает:              — И как успехи?              — Вроде уже лучше. Они нашли парнишку, который готов рассказать полиции о происходящем в их лагере.              — Звучит неплохо. Если… если нужен будет ещё свидетель, то я готов… — неуверенно мямлит Феликс. — Правда, это давно было, не думаю, что…              Он не успевает договорить, так как Хëнджин тянет его за шею к себе и мягко целует.              — Спасибо. Я спрошу у мамы. Думаю, это всё равно будет важно.              Феликс кивает и возвращается к завтраку, чувствуя некоторую нервозность. Он совсем не готов встретиться с отцом Кевином вновь, но, если это поможет уберечь других мальчиков от того Ада, Феликс сможет собраться с силами.              Между ними повисает комфортная тишина, прерываемая лишь стуком вилок о тарелки. Феликс пьëт крепкий кофе, надеясь, что получится взбодриться перед службой. Обычно он после неё едет домой, чтобы отоспаться ещё перед работой, но сегодня хочет кое-что сделать, если Хëнджин согласится, так что необходимо быть бодрым.              — Знаешь, я ведь долго следил за тобой через инстаграм, — внезапно признаëтся Хëнджин, нарушая молчание. — Вот как впервые увидел в клубе на сцене, сразу подписался. Ты так блистал… завораживал своим шармом, обаянием. Я был уверен, что ты стопроцентный гей. Представь моё удивление, когда мы встретились лично. Хотя, — он задумывается, хмуря густые брови, — сначала я удивился, когда ты мне написал. В моём представлении, ты был совершенно другой.              — Не такое быдло? — хмыкает Феликс.              — Прости, — Хëнджин поджимает губы, пытаясь скрыть улыбку. — Это было слишком резко, я даже растерялся и не знал, что ответить. Лишь к вечеру следующего дня решил всё же попытаться ещё раз, — он подсаживается ближе, тише добавляя: — И не зря.              Феликс пропадет в его глазах, лëгкий аромат цветов, исходящий от Хëнджина, пьянит похлеще любого вискаря, а опухшие губы так и просят, чтобы их поцеловали.              — Отец Филипп говорит, что моё поведение — это протест родителям, — шепчет Феликс. — Я ведь раньше не вёл себя так. Не думаю, что смогу уже сильно измениться…              Он не успевает договорить, как его перебивают:              — Если честно, меня заводит твой грязный язык, — Хёнджин хихикает и ведёт носом по щеке. — Да и то, как ты называл меня ночью, как вëл себя…              Хëнджин игриво закусывает губу, Феликс же вздëргивает брови в удивлении. То есть сначала он его подушкой отпиздил за «детку», а теперь говорит, что ему это нравится? Вот ведь…              — Ну пиздец. Сколько в тебе ещё спрятано секретов, Хëнджин?              — Проверь.              Горячее дыхание обдаëт ухо, отчего по телу ползут мурашки, а в голову лезут мысли, каким ещё может быть Хëнджин в страсти. Любит ли он быть властным и напористым не только в ласках? Какие позиции предпочитает? Как ему вообще нравится? Феликсу необходимо это узнать. Может, всё же к чëрту сегодняшнюю службу?..              Он тянет Хëнджина за шею к себе, чтобы слиться в глубоком поцелуе. Сначала языки нежно ласкают друг друга, но затем Хëнджин начинает напирать, проникая в рот Феликса и задавая свой темп. Уверенность в том, что воскресный день стоит провести в кровати, крепнет, когда Хëнджин пробирается рукой в глубокий вырез майки на боку и щекочет кончиками пальцев рëбра. Мучительно приятно.              Феликс сжимает его шею сильнее, тянет Хëнджина на себя, чуть ли не укладываясь с ним на пол веранды, но…              — Доброе утро, сосед! — сбоку раздаëтся крик, и Феликс чуть ли не отпрыгивает от Хëнджина.              Какая срань. И надо же было Джону выпереться на улицу именно в этот момент. Лицо загорается от смущения, Феликс бурчит под нос: «Доброе», но после толчка от Хëнджина отвечает уже нормально:              — Привет, Джон!              Вслед за соседом на улицу выбегают его дети, и Джон переключает внимание на них. И вот, блять, стоило их прерывать ради сраного приветствия? Теперь продолжать, пока в соседнем дворе куча свидетелей, кажется странным, и с удручëнным вздохом Феликс вместе с Хëнджином возвращается к завтраку.              — У тебя милые соседи, — говорит Хëнджин, наблюдая за семейством.              — Ага, повезло. Правда, когда у них только появился первый ребёнок, я чуть от зависти не сдох. Не понимаю, почему меня окружают счастливые семьи?              Хëнджин закусывает губу, задорно улыбаясь. В его глазах что-то искрится, разгорается.              — Однажды мы тоже станем такой противной семьëй, которой все будут завидовать.              Сердце сжимается, чтобы затем зайтись в бешеном темпе. Они будут семьëй. Феликс сможет видеть Хëнджина каждое утро, целовать его, обнимать, готовить им завтраки, а по вечерам делиться новостями, попивая пиво на веранде, и засыпать в обнимку. Что может быть лучше?              — Может, уже переедешь ко мне? — спрашивает Феликс, желая как можно быстрее приблизить их совместную жизнь. — Знаю, у тебя сейчас завал, но мы можем постепенно перевозить вещи при каждом удобном случае.              Хëнджин смотрит на него с прищуром, о чём-то думая. Неужели поторопился? Да, они хотели сделать это ближе к концу осени, но осталось-то всего ничего. Или сомневается? Всё же прошлые его отношения закончились довольно болезненно. Вот только Феликс не такой! Он уж точно не будет морозиться по поводу детей: вон две детские спальни уже несколько лет ждут своего момента. Феликс готов хоть прямо сейчас выбирать им суррогатную мать, чтобы наконец стать счастливым отцом.              — Ладно, — вздыхая, говорит Хëнджин спустя несколько минут молчания. — Давай попробуем. Пожалуй, я слишком засиделся у родителей после развода. Мама меня уже выпинывать готова к тебе.              Усмехнувшись, Феликс клюëт его в губы. Они будут жить вместе!              — Ты будешь ходить голым по дому, да?              — Обязательно, — обещает Хëнджин.              Посмеиваясь, Феликс покрывает мелкими поцелуями любимое лицо, которое теперь он будет видеть каждое утро. Как же охуенно.              — Возможно, я не зря прошёл весь этот путь, — тихо говорит он, любуясь мягкими чертами лица и поглаживая Хёнджина по щеке. — Временами я ненавидел всё, что связано с религией, ненавидел Бога, церкви, служителей. Я ненавидел себя, — говорит едва слышно, шёпотом. — Но теперь я знаю, что есть настоящая вера. И она так сильно отличается от того, что говорила мне мать.              Не отрывая от него глаз, Хёнджин чуть поворачивает голову и прикасается губами к ладони Феликса. Жест такой интимный, любовный, что под ложечкой начинает сосать, а зверь внутри тянется ещё ближе к Хёнджину, удовлетворённо урча.              — Верила ли она когда-нибудь по-настоящему? — так же тихо спрашивает Хёнджин.              — Я думал об этом, — признаётся Феликс, — и обсуждал с отцом Филиппом. Кажется, она просто следовала заветам своей матери, а та — своей. Они передавали ненависть из поколения в поколение. Но у мамы будто… — он запинается, замолкая, пока Хёнджин не целует его ладонь вновь, привлекая к себе внимание. — Слишком много противоречий.              — Это ты унаследовал от неё.              — Эй! — возмущённо восклицает Феликс. — Когда я противоречил себе?              Хёнджин красноречиво выгибает бровь, а Феликс фыркает: ну подумаешь, немного запутался. С кем не бывает? Кто бы в его ситуации чувствовал себя иначе?              — «Я не гей, но парни мне нравятся», — цитирует его Хёнджин, расплываясь в улыбке.              — Да когда это было вообще?! — обиженно ворча, Феликс пытается отстраниться, но Хёнджин льнёт к нему, обхватывая руками.              — Так ты всё же гей?              Поджав губы, Феликс смотрит на газон в попытке найти ответ. С его ориентацией как-то уж слишком всё запутанно, и даже отец Филипп не в силах ему помочь. «Это твой путь, и лишь тебе предстоит познать истину», — уклончиво ответил он, когда Феликс задал вопрос. Как эту самую истину познать — непонятно пиздец.              — Тебе это важно, да? — спрашивает Феликс.              Около уха слышится вздох, после которого следует лёгкий поцелуй. Феликс поворачивается лицом к своему парню, сталкиваясь с ним носами.              — Мне — нет, — серьёзно говорит Хёнджин. — Но, кажется, это важно для тебя.              — Наверное, — не то чтобы он хочет навесить на себя какой-то ярлык, но понять свою сущность определённо стоит. Отделить мнение матери от собственной личности, почувствовать себя собой. — Может, однажды я пойму. Всему своё время, так ведь?              Хёнджин согласно кивает и уже тянется за новой порцией поцелуев, как они вспоминают о приближающейся церковной службе. С поглощением завтрака приходится поторопиться: и так много времени провели за болтовнёй и тисканьем. Как только тарелки пустеют, не утруждая себя мытьём посуды, они скидывают всё в раковину и быстро собираются на службу, оставляя попутно короткие поцелуи на телах друг друга.              

***

             Дорога на машине занимает считанные минуты, и вот они уже паркуются около красивой церкви. Хёнджин морщится от яркого солнечного света, который пробивается даже через тёмные очки.              — Ненавижу жару, — говорит он, оглядываясь по сторонам.              — Не думал переехать в другой штат, где прохладнее?              — Думал, но родителей бросать не хочу. Они очень скучают по Йеджи, а если и я уеду, то им совсем тут будет одиноко, — отвечает Хëнджин. — Да и бизнес у меня здесь, куда я?              Феликс понимающе кивает, хоть его самого тут ничего и не держит. Точнее, не держало. Работу травести-артиста можно найти где угодно, с родителями он всё равно старается не видеться, дом всегда можно продать, а друзьям и без него заебись. Однако теперь у него есть Хëнджин, который хоть и не любит жару, но слишком привязан к этому месту.              Пока до службы остаëтся ещё минут десять, Феликс предлагает прогуляться по окрестностям церкви. Тут вообще очень красиво: всё усыпано зелëными кустарниками, по бокам растут невысокие пальмы, а при самой церкви есть небольшая площадь с маленькими столиками, где по вечерам загораются десятки гирлянд и можно спокойно отдохнуть в тишине. Несколько раз там даже проводили собрания их группы — вышло уютно.               — Неплохое место, чтобы провести венчание. Красиво, — комментирует Хëнджин, оглядывая площадку.              Феликс расплывается в широкой улыбке, держа Хëнджина за руку. Он совсем не против принести клятвы именно здесь: в месте, где смог вновь обрести веру, сделать первый шаг к принятию себя и продолжить работать над собой. Они проходят вдоль столиков, Хëнджин даже делает несколько фотографий на телефон, отправляя их маме.              — Она не отступается от идеи обручить нас в их церкви, — объясняет он. — Может, эти виды заставят её передумать.              Так непривычно думать, что совсем скоро Феликс может стать замужним мужчиной в священном браке. Непривычно строить планы. Непривычно быть с кем-то. Но Феликсу нравится.              Постепенно увеличивающаяся толпа прихожан оповещает их о приближении воскресной службы, поэтому они решают зайти внутрь. В церкви собралось уже довольно много народу, однако свободных мест ещё достаточно. Феликс вместе с Хёнджином садятся с краю третьего ряда, где рядом с ними расположилась пожилая пара. Хёнджин с любопытством вертит головой по сторонам, разглядывая зал и задавая Феликсу уточняющие вопросы о религии. Сам он себя к никакой вере не относит, называясь агностиком, однако проявляет искренний интерес, что особенно плавит сердце.              — Это отец Филипп? — спрашивает он, когда в зал проходит мужчина сорока лет с небольшой сединой на висках и в чëрной сутане.              — Ага, — кивает в ответ Феликс, приветственно улыбаясь священнику.              Святой отец произносит вступительную речь, а затем помещение наполняется звуками органа и десятками голосов католического хора. Феликс наслаждается музыкой, наполняясь изнутри чем-то светлым и чистым, он переводит взгляд на Хёнджина и тихо хихикает: тот заворожённо смотрит на хор, приоткрыв рот, а из его глаз чуть ли не искры сыплются.              — Это очень красиво, — шепчет ему Хёнджин, когда спустя полчаса музыка стихает.              И Хёнджин тоже красивый. Невероятно. Эти пухлые губы, родинки, раскосые глубокие глаза и мелкие морщинки в их уголках. Он поворачивается лицом к Феликсу, выгибая бровь:              — Ты чего так на меня смотришь?              Но Феликс лишь качает головой, берёт его за руку, лежащую на бедре, и переплетает их пальцы. Отец Филипп начинает службу, зачитывая молитвы и проповедуя о здравии, любви и принятии. Утро воскресенья начинается с духовного очищения.              Спустя три часа бóльшая часть прихожан расходится по домам, а некоторые остаются помолиться ещё или поговорить со служителями. Феликс неловко топчется на месте, ожидая, когда отец Филипп освободится, и вот, стоит последним гостям отойти, он тут же подлетает к нему, волоча за собой Хёнджина.              — Феликс, — лицо святого отца озаряется улыбкой, он похлопывает Феликса по плечу и переводит внимание на Хёнджина. — А это?..              — Хёнджин, — представляет его Феликс, пока они пожимают руки друг другу, — мой жених, — чуть тише и смущëнно добавляет он.              — Рад познакомиться, Хёнджин. Феликс много хорошего рассказывал о тебе.              Лицо горит, и Феликс потирает щëки, пытаясь скрыть своë стеснение.              — Я уже говорил ему, что буду рад вас обвенчать. Знаю, что, хоть католические церкви в большинстве своём нормально относятся к таким бракам, далеко не многие берутся венчать.              — Ох, мы ещё свадьбу даже не планировали, если честно, — бормочет Хёнджин, — но спасибо. Правда, вам придётся потягаться с другой церковью, куда ходят мои родители. Мама спит и видит, что наши свадьба и венчание пройдут именно там.              Отец Филипп посмеивается и коварно шепчет:              — Но я по дружбе приму вас без очереди, — он игриво им подмигивает и приобнимает за плечи. — Что бы вы ни выбрали, я буду рад за вас. И Господь — тоже.              Ещё десять лет назад подобное казалось немыслимым, и вот теперь у Феликса даже есть выбор, где он сможет благословить свой брак с другим мужчиной перед Богом. Невероятно.              Они ещё немного переговариваются: отец Филипп рассказывает, что они в церкви хотят устроить благотворительный вечер в следующую пятницу, и приглашает их принять в этом участие. Феликс обещает прийти, если сможет отпроситься с работы, и удивительно, но Хёнджин тоже отвечает согласием. Он вообще так легко и свободно говорит со священником, проявляя искреннюю заинтересованность, отчего зверь внутри мечется, восторженно подвывая. Хёнджин невероятный. Наверное, это действительно благосклонность Небес — встретить такого человека на своём пути и взаимно полюбить его. Чувства к Хёнджину так распирают, что Феликс начинает нетерпеливо постукивать ногой, ожидая окончания разговора: безумно хочется поцеловать Хёнджина.              Видимо, заметив его нетерпение, Хёнджин говорит, что им уже пора, а отец Филипп понимающе кивает:              — Бегите-бегите. И обязательно приходите в пятницу, дети мои, — он усмехается напоследок и отходит для разговора с другими прихожанами.              Держась за руки, Феликс с Хёнджином выходят на душную улицу, где температура уже явно перевалила за тридцать пять градусов. Внутри машины ещё хуже: она успела прогреться за несколько часов под палящим солнцем, и даже задницу жжёт от горячего сиденья.              — Ай, блять, — шипит Феликс, задевая оголëнными голенями кожаную обивку. — Ну и пиздец. Тебе стоит прикупить эти херовины для машины от солнца.              — Мы ещё от церкви не отъехали, а ты уже сквернословишь, — поддевает его Хёнджин.              — Главное, чтоб отец Филипп не слышал. Он вообще не ругается на меня за мат, только если я не делаю это при детях.              Бровь Хёнджина выгибается, пока он заводит машину.              — Ты серьёзно ругался при детях? Придётся учиться контролировать себя. Я не хочу, чтобы наши крыли всех матом в детском саду.              Феликс замирает с ремнём безопасности в руках. Планы на детей они ещё серьёзно не обсуждали, хотя вроде как каждый из них понимает, что они придут к этому рано или поздно. Но слышать это от Хёнджина вот так просто, посреди разговора, слишком… волнительно. Отойдя от ступора, он шумно сглатывает и виновато смотрит на своего парня.              — Да не буду я материться при них, — ворчит Феликс. — Просто вырвалось.              Смешок срывается с губ Хёнджина, он ехидно смотрит на Феликса, явно не веря в его силу воли.              — Отучивать будешь сам. Как и объясняться с воспитателями, откуда у наших детей такой богатый словарный запас, — Хёнджин приближается к его лицу, но останавливается в нескольких миллиметрах.              Вот же ж. Феликс берёт инициативу на себя и целует: неглубоко, просто обхватывает его губы своими, слегка посасывая. Он поглаживает шею и загривок Хёнджина, играя с длинными волосами. Как же охуенно.              — Домой? — спрашивает Хёнджин, когда они разрывают поцелуй.              Но Феликс не отвечает, закусывая изнутри щёку. Вообще-то, он кое о чём думал после их ночного разговора. Может, стоит это сделать сейчас? Сорвать наконец еле держащийся пластырь.              — Я… я бы хотел съездить к родителям, — отвечает он. — Если ты готов сделать это сейчас.              — Главное, чтобы ты был готов, — Хёнджин смотрит на него серьëзно, давая время подумать.              — Всё в порядке, правда. Да и это один из пунктов моей психотерапевтической программы, мне давно стоит…              — Тогда диктуй, — говорит Хёнджин, открывая навигатор.              Он вбивает нужный адрес и плавно трогается с места. Они едут в тишине, но с каждым метром, приближающим их к нужному дому, сердце Феликса бьëтся всë сильнее: оно ускоряется будто вместе со временем. Феликс постукивает пальцами по бедру Хёнджина, прокручивая в голове всевозможные сценарии развития событий. Принятие со стороны родителей он мигом откидывает, дабы не теплить внутри надежду на невероятный исход. Когда за окном появляются знакомые улицы, Феликс сжимает ногу Хёнджина, шумно сглатывая.              — Мы можем развернуться, пока не поздно, — Хёнджин успокаивающе поглаживает его ладонь, не отрывая взгляд от дороги.              — Всё нормально, — уверяет Феликс, а Хёнджин бросает на него быстрый взгляд, полный сомнений. — Ну, почти, — добавляет он. — Я готов к их реакции настолько, насколько это вообще возможно.              Навигатор показывает пятьдесят метров до места назначения – сердце падает в желудок. Хёнджин аккуратно паркуется около нужного им дома, но двигатель не глушит, поворачиваясь к Феликсу лицом:              — Я буду рядом. Что бы они ни сказали, я с тобой, слышишь?              Феликс ответно кивает, отстëгивает ремень безопасности и уже хватается за ручку двери, как решает перед этим сделать кое-что ещё. Притянув Хёнджина к себе за шею, он целует его так нежно, как только может. Медленно, любовно проводит языком по губам и чуть прикусывает нижнюю — со стороны слышится вздох.              — Спасибо, — шепчет Феликс и, посмотрев ему в глаза, выбирается из машины.              Постучав в дверь, они мнутся на пороге, ожидая родителей Феликса. Первое время ничего не происходит, и Феликс заглядывает в окна дома, но они задëрнуты плотными шторами, из-за чего внутри ничего не видно. Может, родители ещё не вернулись с воскресной службы? Хёнджин же стучит ещё раз, уже громче, и тогда наконец внутри слышится какой-то шум. Феликс становится рядом, ощущая пульс в горле. Щелчок замка оповещает, что пути назад больше нет. На пороге появляется отец: он заметно осунулся, на лице прибавилось морщин, волосы покрылись сединой. Всё же возраст берёт своё, а Феликсу становится стыдно, что уже три года не навещал свою семью. Хоть она и откровенно паршивая, но всё же.              — Привет, пап, — говорит он, неловко засовывая руки в задние карманы лëгких штанов.              — Феликс?! — лицо отца озаряется улыбкой, он широко расставляет руки для объятий и сжимает в них Феликса, хлопая его по спине. — Что ж ты не предупредил, что приедешь, да ещё и не один? Мы бы обед приготовили на всех, — он, отпустив Феликса, поворачивается к Хёнджину и протягивает ладонь. — А ты?              — Хёнджин, — они жмут друг другу руки, и отец так ярко улыбается, но Феликс нутром чувствует, что это всего лишь очередная маска дружелюбия. — У вас прекрасный дом.              Отец пропускает их внутрь, рассказывая, как сам выбирал это место и своими руками наводил тут порядок. Они с Хёнджином обсуждают ремонт, пока Феликс настороженно оглядывается по сторонам — матери всё ещё не видно.              — Сейчас маму позову, — говорит отец, будто прочитав его мысли. — Устраивайтесь пока в гостиной. Приготовим что-нибудь простенькое на обед, и можем поесть на заднем дворе.              Феликс кивает, наблюдая, как папа направляется в сторону спальни. Они с Хёнджином идут по коридору, но останавливаются около десятка фотографий, что уже множество лет висят на стене. Родители всегда демонстрировали видимость хорошей жизни, образцовой семьи: тут и фотографии из церкви, и школьные Феликса, где он с медалями после олимпиад, и даже парочка из лагеря. Везде и родители, и он сам широко улыбаются, скрывая те ужасы, что происходили за закрытыми дверями.              — Если честно, мне жутко от этих фоток, — комментирует Хёнджин, пальцем водя по рамкам. — Ты миленький, но выглядишь несчастным.              — Так и было, — подтверждает Феликс, с грустью смотря на маленького себя: как бы хотелось сказать этому мальчишке, что всё будет хорошо.              Хёнджин сжимает его запястье и сочувствующе улыбается. Вздохнув, Феликс движется к гостиной, но замирает прямо на входе: она слишком изменилась. Запах ладана словно впитался в каждую вещь, около одной из стен расположился самый настоящий алтарь со статуэткой Девы Марии, обставленный десятками свечей, а позади висит огромный, мать его, крест.              — Чё за хуйня? — шепчет Феликс. — Этого тут раньше не было, — он тычет пальцем в сторону места для исповеди и не может поверить в увиденное.              Кажется, его мать поехала головой. Не то чтобы раньше она была в здравом уме, но до такого не доходило. В комнате буквально нет естественного света — лишь свечи и тусклые лампы, — дышать нечем из-за отсутствия проветривания, а запах ладана словно проник под кожу за несколько минут нахождения тут. Хёнджин уже тянется к нему, как их прерывают вернувшиеся родители:              — Феликс, мой дорогой, — с фальшивой улыбкой мать крепко обнимает его, а лëгкие забиваются этим противным запахом ещё сильнее. — Я так ждала тебя. Но почему ты с другом, а не с женой? Где же твоя любимая? — она косо поглядывает на Хёнджина, но не спешит здороваться с ним.              Язык наливается свинцом, не желая ворочаться. Тишина затягивается, а в воздухе ощущается растущее напряжение, которое первым пытается остановить Хёнджин:              — Здравствуйте, я Хёнджин. Феликс мне много о вас рассказывал, — уголки его губ приподнимаются, но глаза остаются холодными. — Мы вот ходили на воскресную службу и решили заглянуть к вам.              Изо всех сил Феликс пытается взять себя в руки: всё же это его семья, его разговор, именно он должен рассказать всё и постоять за себя. Но челюсть немеет, а тело замирает. Он чувствует себя вновь ребёнком, которому не давали слова, и его дело лишь молчать, беспрекословно слушаясь взрослых.              — Ох, ты тоже верующий? — мать наконец перестаёт игнорировать присутствие Хёнджина, однако всё ещё смотрит лишь на Феликса.              — Нет, но Феликсу это важно, поэтому я ходил вместе с ним.              Одними губами мама повторяет его слова и хмурится.              — Это занятие для жены Феликса, ты так не думаешь?              — Что, если у него нет жены? — спрашивает Хёнджин.              Мать замолкает, поворачиваясь к Хёнджину, и смотрит на него с нескрываемой враждебностью. Феликсу же стыдно: он так храбрился, когда решил навестить родителей, а в итоге не может сказать и слова, возлагая инициативу на Хёнджина. Слабак. Жалкий слабак, который только и может ныть о несчастном детстве, но даже не пытается отстоять своё право быть тем, кем он является.              — Что за глупости ты говоришь?! — восклицает мать. — Феликс женился ещё несколько месяцев назад!              Феликс замечает, как Хёнджин бросает на него взгляд, явно ожидая поддержки, но сраное тело никак не хочет пошевелиться.              — Он уже развёлся, так бывает.              — Это правда, Феликс? — строго спрашивает мать, в голосе которой звучит сталь. Её ноздри раздуваются от злости, а взгляд не сулит ничего хорошего.              Поджав плечи, Феликс упирается глазами в пол, виновато склоняя голову и шепча тихое: «Да».              — И кому ты теперь нужен будешь такой? — шипит она. — Мало того что всё ещё носишься в платьях, как содомит, так ещё и развëлся. Ты молишься, Феликс? Просишь прощения за свои грехи?              На глаза наворачиваются слëзы обиды, воспоминания рвутся наружу, как и зверь внутри мечется с протяжным воем. Он вновь чувствует себя загнанным в клетку после такой долгожданной свободы и сейчас готов разорвать всё на своём пути, лишь бы вырваться.              — Он нужен мне, — отвечает за него Хёнджин.              Все замолкают, и Феликс слышит лишь тяжëлое дыхание матери вместе с треском горящих свечей. Оторвавшись от пола, он смотрит на отца, что делает вид, будто его тут и нет вовсе, а затем на мать, которая вот-вот загорится. В её глазах столько неприкрытой ненависти, направленной на Хёнджина, отчего становится больно в груди. Мать делает пару медленных шагов к Хёнджину, поднимая руку, что вмиг снимает с Феликса оцепенение. Он срывается с места и загораживает собой Хёнджина, не давая ей подступиться к нему.              Звук пощëчины буквально звенит в гостиной. Щëку ужасно жжëт, а слëзы прорываются, скользя по месту удара.              — Ты, — шипит мать, тыча в него пальцем, — грешник. Надо было сослать тебя в лагерь на постоянной основе, чтобы тебя там исправили. Ну ничего, я позвоню отцу Кевину, он знает, что с тобой делать. Ты станешь нормальным, станешь…              — Я уже нормальный, мама, — язык начинает двигаться с трудом, Феликс выдавливает из себя слова, прикладывая неимоверную силу. — И всегда был нормальным. Ненормальная тут только ты и твой отец Кевин. Этот ублюдок должен сгнить в тюрьме за всё то, что сделал со мной и другими детьми.              Новый удар приходится по второй щеке, а позади дëргается Хёнджин, желая защитить его, но Феликс не даëт этого сделать, останавливая рукой: он должен разобраться сам.              — Господь послал тебе испытание, а ты не смог устоять, поддавшись искушению Дьявола. Ты хочешь сгореть в Аду, Феликс?              Феликс смотрит на неё с жалостью: она больна и помешана.              — Мам, — уже мягче говорит он, — тебе запудрили мозги. Я хожу в церковь, где нас принимают, потому что Господь милостив. Он завещал любить других и прощать, а отец Кевин сеет лишь ненависть.              — Не смей насмехаться над моей верой!              — Я не…              — Ты неблагодарный. Я хотела для тебя лучшей жизни, а ты что? Бегаешь по сцене намалëванный косметикой, на каблуках и в платье! Позорище. С этим я ещё могла мириться, оправдывая работой, но он, — она указывает в сторону Хёнджина, — уже перебор. Как ты мог, Феликс? У тебя должна быть прекрасная жена и дети, а не…              — А у меня будет прекрасный муж и дети. Мы с Хёнджином помолвлены и обязательно обвенчаемся в церкви.              По всей видимости, это было слишком для его матери. Она звереет на глазах, вцепляясь руками в ткань майки Феликса, и принимается его трясти со всей силы.              — Грешники! Как вы смеете клясться перед Богом о своём грехе! Я буду жаловаться на вашу церковь, это неправильно! Вы неправильные!              По телу прилетают удары кулаком, но Феликс ей не отвечает, лишь перехватывает руки матери, пытаясь успокоить. Он прижимает её к себе, не давая больше делать больно, и начинает покачивать из стороны в сторону. Ткань на груди становится влажной, мать заходится в рыданиях, продолжая причитать, какие они с Хёнджином неправильные. Феликс же поглаживает её по голове и шепчет извинения. Ему правда жаль.              — Прости, что не оправдал твоих надежд, но я хочу быть собой. Хочу быть счастлив, а Хёнджин делает меня счастливым.              — Ты сгоришь в Аду, — воет мать. — Я не хочу, чтобы мой сын мучился после смерти.              — Но иначе я буду мучиться при жизни, мам, — Феликс укладывается щекой на её макушку. — Я бы очень хотел, чтобы ты поняла меня.              — Никогда в жизни, — отвечает она и вырывается из его объятий. — Уходите из моего дома. Вон!              Феликс с жалостью смотрит на неё и грустно улыбается, а затем, взяв Хёнджина за руку, направляется в сторону выхода. Уже около двери их нагоняет отец:              — Не бери в голову, — говорит он, а затем спрашивает: — Ты ведь правда счастлив?              — Очень.              Счастлив больше не скрываться, быть собой, позволять себе любить, несмотря на слова окружающих.              — Звони мне иногда, ладно? — отец неловко переминается с ноги на ногу и обращается к Хёнджину: — Ты кажешься хорошим. Заботьтесь друг о друге и не давайте демонам завладеть своим разумом. Я вот за Карин не уследил, — уголки его губ опускаются вниз. — Прости, Феликс, что не приглядел за твоей мамой.              Получается лишь грустно улыбнуться. Отец у него не такой помешанный на вере, да и к геям относится терпимо: не лезут к нему, и ладно. Но из-за слишком мягкого, пассивного характера он всегда делал то, что ему приказывала мать.              — Ты не пробовал свозить её к врачам? Кажется, она не в своём уме.              — Да как её свозишь, — разводит он руками. — Она ж скандал закатит, сам понимаешь.              Феликс понимает, но принять не в состоянии. Надо бы поговорить об этом с отцом Филиппом, вдруг он знает, куда можно обратиться и что вообще сделать.              — Присматривай за ней, — просит Феликс, поглядывая в сторону гостиной, откуда уже доносится голос матери, читающей очередную молитву.              — А вы друг за другом, — отец сжимает их плечи и, пожалуй, впервые искренне улыбается. — Я бы с удовольствием сходил на вашу свадьбу, но сам понимаешь. Присылайте фотографии, ладно? Хочу увидеть внуков.              Потирая нос, Феликс бубнит обещание не пропадать и делиться фотографиями со значимыми моментами. Обняв отца на прощание, Феликс под руку с Хëнджином покидает родительский дом. Они проходят по идеально выстриженному газону и садятся в машину, сохраняя молчание. Уже отъезжая, Феликс бросает последний взгляд на дом, который некогда был его, и машет рукой, прощаясь со своей семьёй и разрушенным детством. Созданная его матерью идеальная картинка остаëтся позади.              Хëнджин не спешит начинать разговор, по-видимому, давая Феликсу время прийти в себя. В голове на повторе крутится весь диалог с родителями, и слёзы вновь наполняют глаза. Феликс открывает окно машины — тëплый ветер размазывает влагу по лицу, в груди хоть и больно, но невероятно легко. Феликс чувствует себя таким свободным и честным перед самим собой, открыто заходясь в рыданиях. Он оплакивает больную мать, оплакивает маленького себя и те годы, что он потратил на ненависть. Зверь внутри тоже заходится воем, но не от боли — от скинутых оков. Когда кажется, что Феликс вот-вот забъëтся в истерике, Хëнджин останавливает машину на обочине.              Стрекот кузнечиков и звуки проезжающих мимо машин смешиваются со всхлипами и тихими подвываниями. Хëнджин отстëгивает ремень безопасности и тянется к Феликсу с объятиями — он прижимает его к себе, поглаживая по голове и нашëптывая на ухо слова поддержки. Чтобы быть ещё ближе, Феликс тоже отстëгивается, утыкаясь мокрым лицом в шею Хëнджина.              — Она причинила мне так много боли, это просто пиздец, — сдавленно говорит он. — Но я всё равно люблю её, и мне так жаль, что с ней это происходит. Я ненормальный, да?              — Ох, Феликс. Мы не выбираем родителей и не решаем, что нам чувствовать. Ты абсолютно нормальный, как и твои чувства.              Нормальный. Феликс — нормальный. Он впервые слышит это за тридцать три года своей жизни.              — Спасибо, что съездил со мной, — Феликс шмыгает носом. — И прости, что сначала тупил, я… Мне было тяжело сказать ей слово против.              — Знаю, всё в порядке.              Они проводят в объятиях несколько минут, пока слëзы Феликса наконец не останавливаются. Он чуть отстраняется, чтобы взглянуть на лицо Хëнджина и икает.              — Да блять, — бубнит он, вновь икая. — Какого хера вообще?              Хëнджин посмеивается, в уголках его глаз появляются мелкие морщинки: невозможно красивый, просто пиздец. Даже икота прекращается, когда Феликс засматривается на своего парня.              — К тебе домой? — спрашивает Хëнджин, поглаживая его пальцами по лицу. — Или можем заехать к моим? Тут как раз недалеко, а мама о тебе постоянно спрашивает.              Феликс ненадолго задумывается: до работы ещё шесть часов, так что, в принципе, они могут съездить на обед к родителям Хëнджина. Да и Феликс по ним, если честно, соскучился. Слишком уж тепло и уютно дома у семейства Хван, он будто бы восполняет там свои детские потребности в любви и одобрении родителей, которые были ему недоступны. Поэтому Феликс соглашается, после того как мягко целует Хëнджина. Они даже немного забываются, углубляя поцелуй и сталкиваясь языками — как же охуенно. Жаль, что Феликс так долго от этого отказывался, с парнями ему нравится определëнно больше.              — Давай съездим. Я тогда сразу на работу от них поеду, — говорит он, отрываясь от блядских губ.              — Только учти, что сегодня нас Йеджи не спасëт от расспросов, — хмыкает в ответ Хëнджин.              — Да как-нибудь переживëм, — отмахивается Феликс. — Хуже разговора с моими родителями уже ничего не будет, — он проводит рукой по лицу, где совсем недавно горели пощëчины, и смотрится в зеркало заднего вида — следов, к счастью, не осталось.              Хëнджин кивает, и они, пристегнувшись обратно, трогаются с места. Феликс кладëт ладонь на бедро Хëнджина и включает музыку — он во всё горло подпевает знакомым песням, чувствуя себя невероятно свободным. Наконец можно не притворяться, быть собой, наслаждаясь всеми красками жизни. И пусть его семья не смогла принять его отношения, Феликс делает широкий шаг, чтобы создать свою семью — с Хëнджином.              Они обязательно съедутся в ноябре, чтобы позже спонтанно расписаться в ратуше и отметить их брак после работы на пляже в кругу друзей, а спустя несколько лет поклясться перед Небесами в своей любви.              Но это всё будет потом, а сейчас Феликс высовывает руку в открытое окно машины, пока его волосы треплет тëплый летний ветер, и даëт себе обещание быть всегда честным перед самим собой.